Глава 7. Голодная кровь

***

Запах железа, пота и дикого мирта стоял в комнате такой густой и тяжёлый, что воздух казался почти осязаемым. Амен методично, без лишних движений уничтожал следы того, что произошло на каменном полу. Окровавленный кусок ткани полетел прямо в раскаленные угли жаровни, мгновенно вспыхнув желтым пламенем. Медвежьи шкуры, смятые и влажные, северянин отшвырнул ногой в темный угол. Эвтида сидела на краю жесткой деревянной кровати. Ее руки дрожали так сильно, что она едва могла удержать на плечах тяжелый изумрудно-черный бархат. Задняя шнуровка платья была безжалостно распорота кинжалом Амена от самых ключиц до поясницы. Надеть его должным образом было невозможно. Эва прижала жесткую ткань к груди, пряча под ней разорванный белый лен нижней сорочки. Северянин подошел к ней. Он не произнес ни слова, лишь поднял с пола свой необъятный темный плащ, подбитый мехом, и плотно укутал ее плечи, скрывая зияющую прореху на спине и пятна на подоле. Тяжесть этой грубой шерсти, пропитанной его запахом, придавила Эву, но странным образом дала иллюзию защиты. Девушка подняла на него светло-зеленые глаза. В них больше не было мутной пелены предсмертного бреда. Там горела лихорадочная, острая ясность выжившей. Амен коротко кивнул. Их безмолвный договор был скреплен. Он развернулся, подошел к массивной дубовой двери и с лязгом отодвинул железный засов. Створка едва успела открыться, как в покои буквально ворвался лорд ди Мефрис. Правитель Юга оттолкнул плечом Каэлана, стоявшего в дозоре. Следом за лордом в комнату скользнул Ливий. Лицо лекаря оставалось непроницаемым, но его цепкие карие глаза мгновенно просканировали пространство: раскаленную жаровню, мрачного командира наемников и девушку, сидящую на постели. — Эвтида! — голос старика сорвался на хриплый, надрывный крик. Ди Мефрис бросился к кровати и рухнул на колени прямо на жесткий камень. Он протянул трясущиеся руки к лицу дочери, не смея прикоснуться, словно боялся, что она рассыплется пеплом. Ее кожа больше не была серой. Смуглый цвет вернулся, щеки горели нездоровым, ярким румянцем, а грудь тяжело, но ровно вздымалась. Никакого белого пара изо рта. Она дышала. Она была жива. — Боги милосердные… — по щекам правителя Илиоса покатились слезы, теряясь в глубоких морщинах. — Ты горишь… Ты дышишь… Но радость лорда длилась лишь секунду. Присмотревшись, он увидел искаженное болью лицо дочери. Ее искусанные до крови губы. Залегшие под глазами глубокие тени. Эва выглядела так, словно ее переехала груженая повозка. Она сжимала края чужого северного плаща побелевшими пальцами, а ее тело била мелкая, остаточная дрожь. — Что он с тобой сделал? — ди Мефрис резко обернулся к Амену. В глазах старика вспыхнул гнев. Его взгляд упал на отброшенный кинжал, на капли воды вокруг остывшей бадьи. — Почему на тебе плащ этого дикаря?! Говори! Амен стоял у стены, скрестив огромные руки на груди. Его ледяные голубые глаза смотрели на лорда с абсолютным, подавляющим равнодушием. Он не собирался оправдываться. Слова произнесла Эвтида. — Он спас мне жизнь, отец, — ее голос прозвучал надтреснуто, как стекло, по которому ударили камнем, но тон был непререкаемо властным. Ди Мефрис замер, возвращая взгляд к дочери. Ливий, стоявший в тени, сделал бесшумный шаг ближе, превратившись в слух. Лекарь знал, что вода не согрела ее, и теперь ему было жизненно необходимо понять, как именно северянину удалось протолкнуть свой огонь в ее кровеносную систему. — Холод Чащи сковал мое сердце, — Эва смотрела прямо в глаза отцу, и эта ложь лилась с ее губ гладко, пропитанная искренней, пережитой болью. — Вода была бесполезна. Я умирала. И тогда командир Воронов дал мне свою кровь. Лорд побледнел, инстинктивно отшатнувшись. Пить человеческую кровь на Юге считалось черным колдовством, грязной ересью, достойной костра. — Я проглотила это пламя, — Эва судорожно вздохнула, и по ее телу пробежала настоящая дрожь от воспоминаний о том, что последовало за этим. — Но эта кровь… это чистая кислота. Как только она смешалась с мертвым льдом внутри меня, начался кошмар. Она заставила свой голос сорваться на болезненный шепот. — Мое тело выгнуло дугой. Судороги были такими сильными, что я не могла дышать. Мышцы сокращались сами по себе, ломая меня изнутри. Мне казалось, что в мои вены залили расплавленный свинец. Моя собственная плоть рвалась от этих спазмов. Из-за боли я не помню, как оказалась на полу… Мое платье разорвалось, когда я