Ti Odio - Я Ненавижу Тебя

Больничное крыло Хогвартса. 2 мая 1998 года, поздний вечер. Я не должна здесь находиться. Моё место — в Мэноре, где я должна выколачивать из министерских крыс смягчение приговора для Люциуса. Моё место — у постели Драко, целовать его лоб и клясться, что больше никто не посмеет причинить ему боль. Вместо этого я сижу на скрипучем стуле возле койки грязнокровки. Мадам Помфри посмотрела на меня, когда я вошла, но ничего не сказала. Все боятся леди Малфой. Это единственное, что у меня осталось — страх в чужих глазах. Потому что своё достоинство я растеряла по коридорам этой проклятой школы, когда бегала, выкрикивая имя сына. Грейнджер лежит с закрытыми глазами. Её лицо исцарапано, под левым глазом — огромный синяк цвета сливы. Волосы разметались по подушке, как корни дерева, которое никто не поливал. Уизли — слева от неё. Его рука в гипсе, рыжие ресницы дрожат во сне. Поттер — справа. Шрам, эта дурацкая метка героя, выглядывает из-под бинтов. Мерлин, как я ненавижу это лицо. Он разрушил всё: Тёмного Лорда, мою семью, мою веру. Я смотрела, как он падает замертво в Запретном лесу, и единственное, что я чувствовала — облегчение. Не потому, что он победил. Потому что он освободил меня от лжи. Но ненависть к Поттеру — это ровная, понятная ненависть. Как к стихийному бедствию. Как к землетрясению. А ненависть к Грейнджер... Она другая. Я замечаю это ещё до того, как моя рука тянется к её волосам. Я замечала это пять лет назад, на суде в Министерстве, где Драко пришлось давать показания после того, как эта выскочка ударила его. Она стояла такая прямая, такая наглая в своей мантии, с палочкой наперевес, и я подумала: «У этой девчонки нет страха. Совсем. Даже у меня есть страх, а у неё — нет». Тогда я назвала это наглостью. Потом, в Мэноре, когда Беллатриса склонилась над ней с ножом, я смотрела в её глаза. Я ждала слёз, мольбы, обещаний. Вместо этого Грейнджер смотрела на меня. Прямо. Сквозь боль. Сквозь унижение. И я отвела взгляд первой. Я — Нарцисса Малфой — отвела взгляд от грязнокровки. Моя рука касается её волос. Они мягче, чем я представляла. Я представляла паклю, мочалку, что-то оскорбительное. Но это просто волосы. Живые, тёплые, чуть влажные у корней. Мои пальцы скользят по прядям, и я не могу остановиться. — Я ненавижу тебя, — шепчу я. Потому что ты не боишься меня. Потому что ты никогда не боялась. Потому что, когда ты смотрела на меня в Мэноре, я почувствовала себя не леди Малфой, а просто женщиной в дорогом платье, под которым бьётся такое же глупое сердце. — Я ненавижу тебя, — повторяю громче. Потому что ты умнее меня. Потому что ты читала книги, которых нет в нашей библиотеке. Потому что Драко рассказывал, как ты заколдовала Пожирателей Смерти в Министерстве, и я испытала гордость. Гордость за чужую девчонку. Это отвратительно. Я глажу её. Снова. Снова. Рядом стонет Уизли, и я вздрагиваю. Рыжий. О, этот рыжий. Он стоит между мной и ей. Он целовал её, наверное. Этими толстыми губами. Эта мысль вызывает во мне тошноту, такую физическую, что я хочу отвернуться. Но я не отрываю взгляда от её лица. «Ты могла бы быть моей дочерью», — думаю я. Нет. Не так. «Ты могла бы быть моей». И тут же пугаюсь собственной мысли. Я резко убираю руку, встаю. Стул отъезжает с мерзким скрипом. Миссис Уизли, которая дежурит в углу, поднимает голову, и я прожигаю её взглядом, чтобы не смела ничего спрашивать. — Мама? — Драко открывает глаза. Он бледен, под глазами круги, как у старика. Мой мальчик. — Я здесь, мой лебедь, — я подхожу к нему, беру его холодные пальцы в свои. — Спи. Я никуда не уйду. Он закрывает глаза, и я остаюсь с ним. Но всё внутри меня тянется назад, к той койке. К волосам, которые пахнут дымом и, кажется, корицей. Это пройдёт, — говорю я себе. Это просто нервное. После войны все становятся сентиментальными дурами. Три дня спустя. Малфой-мэнор. Я не могу спать. Не потому, что постель пуста. Люциус не был хорошим мужем последние годы — только титулом и цепями. Я скучаю по нему так же, как по своей дебютной бальной