Утро. Малфой-мэнор. Библиотека.

Серый рассвет пробивается сквозь высокие окна. В Мэноре тихо — только потрескивает догорающий камин и дыхание девушки, спящей на моём плече. Гермиона. Я смотрю на неё и не верю, что это реальность. Её ресницы дрожат во сне, губы приоткрыты, на щеке — след от пуговицы моей рубашки, в которой она уснула. Моя рубашка. На ней. Это почти непристойно — как она выглядит в ней, такая юная, растрёпанная. Я должна разбудить её. Должна выгнать до рассвета, как и планировала. Должна надеть ледяную маску и сделать вид, что этой ночи не было. Вместо этого я наклоняюсь и целую её плечо. — М-м-м, — она улыбается во сне и поворачивается ко мне, инстинктивно прижимаясь. Моё сердце пропускает удар. Сколько лет никто не прижимался ко мне по утрам? Люциус всегда спал в своей спальне. А до него… до него не было никого. Я провожу носом по её шее. Она пахнет мной и корицей. Это пьянит. — Просыпайся, Грейнджер, — шепчу я ей в ухо. Она открывает глаза — карие, тёплые, затуманенные сном. А потом видит, как близко моё лицо, и её зрачки расширяются. — Нарцисса, — выдыхает она. Без «леди», без «миссис Малфой». Просто моё имя. — Ты должна уйти, — говорю я. — Знаю. — Но я не хочу тебя отпускать. Она молчит. Её рука поднимается и касается моей щеки — осторожно, будто я хрустальная. — Тогда не отпускай, — отвечает она. Это всё, что мне нужно. Я целую её. Не так, как ночью — отчаянно, голодно. Медленно. Смакуя. Она отвечает, и её пальцы зарываются в мои волосы, распущенные по плечам. Мы целуемся долго, пока воздух не заканчивается. Я отстраняюсь и смотрю на неё сверху вниз. Она лежит на спине, волосы разметались по бархату дивана, рубашка задралась, открывая край трусиков — простых, белых, смешных. — Ты в трусиках, — замечаю я. — Я их надела, пока ты спала, — она смущается и тянет рубашку вниз. Я перехватываю её руку. — Не надо. Я медленно расстёгиваю оставшиеся пуговицы. Рубашка распахивается. Её грудь — маленькая, твёрдая, с розовыми сосками, которые уже затвердели от прохлады или от моего взгляда. — Ты красивая, — говорю я, и это правда. Она краснеет. Гермиона Грейнджер, которая смотрела смерти в глаза без страха, краснеет от комплимента. — Леди Малфой… — Нарцисса, — поправляю я. — Сегодня я просто Нарцисса. Я наклоняюсь и целую её грудь — сначала одну, потом другую. Нежно, почти благоговейно. Она выдыхает и запрокидывает голову, открывая шею. — Можно? — шепчу я, касаясь губами её соска. — Да, — выдыхает она. Я беру сосок в рот, слегка прикусываю — достаточно, чтобы она ахнула, но не больно. Она выгибается мне навстречу, и я чувствую, как её бедро прижимается к моему животу. Она хочет большего. — Скажи, если будет неприятно, — говорю я, опуская руку ниже, к её животу. — Не будет. Мои пальцы скользят под резинку трусиков. Она влажная — очень. Я глажу её сквозь ткань, медленно, круговыми движениями, и она кусает губу, чтобы не застонать. — Не сдерживайся, — шепчу я. — В Мэноре хорошая звукоизоляция. Она смеётся — нервно, счастливо. А потом сама отодвигает трусики в сторону, открываясь мне. — Я хочу тебя, — говорит она. — Не останавливайся. И я не останавливаюсь. Я касаюсь её пальцем — одним, самым кончиком, дразня. Она влажная и горячая, и моя рука дрожит от желания. Я вхожу в неё медленно, чувствуя, как её тело принимает меня, как мышцы сжимаются вокруг моего пальца. — Ещё, — просит она. Я добавляю второй. Она вскрикивает — тихо, прикусывая моё плечо. Это больно? Я замираю. — Всё в порядке? — спрашиваю я. — Да. Просто… давно не было. Я медленно двигаю пальцами внутри неё, изучая, находя ритм. Она стонет мне в шею, её бёдра двигаются навстречу, и я чувствую, как она приближается к краю. — Посмотри на меня, — прошу я. Она открывает глаза. В них — доверие. Чистое, незаслуженное доверие. И это разбивает мне сердце. Я ускоряю темп, и она кончает с моим именем на губах — тихо, почти беззвучно, судорожно прижимаясь ко мне. Мы лежим в тишине. Её голова у меня на груди. Мои пальцы перебирают её волосы. — Рон, — вдруг говорит она. Я замираю. — Знаю, — отвечаю я. — Ты говорила. — Я не знаю, что делать, — её голос дрожит. — Ты будешь с ним, — говорю я ровно, пряча боль. — Ты молодая, у тебя вся жизнь впереди. А я… старая женщина с разрушенным поместьем и мужем в тюрьме. — Ты не старая. — Для тебя — старая. Она садится, смотрит на меня. Её глаза блестят от слёз. — А если я не хочу его? Если я хочу тебя? Я закрываю глаза. Это слишком. — Тогда тебе придётся смириться с тем, что я — чудовище, которое разрушит твою жизнь. — А если я готова? Я открываю глаза. Она не шутит. — Иди, Гермиона, — говорю я мягко, но твёрдо. — Подумай. Если через неделю ты всё ещё захочешь прийти… я не закрою дверь. Она не двигается. — Пожалуйста, — шепчу я. — Не усложняй. Она встаёт. Находит свои джинсы, надевает их. Мою рубашку оставляет на диване — нарочно, я знаю. — Через неделю, — говорит она у двери. — В восемь вечера. И аппарирует. Я остаюсь одна. Беру её рубашку, прижимаю к лицу. Пахнет ею. — Что ты со мной делаешь, девочка, — шепчу я в пустоту. Но внутри — не боль. Надежда. Глупая, непозволительная надежда. *** Неделя. Малфой-мэнор. Я ждала. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Я считала их, как узник считает камешки в стене камеры. Каждое утро я просыпалась и трогала пустую подушку рядом — там, где пахло корицей. Но запах выветрился уже на второй день. Осталась только моя рубашка, которую она забыла. Я не стирала её. Я спала в ней две ночи, пока не поняла, как это жалко. На третий день я велела эльфу сжечь рубашку. На четвёртый — достала её из камина, обгоревшую по краям, и спрятала в нижний ящик комода. На пятый день пришла сова. Я узнала её почерк сразу — аккуратный, наклонный, с идеальными буквами. Внутри было всего три строчки: «Леди Малфой. Простите. На этой неделе очень много работы в Министерстве. Я не смогу прийти. Г. Грейнджер» «Леди Малфой». После того, как она называла меня Нарциссой. После того, как кончала с моим именем на губах. Я сожгла письмо. Пепел упал на мраморный пол, и я смотрела на него, пока он не остыл. Работа, — подумала я. — Работа, конечно. Я не поверила ни на секунду. Шестой день. Ежедневный пророк. Я не выписываю эту жёлтую газету. Но в Мэнор она приходит автоматически — на имя Люциуса. Обычно я отправляю её в камин. Но в тот день я ждала завтрака, и моя рука потянулась к свежему номеру сама. Первая полоса. Я не сразу поняла, что вижу. Колдография двигалась — Рональд Уизли, рыжий и веснушчатый, стоял на одном колене перед Гермионой Грейнджер. В его руке была открытая бархатная коробочка. В её глазах слезы. Она смеялась. Она кивала. Она протягивала ему левую руку, и он надевал кольцо. Я смотрела на это снова и снова. Колдография зацикливалась каждые пять секунд: он встаёт на колено, она кивает, он надевает кольцо. Он встаёт на колено, она кивает, он надевает кольцо. Работа, — усмехнулась я вслух. — У неё действительно много работы. Выбирает платье для свадьбы. Заголовок кричал: «СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ ВОЙНЫ: РОНАЛЬД УИЗЛИ СДЕЛАЛ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ГЕРМИОНЕ ГРЕЙНДЖЕР» Ниже — интервью с матерью Уизли. «Мы так рады, — говорила толстая женщина. — Гермиона всегда была нам как дочь». Как дочь. А я хотела её совсем не как дочь. Я скомкала газету. Мои пальцы побелели на перегибах бумаги. Комок полетел в стену, но не долетел — рассыпался на листы, которые разлетелись по полу. Я сидела в гостиной, среди осколков зеркала и газетных обрывков, и смотрела в пустой камин. Слёзы пришли не сразу. Сначала — пустота. Потом — жжение в груди. А потом они потекли — тихо, без всхлипов. Я не позволяю себе плакать громко. Леди Малфой не рыдают. Но слёзы падали на бархат дивана — того самого, на котором она лежала. — Дура, — прошептала я. — Какая же я дура. Я поверила, что подросток может выбрать меня. Женщину с седыми прядями, с разрушенной репутацией, с мужем-пожирателем смерти. Вместо ровесника, героя войны, улыбчивого рыжего идиота, который подарит ей дом с садом и кучу рыжих детей. Я представила их свадьбу. Белое платье. Её волосы, уложенные в причёску — впервые в жизни. Уизли в мантии, который будет смотреть на неё с обожанием. И что я могла дать ей взамен? Тайные встречи в Мэноре под портретами предков, которые отворачиваются? Позор? Угрозы от бывших союзников? Я подняла с пола один лист. Колдография продолжала свой бесконечный танец. Её лицо — счастливое, сияющее. Я коснулась пальцем её щеки на бумаге. — Я ненавижу тебя, Гермиона Грейнджер, — прошептала я. — За то, что заставила меня поверить. В дверь постучали. — Мама? — голос Драко. — Ты там как? Я вытерла лицо рукавом. Встала. Поправила платье. Надела маску. — Войди, мой лебедь. Драко вошёл, увидел газетные обрывки, разбитое зеркало. Ничего не спросил. Просто сел рядом и взял меня за руку. — Всё будет хорошо, мама, — сказал он. Я кивнула, глядя в пустой камин. Нет, не будет. Но он не должен этого знать. Ночь того же дня. Я сидела в спальне при свете одной свечи. Передо мной стоял бокал огневиски — мой первый за много лет. Я смотрела на свою левую руку. Там, где когда-то была Тёмная метка (мужа, не моя — я никогда не носила её). И думала о кольце на её руке. Я могла бы разрушить их счастье. Одно письмо в «Ведьминскую неделю» — и вся магическая Британия узнала бы, что невеста Уизли провела ночь в постели леди Малфой. Но я не сделаю этого. Потому что, ненавидя её, я всё ещё люблю. И потому что я — леди Малфой. А леди Малфой не опускаются до мести грязнокровке, которую они… которую я… Я не могу даже дописать эту мысль. Я опрокинула бокал. Огневиски обожгло горло. Завтра я проснусь. Надену чёрное платье. Поеду в Министерство выбивать смягчение приговора для Люциуса. Буду улыбаться тем, кого презираю. И ни одна живая душа не узнает, что где-то глубоко, под корсетом и фамильной гордостью, у меня осталась маленькая девочка, которая верила, что Гермиона Грейнджер придёт. Она не пришла. Но я всё равно не закрою дверь. Потому что надежда — самая глупая и самая стойкая из всех болезней.