билась в лихорадке. И… — она сделала паузу, позволив слезе скатиться по смуглой щеке, — из-за мышечных разрывов у меня открылось кровотечение. Мое лоно… оно пострадало от внутренних спазмов. Ди Мефрис в ужасе закрыл рот рукой. Картина, нарисованная Эвтидой, была чудовищной, но она идеально объясняла всё: и ее растерзанный вид, и возможное наличие крови на бедрах, и утрату невинности, которую скрыть перед замужеством было бы невозможно. Ливий, обладавший поистине гениальным умом, мгновенно уловил правила этой кровавой игры. Алхимик понял, что именно произошло на самом деле, но его задачей было защитить эту ложь перед лицом лорда, чтобы спасти результаты своего уникального «эксперимента». Лекарь выступил вперед, мягко оттесняя оцепеневшего правителя. — Позвольте, мой лорд, — Ливий склонился над Эвтидой. Он не стал снимать перчатки. Лекарь аккуратно приложил два пальца к ее шее. Под смуглой кожей бился сильный, мощный пульс. И внутри этого пульса Ливий явственно ощутил чужеродный, хищный ритм мутации, который вплелся в ее южную кровь. Алхимик убрал руку и повернулся к ди Мефрису с глубоким, скорбным поклоном. — Слова госпожи правдивы, мой лорд. Это классический алхимический шок, — голос Ливия звучал ровно и авторитетно, отсекая любые сомнения. — Кровь северянина по своей природе каустична. Столкнувшись с хтоническим морозом, она вызвала цепную реакцию. Резкое расширение вымороженных сосудов всегда сопровождается дикими судорогами. Лекарь выдержал паузу, позволив страшным словам осесть в разуме старика. — Огонь выжег лед, но нанес тяжелые травмы внутренним органам. Мускулатура таза и бедер перенесла катастрофическое перенапряжение, что привело к разрывам тканей и кровотечению. Наследница чиста помыслами, мой лорд, но ее тело понесло урон. Процесс исцеления будет долгим. Лорд ди Мефрис тяжело осел, опираясь рукой о край кровати. Его глаза были пустыми. Наследница была жива, но ее ценность на политической арене только что рухнула. Выдавать замуж изувеченную девушку — позор, но мертвая дочь была еще худшим исходом. — Я забираю ее, — глухо прохрипел старик, пытаясь подняться. — Во внутренние покои. Я прикажу растопить все печи в Цитадели. Служанки позаботятся о ней… — Это убьет ее, — голос Амена разрезал воздух, как удар плети. Северянин оторвался от стены и шагнул в центр комнаты. Его тень накрыла лорда. — Воздух на верхних ярусах все еще отравлен Чащей, — процедил командир Воронов, и его ледяные глаза не моргали. — Ее кровь нестабильна. Любой сквозняк, любой остаточный холод в камне спровоцирует возвращение болезни. Одно переохлаждение — и ее сердце остановится. И тогда никакая кровь ее уже не спасет. Ди Мефрис вскинулся, его лицо побагровело. — Она не останется жить в казармах, среди наемного сброда! Я не позволю! — Мой лорд, командир прав, — Ливий снова встал между ними, выступая голосом холодного рассудка. — Транспортировка сейчас фатальна. Ей нужен непрерывный, абсолютный жар и покой. Казармы вырублены в монолите, здесь нет окон и сквозняков. Ливий повернулся к Амену. — Госпоже нужны собственные покои. Изолированные. С жаровнями, которые не будут гаснуть ни на мгновение. — В конце этой галереи есть смежная комната. Там глухой камень, — жестко ответил Амен. — Никто из моих людей не посмеет туда сунуться. Она будет под моей личной охраной. Еду и воду будет приносить только этот лекарь. Больше никто. Ди Мефрис переводил затравленный взгляд с алхимика на северного гиганта. Он был правителем всего Юга, но в этой душной, пропахшей кровью каменной коробке у него не осталось ни капли власти. Искаженные за стенами замка забрали его силу, а эти двое только что забрали его дочь. — Я пришлю Лейлу… — слабо попытался возразить старик. — Никаких служанок, — отрезал Амен. — Слуги болтают. Если вы хотите, чтобы Илиос узнал о том, что ваша дочь пила кровь изгнанника и корчилась в судорогах — отправляйте сюда свою прислугу. Ловушка захлопнулась. Гордость Дома не могла допустить таких слухов. Лорд ди Мефрис медленно кивнул, словно постарев за эти минуты на десять лет. Он в последний раз посмотрел на Эвтиду, укутанную в чужой плащ, и поплелся к выходу. Его шаги были шаткими, как у пьяного. Когда Ливий вышел следом за ним, плотно прикрыв тяжелую дверь, в комнате снова повисла звенящая тишина. Амен и Эва остались одни. Спектакль был отыгран блестяще. Никто не узнает правды. Но оба они отчетливо понимали: ложь, которую они только что создали, была лишь ширмой.