туфельке — красиво, но не жизненно. Я не могу спать, потому что каждую ночь я закрываю глаза и вижу её лицо. А потом я чувствую. Это начинается как зуд под рёбрами. Лёгкое магическое беспокойство, словно кто-то зовёт меня по имени. Я думала — последствия боя, повреждённые артефакты в поместье. Но прошлой ночью я взяла палочку. Не для того, чтобы колдовать. Просто держать. И мир перевернулся. Я ощутила её. Грейнджер. Она дышала. Я чувствовала, как воздух входит в её лёгкие, как сердце стучит — спокойно, ровно, как у спящего зверя. И её магия. Боже, её магия — она не как у остальных. У чистокровных она течёт в жилах, как старый бренди, густая и предсказуемая. У Грейнджер — это золотая молния, дикая, незапятнанная. И в ту ночь я поняла: она знает. Она чувствует меня так же, как я её. Её магия коснулась моего запястья, и это было как укол иглы — сладкий, острый, невыносимый. Я уронила палочку. — Грейнджер, — прошептала я в темноту. — Ты должна была остаться в коме. Ты должна была забыть. Она не забыла. И сейчас, в третий час ночи, я сижу в своей гостиной перед камином, смотрю на осколки разбитого зеркала и позволяю себе правду. Я всегда знала её имя. Я слышала его в первый раз от Драко — как оскорбление, как плевок. «Грейнджер, грязнокровка, умница не по статусу». Но потом я начала слушать. На балах Слизнорта, на которых я не должна была присутствовать, но присутствовала. Она говорила о магических теориях, о которых профессора отзывались с уважением. Она смеялась — звонко, заразительно. Я смотрела на неё из-за веера и думала: «Какая досада, что она родилась не в нашей среде». Потом я думала: «Какая досада, что ей не шестнадцать лет». А потом я перестала думать. Просто смотрела. Я ненавижу Гарри Поттера за то, что он символ моего поражения. Я ненавижу Рональда Уизли за то, что он дышит одним воздухом с ней. Я ненавижу весь их золотой трио за то, что они сделали с моей семьёй. Но Гермиону Грейнджер я ненавижу за то, что она заставила меня захотеть. Захотеть того, что мне не принадлежит. Захотеть её. Она подросток, ради Мерлина. Ей едва за восемнадцать. У неё вся жизнь впереди — с каким-нибудь рыжим идиотом, с кучей таких же грязнокровных детей, с карьерой, которая затмит любого чистокровного. У меня же — развалины поместья, муж в Азкабане, сын с травмой на всю жизнь и возраст, когда женщины вяжут носки и делают вид, что ничего не чувствуют. Но я чувствую. И когда завтра утром я снова надену своё ледяное лицо и поеду в Хогвартс навещать Драко, я снова подойду к её койке. Я снова прикоснусь к её волосам. Я снова прошепчу «я ненавижу тебя». И это будет ложь. Самая сладкая ложь в моей жизни. Она откроет глаза — я знаю, что откроет. И посмотрит на меня. Прямо. Сквозь всё. И что я скажу тогда? Я скажу правду. Но не сегодня. Сегодня я просто сижу в темноте, обнимаю своё разбитое зеркало и позволяю себе любить её одну единственную ночь. Без свидетелей. Без последствий. Стекло врезается в ладонь. Я смотрю на кровь — такую красную, такую живую. — Гермиона, — шепчу я в первый раз. Без фамилии. Без ненависти. И мир не рухнул. Но я знаю — рухнет. Скоро. *** Сцена. Ночь в Малфой-мэноре. Библиотека. Я зажигаю свечи дрожащей рукой. Она стоит у книжного шкафа — моя Грейнджер. Моя. Какое страшное, непозволительное слово. Ей не место здесь, в этой комнате, где предки Малфоев смотрят с портретов и кривят рты. Но она пришла сама. Стук в парадную дверь в час, когда приличные женщины спят. — Зачем? — спросила я, впуская её. — Вы знаете зачем, леди Малфой, — ответила она. Без страха. Без улыбки. Теперь мы стоим в полутьме. Она поворачивается. Её волосы сегодня влажные — только что из душа. Без формы, без мантии. Простая белая рубашка, джинсы. Я смотрю на её ключицы и чувствую, как у меня пересыхает в горле. — Ты не должна была приходить, — говорю я, но не двигаюсь с места. — Вы не должны были гладить меня по волосам в больнице, — отвечает она. Я делаю шаг вперёд. Она не отступает. — Это была ошибка. — Ложь. Я замираю. Никто никогда не называл меня лгуньей в