***

Новая комната находилась в самом конце глухой галереи нижнего яруса, дверь в дверь с покоями командира Северных Воронов. Это был каменный мешок, лишенный даже крошечных вентиляционных отдушин под потолком, через которые мог бы проникнуть туман Чащи. Спустя час после ухода ди Мефриса коридор огласился натужным кряхтением и шарканьем шагов. Двое южных стражников, бледные от страха перед окружающими их наемниками, с трудом волокли по каменным плитам массивный кедровый сундук, окованный медью. Следом за ними слуга с трясущимися руками нес высокое ростовое зеркало в тяжелой бронзовой оправе и несколько резных шкатулок с маслами. Амен стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и молча наблюдал за этой процессией. Его ледяные голубые глаза скользнули по золоченой резьбе сундука, по флаконам из цветного стекла, которые жалобно звякали в руках слуги. На губах северянина появилась кривая, едва заметная ухмылка. Он медленно покачал головой. Южане оставались верны себе даже на краю гибели. Смерть стояла у ворот, Искаженные вымораживали верхние этажи, а они тащили в сырые казармы зеркала и духи, словно собирались устраивать здесь светский прием. Это было абсурдно, нелепо, но в то же время эта глупая привязанность к роскоши была неотъемлемой частью той самой южной породы, которая теперь текла по его собственным венам. Стражники внесли вещи в комнату, стараясь не смотреть ни на Амена, ни на тяжело дышащую на кровати наследницу, и поспешно ретировались, словно спасались от чумы. В центре комнаты уже стояла широкая деревянная бадья, от которой поднимались густые клубы пара. Наемники принесли кипяток из нижних кухонь, но на этот раз вода была чистой, предназначенной не для выжигания льда, а для смывания крови и пота. Ливий стоял у бадьи, методично растирая в ладонях пучок сухой полыни и чабреца. Алхимик бросил измельченные травы в горячую воду, и по комнате поплыл густой, пряный аромат. — Командир, — Ливий не повернул головы, но его голос прозвучал с намеком. — Девушке нужно раздеться. И мне нужно осмотреть ее пульс. Амен смерил лекаря долгим, нечитаемым взглядом. Ихор под его кожей глухо заворчал, реагируя на присутствие чужого мужчины рядом с ней, но контроль пока держался. Наемник молча оттолкнулся от косяка, вышел в коридор и притворил за собой тяжелую створку, оставив их одних. Эвтида сидела на краю постели, кутаясь в чужой темный плащ. Ее тело все еще ныло, мышцы болели от колоссального перенапряжения, а внизу живота тянуло тупой, ноющей болью — физическим напоминанием о том, что произошло. Ливий подошел к ней. Лекарь снял перчатку и профессиональным, точным жестом прижал пальцы к ее запястью. Тишина в комнате нарушалась лишь плеском воды и потрескиванием дров в жаровне. Светло-зеленые глаза Эвы смотрели на лицо алхимика, пытаясь прочесть его мысли. Брови Ливия медленно поползли вверх. Пульс наследницы больше не был нитевидным или затухающим. Он бился сильно, ровно, но ритм был чужим. Он был слишком быстрым для находящегося в покое человека. Кровь бежала по ее венам с пугающей скоростью, словно тело находилось в состоянии постоянного, непрекращающегося возбуждения. Ливий физически ощущал вибрацию чужеродной, агрессивной энергии, которая теперь циркулировала в ее кровеносной системе. Огонь Севера укоренился в ней. Алхимик убрал руку и достал из сумки небольшой фиал с прозрачной жидкостью. — Это настойка из коры белой ивы, госпожа. Она снимет мышечный спазм и уберет внешнюю боль, — Ливий поставил флакон на край бадьи и посмотрел Эвтиде прямо в глаза. В его карем взгляде читалось абсолютное понимание того, с чем они столкнулись. — Но она не утолит тот голод, который скоро проснется. Пламя, которое вас спасло, требует топлива. Оно сожгло лед, но теперь оно начнет сжигать вас, если его не подпитывать. Лекарь почтительно поклонился. — Вода горячая. Я буду за дверью. Когда Ливий вышел, Эва осталась одна. Она медленно поднялась на ноги. Колени слегка дрожали. Пальцы расстегнули фибулу, и тяжелый плащ Амена соскользнул на пол. Следом полетели остатки разорванного белого льна. Она подошла к бронзовому зеркалу, присланному отцом. Из начищенной поверхности на нее смотрела совершенно другая женщина. Внешне она осталась прежней — те же смуглые изгибы, те же длинные темные волосы. Но кожа словно светилась изнутри скрытым жаром, а в светло-зеленых глазах появилась дикая, хищная искра, которой там никогда не было. Эва опустила взгляд на свой плоский живот. Черной паутины отравленных вен больше не было. Кожа была чистой, но стоило ей приложить ладонь к низу живота, как она почувствовала там горячую, непрерывную пульсацию. Симбиот проснулся. Она перешагнула через край бадьи и опустилась в горячую, пахнущую травами воду. Жар охватил тело, расслабляя ноющие мышцы. Эва откинула голову на деревянный бортик, закрыв глаза. Но облегчение длилось недолго. Горячая вода была правильной температуры, она согревала плоть, но эта вода была пустой. В ней не было того тяжелого, подавляющего веса огромного тела, не было мозолистых, обжигающих рук, не было терпкого запаха граната. И тогда началась ломка. Сначала это было похоже на легкий озноб. Эва вздрогнула, несмотря на то, что сидела в кипятке. Затем внизу живота, там, где Ихор пустил свои корни, скрутилась тугая, болезненная спираль. Это не была боль от ранения или ушиба. Это была острая, пульсирующая, физиологическая жажда. Тело требовало контакта. Требовало того самого химического и физического катализатора, который позволил бы чужеродной мутации стабилизироваться. Эва судорожно сглотнула. Ее дыхание участилось, грудь начала тяжело вздыматься над водой. Влага между бедер, появившаяся еще во время разговора с отцом, теперь стала невыносимой, тягучей. Каждое движение воды, омывающей ее чувствительную плоть, посылало по нервным окончаниям электрические разряды, от которых сводило челюсти. Она резко вынырнула из воды, не в силах больше терпеть это издевательское, бесполезное тепло. Вытеревшись грубым льняным полотенцем — ткань казалась наждачной бумагой, обдирающей гиперчувствительную кожу, — она подошла к сундуку. Пальцы сами собой потянулись к тяжелому южному платью из плотного шелка. Эва натянула его на себя, зашнуровав корсаж. Но одежда стала пыткой. Жесткая ткань терлась о болезненно затвердевшие соски, заставляя Эву тихо, сквозь зубы шипеть от смеси боли и острого наслаждения. Ткань на бедрах казалась невыносимо тяжелой, она мешала, она душила ту пульсирующую жажду, что разгоралась внутри. Время тянулось медленно, густой патокой. День за стенами Цитадели клонился к вечеру, уступая место очередной долгой ночи осады. Жаровня в центре комнаты полыхала, но Эву снова начал бить озноб. Она шагала из угла в угол по каменному мешку своей комнаты. Ее шаги были рваными, беспокойными. Ихор, переваривший остатки хтонического холода, теперь сжигал ее собственную энергию. Он требовал дозы. Требовал семени и жара своего создателя. Она остановилась у глухой стены, смежной с покоями Амена. Приложила к холодному известняку смуглые ладони, прижалась к нему пылающим лбом. Сквозь толщу породы она ничего не слышала, но ее новая, отравленная кровь безошибочно чувствовала его присутствие в нескольких метрах от нее. Это чувство сводило с ума. Влага струилась по внутренней стороне ее бедер. Внизу живота пульсировало так сильно, что колени подгибались. Эва прикусила нижнюю губу до металлического привкуса крови, пытаясь заглушить вырывающийся из горла сдавленный стон. Гордость, ее безупречное воспитание, ее статус — все это рассыпалось в прах перед лицом