лицо. Никто, кроме неё. И это бесит. И это заводит так, что я сжимаю пальцы в кулак, чтобы не коснуться её. — Чего ты хочешь, Грейнджер? — мой голос низкий, почти шипение. Она поднимает подбородок. В её глазах — вызов, но под вызовом дрожит что-то ещё. Что-то, что я боюсь назвать. — Того же, чего хотите вы, леди Малфой. — Она делает паузу. — Чтобы всё кончилось. Или чтобы только началось. Я не выдерживаю. Мои руки хватают её за плечи — резко, почти грубо. Я прижимаю её спиной к книжному шкафу. Тома падают на пол, глухие удары, запах старой кожи и пыли. Она не сопротивляется. Её грудь вздымается, и я вижу, как бьётся жилка на её шее. — Ты даже не представляешь, — шепчу я, — как сильно я ненавижу себя за то, что хочу тебя. — Тогда перестань ненавидеть, — выдыхает она. И целует меня первой. Её губы тёплые, чуть солёные, отчаянные. Она не умеет целоваться по-чистокровному — жеманно, с намёками. Она вгрызается, кусает, просит. И я отвечаю. Я запускаю пальцы в её волосы — наконец-то без притворства. Сжимаю пряди так, что она тихо стонет мне в рот. Этот звук — запретный, постыдный — разрывает во мне последнюю плотину. — Тише, — шепчу я, отрываясь от её губ. — Стены Мэнора слышат. — Пусть слышат, — говорит она, и её руки скользят под мой халат. Моя кожа горит под её пальцами. У неё ладони шершавые — от палочки, от зелий, от жизни, которой я не жила. Она гладит мой живот, поднимается выше, и я забываю, как дышать. — Гермиона, — впервые по имени. Срыв. Она замирает. Смотрит на меня — снизу вверх, хотя мы одного роста. В её глазах что-то вспыхивает. Не торжество. Благоговение. — Скажи ещё раз, — просит она. Я не могу. Слишком много. Вместо этого я толкаю её на диван — широкий, бархатный, тот самый, на котором Люциус принимал министров. Она падает на спину, волосы разлетаются, рубашка задирается, открывая полоску живота. Я нависаю над ней. В полумраке она похожа на девушку с картин Возрождения — грешную, святую, мою. — Ты не представляешь, — говорю я, проводя носом по её шее, вдыхая запах мыла, корицы и страха, — сколько ночей я лежала и представляла это. — Покажи, — шепчет она. И я показываю. Я целую её шею — долго, со вкусом, оставляя следы, которые спрячет воротник. Она выгибается, и её бедра прижимаются ко мне, и я чувствую, как она горяча даже через ткань. Мои пальцы расстёгивают пуговицы рубашки — одну за другой, медленно, как будто это ритуал. — Вы дрожите, — замечает она. — Это холодно в Мэноре, — лгу я. Она смеётся — тихо, горько-сладко. А потом перехватывает инициативу. Я и не замечаю, как она меняется местами: теперь я лежу на диване, а она сверху, и её волосы падают на моё лицо, щекочут, дразнят. — Моя очередь, — говорит она и целует меня в уголок губ, в подбородок, в яремную ямку. Я закрываю глаза. Это слишком. Она слишком. Я — Нарцисса Малфой — лежу с закрытыми глазами и позволяю грязнокровке делать со мной что угодно. — Ты ненавидишь меня? — вдруг спрашивает она, останавливаясь. Я открываю глаза. Её лицо в двух дюймах от моего. Серьёзное, почти испуганное. — Безумно, — отвечаю я. — Хорошо, — она улыбается, и в этой улыбке нет ни капли зла. — Потому что я тоже ненавижу тебя. И мы снова целуемся. Глубоко. До хруста в челюстях. Её рука скользит вниз по моему телу, и когда она касается меня там, где никто не касался годы, я выгибаюсь дугой и кусаю собственную ладонь, чтобы не закричать. — Гермиона, — стону я. — Я здесь, — отвечает она. — Я здесь. И в этом «здесь» — всё. Падение рода Малфоев. Конец крови и чистоты. Начало чего-то такого, чего не предскажет ни один гороскоп. Потом мы лежим на полу среди упавших книг. Её голова у меня на плече. Моя рука перебирает её волосы — уже не тайком, а открыто. — Что теперь? — спрашивает она. — Теперь, — говорю я, — ты уйдёшь до рассвета. А я сделаю вид, что ничего не было. — А на самом деле? Я поворачиваю голову, целую её в макушку. — А на самом деле я буду ждать следующей ночи. Она засыпает у меня на груди. А я смотрю на портреты предков. Они отвернулись. Все до одного. Я улыбаюсь. Впервые за много лет.