чистой физиологии. Рассудок кричал, что она не может уподобиться дворовой девке, скулящей от течки. Она — Эвтида ди Мефрис. Она должна контролировать свое тело. Но тело больше ей не принадлежало. Оно принадлежало мутации. Она сжала бедра, инстинктивно пытаясь унять пульсирующую, мокрую пустоту, но трение тяжелой ткани платья лишь подлило масла в огонь. Боль от неудовлетворенной жажды стала невыносимой. Эва медленно, царапая ногтями камень, сползла по стене и осела на пол. Ей нужен был его запах. Ей нужен был его вес, его жестокий, бескомпромиссный ритм, который выбьет из нее этот озноб. Она подтянула колени к груди, обхватив их руками. Девушка дрожала, задыхаясь в пустом, сухом воздухе комнаты, в котором ей так не хватало горечи мирта. Рассудок окончательно померк, уступая место животной, первобытной потребности. Она была готова ползти в коридор, разбивая в кровь колени, только чтобы найти его. Но ей не пришлось этого делать. В звенящей тишине комнаты раздался звук, который заставил ее сердце остановиться, а затем сорваться в бешеный галоп. Тяжелый железный засов на дубовой двери с резким, металлическим скрежетом повернулся. Створка открылась.

***

На пороге стоял Амен. Он успел смыть с себя пот и кровь, но это не принесло ему облегчения. Под простой льняной рубахой, распахнутой на груди, бугрились напряженные мышцы. Его ледяные голубые глаза были темными, расширенными, зрачок почти поглотил радужку. Он тяжело дышал. Мутация, пустившая корни в теле южанки, требовала связи со своим источником. Его ломало точно так же, как и ее. Симбиоз оказался двусторонним, жестоким капканом. Амен шагнул внутрь и, не оборачиваясь, толкнул дверь спиной. Засов со стуком встал на место. Они оказались заперты. Эва не стала играть в южную гордость. Маски были сорваны, растоптаны чистой, беспощадной физиологией. Как только щелкнул замок, она подорвалась с пола. Бордовый подол взметнулся, когда девушка бросилась к нему, ведомая инстинктом, который заглушил голос рассудка. Она врезалась в его литую грудь с такой силой, что из легких выбило воздух. Эва не ждала, пока он сделает первый шаг. Она сама впилась в его губы, судорожно, отчаянно, как умирающий от жажды припадает к грязному источнику. Ее руки обвили его шею, пальцы зарылись в пепельные волосы. Она прижалась к нему всем телом, пытаясь впитать этот колоссальный, агрессивный жар, исходящий от его кожи, чтобы унять сводящий с ума озноб. Северянин издал низкий, утробный звук — не то стон, не то рык. Его огромные ладони мгновенно легли на ее бедра, сминая плотный бордовый шелк. Он ответил на поцелуй с жестокой, подавляющей силой. Его язык вторгся в ее рот, жестко сплетаясь с ее языком, принося с собой знакомый, горький привкус дикого мирта и металла. Амен сделал шаг вперед, буквально сметая ее с пути, и с силой впечатал Эву спиной в холодную дубовую дверь. Удар вышиб из нее прерывистый вздох, но она лишь крепче прижалась к его бедрам. Контраст между ледяным деревом за спиной и его полыхающим телом спереди сводил с ума, закручивая спираль напряжения внизу живота до предела. Они оторвались друг от друга, лишь когда кислород в легких закончился. — Ты отравил меня, — прохрипела Эва. Ее грудь в тугом корсаже тяжело вздымалась, терпясь о его торс. — Ты превратил мою кровь в грязное месиво. — Твоя кровь сама молила об этом, наследница, — зло, обжигая ее губы прерывистым дыханием, бросил Амен. Его пальцы на ее бедрах сжались так сильно, что на коже под бордовой тканью наверняка останутся синяки. — И она молит об этом прямо сейчас. Твое тело плавится от одного моего запаха. — Думаешь, это делает меня твоей? — она горько, лихорадочно усмехнулась, и в этой усмешке скользнуло отчаяние загнанной в угол птицы. Эва запрокинула голову, глядя в его потемневшие глаза. — Думаешь, этот яд что-то меняет для Юга? Мне восемнадцать. Мой отец продаст меня. Если не сегодня, то завтра. Я стану женой лорда Восточного предела, я лягу в его шелковую постель, и он возьмет то, что ты испортил. Она мстительно впилась ногтями в его плечи, ее глаза сверкали вызовом. — Что мы будем делать с этой жаждой тогда, наемник? Будешь пробираться в мою спальню, как дворовый вор, чтобы подкормить свою инфекцию, пока мой муж спит рядом? Эти слова подействовали на Амена как кузнечный мех, раздувающий угли до температуры плавления стали. Мысль о том, что какой-то разнеженный южный лорд посмеет прикоснуться к этой коже, заклейменной его силой, сорвала последние предохранители в его разуме. Ревность, темная, удушливая и абсолютно иррациональная, взорвалась в венах. Ихор внутри него взревел, требуя доказать свое право собственности, выжечь саму идею о другом мужчине. — Пусть попробует, — прорычал северянин, и его голос упал до пугающего, вибрирующего шепота. — Как только он войдет в тебя, Ихор разорвет его. Ты сожжешь его заживо, госпожа. Ты больше не принадлежишь Югу. Амен не стал больше тратить время на слова. Одной рукой он грубо, рывком задрал тяжелые подолы ее бордового платья, собирая метры ткани на ее талии. Эва судорожно выдохнула, когда прохладный воздух казарм коснулся ее обнаженных, влажных бедер. Северянин подхватил ее под ягодицы, заставляя обхватить ногами его мощный торс. Он прижал ее к двери так плотно, что между ними не осталось ни дюйма свободного пространства. Он не стал готовить ее. Ихор требовал немедленного слияния. Амен прижался своим лбом к ее лбу. Его глаза смотрели прямо в ее расширенные, кошачьи зрачки. И он вошел в нее. Медленно. Мучительно. Растягивая каждую долю секунды. Эвтида задохнулась. Обжигающий, колоссальный объем заполнил ту пульсирующую, болезненную пустоту внутри нее, вытесняя ломку чистым, раскаленным присутствием. Это было глубоко, жестко и бескомпромиссно. Влага, скопившаяся от неутоленной жажды, лишь усиливала трение, превращая каждое скольжение в пытку наслаждением. — Человеческое тело не способно долго удерживать пламя Севера, — хрипло процедил Амен, не разрывая зрительного контакта, пока его бедра медленно, неумолимо вжимались в нее. — Оно сгорает. И если я не буду наполнять тебя снова и снова, лед вернется. Терпи, наследница. Теперь это твоя плата за тепло. Он сделал первый, резкий толчок на всю глубину. Чудовищный спазм прошил тело Эвы. Боль и эйфория смешались в такой концентрации, что она распахнула рот, из которого вырвался пронзительный, срывающийся крик. В ту же секунду огромная, покрытая жесткими мозолями ладонь Амена накрыла ее лицо, намертво запечатывая звук. — Тихо, — приказал он. Его ледяные глаза внезапно вспыхнули. Голубая радужка дрогнула, сопротивляясь, и мгновенно затопилась густым, тяжелым кармином. Мутация взяла верх. — Мои люди за этой стеной. Если не хочешь, чтобы они слушали, как южная госпожа скулит под бастардом — молчи. Эва замычала в его ладонь. Она вцепилась зубами в жесткую кожу его пальцев, ее спина выгнулась, грудь в тугом корсаже тяжело терлась о его рубаху. Амен начал вбивать свой ритм. Жестко. С первобытной, животной силой. Каждый его удар впечатывал ее в дубовую дверь. Дерево глухо скрипело под их весом. Воздух наполнился влажными звуками соударения тел, тяжелым мужским дыханием и приглушенными, отчаянными стонами девушки, которые тонули в его руке. Темный Ихор внутри Эвы откликнулся на присутствие своего создателя. Под смуглой кожей ее плоского живота, там, где заканчивался тугой шнурованный корсаж бордового платья, начали проступать и вспыхивать светящиеся красные вены. Они пульсировали в такт его безжалостным толчкам, разгоняя смешанную кровь по ее телу, сжигая остаточный озноб, превращая ломку в абсолютную, слепящую зависимость. Амен смотрел на нее и чувствовал, как остатки его разума плавятся. Она была невыносимо красива в своем падении. Разметанные темные волосы, полыхающие щеки, расширенные глаза, полные слез и дикой страсти. Ее губы, искусанные, влажные, жадно дышали в его ладонь. Бордовый бархат, зажатый между ними, контрастировал с ее разгоряченной кожей. Эта девушка была символом всего, что он ненавидел в Юге — роскоши, высокомерия, власти. Но прямо сейчас она корчилась в его руках, полностью подчиненная его силе, умоляющая своим телом о большем. Этот контраст, ее красота и то, как жадно ее лоно сжимало его с каждым толчком, сводили его с ума. Он не мог больше смотреть ей в лицо, иначе потерял бы последние крупицы контроля раньше времени. Амен резко остановился. Эва издала разочарованный, сдавленный протест. Он убрал руку с ее рта, развернул девушку спиной к себе и снова впечатал в дубовую створку. Холодное дерево обожгло ее щеку и грудь. Амен придавил ее своим огромным, пышущим жаром весом. Одна его рука железной хваткой обвила ее талию, вторая легла на крутое бедро, жестко фиксируя угол. Он вошел в нее сзади, одним сплошным, сокрушительным рывком. Эва подавилась собственным вскриком, закусив до крови костяшки собственных пальцев. В этой позе проникновение было пугающе глубоким, достающим до самых недр. Ихор внутри нее взорвался тысячей искр. Амен зарылся лицом в ее густые, пахнущие полынью и потом волосы. Его зубы прикусили нежную кожу на изгибе ее шеи, балансируя на грани боли и ласки. Он возобновил ритм. Еще быстрее. Еще злее. Наказывая ее за слова о другом мужчине, выжигая на ее теле невидимое, но абсолютное клеймо. Шелк ее платья шуршал, тела влажно сталкивались, Эва дрожала, не в силах сдерживать тихие, прерывистые рыдания от накатывающего на нее цунами наслаждения. Они приближались к краю. Пульс обоих бился с такой скоростью, что, казалось, разорвет сосуды. Карминовые глаза Амена пылали во мраке, отражаясь в полированной меди замка. Он чувствовал, как ее тело вокруг него начинает судорожно, часто пульсировать. Она была на грани срыва. Северянин наклонился к самому ее уху, обжигая хрящ горячим, рваным дыханием. — Мое семя не проклято бесплодием, Эвтида, — прорычал он, и в этом предупреждении звучала темная, фатальная обреченность. — Если я не остановлюсь, ты понесешь от меня. Ты родишь северного ублюдка, и твой Юг сожжет тебя на костре. Он дал ей выбор. Секунду на то, чтобы оттолкнуть его, чтобы молить остановиться. Но яд Ихора уже отравил ее рассудок. Зависимость была абсолютной. Эва сжала зубы, ее спина выгнулась, она подалась назад, навстречу его толчкам, буквально насаживая себя на него глубже. — Дай мне… — прохрипела она сорванным голосом, стискивая пальцами деревянные доски. — Залей этот огонь… Это стало последней каплей. Амен зарычал, вбиваясь в нее с такой силой, что дубовая дверь жалобно треснула. Эву прошил жесточайший, ослепительный спазм. Ее вены на животе вспыхнули багровым светом, она закричала, забыв о страже, растворяясь в чистом, раскаленном блаженстве. В ту же секунду мутация внутри северянина достигла своего карминового предела. Амен содрогнулся. Он не стал прерывать слияние. Он излился в нее мощными, горячими толчками, заполняя ее чрево своим обжигающим семенем до самых краев, навсегда связывая их кровь, их жизни и их грехи в один неразрывный узел. Они обессиленно сползли по стене на каменный пол. Эва тяжело дышала, уткнувшись лбом в его ключицу, ее бордовое платье задралось, обнажая влажные бедра. Амен обхватил ее руками, прижимая к себе, его карминовые глаза медленно остывали во тьме казарм. Они утолили жажду. Но каждый из них понимал, что эта доза — лишь временное спасение. Голод вернется, и с каждым разом он будет требовать всё больше.