Глава 6. Карминовый предел

***

Вода в дубовой бадье перестала быть просто холодной. Она превратилась в жидкий лед, вытягивающий из Эвтиды последние крохи жизни. Девушка сидела, безвольно опустив голову на грудь, ее дыхание стало настолько поверхностным, что пар изо рта едва угадывался в полумраке комнаты. Время вышло. Медицина сдалась, оставив их один на один с хтонической смертью. Амен шагнул к бадье. Его огромные руки, от которых исходил густой, обжигающий жар, без колебаний погрузились в ледяную воду. Он подхватил Эву под мышки и под колени, рывком вытаскивая ее из остывающего раствора. С нее стекали ручьи ледяной воды. Тонкая льняная сорочка, насквозь промокшая, сейчас работала как ледяной компресс, ускоряя заморозку органов. Амен не стал искать завязки или пытаться аккуратно стянуть мокрую ткань. Его пальцы, привыкшие ломать кости и гнуть сталь, вцепились в ворот сорочки. Раздался резкий, сухой треск. Плотный лен разошелся под его руками, разорванный надвое от ключиц до самого подола. Амен отшвырнул мокрые лохмотья в сторону. Эвтида осталась абсолютно обнаженной. Он шагнул к огромной чугунной жаровне, возле которой на каменном полу были небрежно брошены густые, жесткие медвежьи шкуры и шерстяные одеяла. Северянин бережно, но быстро уложил девушку на этот грубый ворс. Свет от раскаленных красных углей упал на ее тело, высвечивая пугающую картину. Идеальная смуглая кожа приобрела пепельно-серый, мертвенный оттенок. Губы посинели. Но самым страшным было черное, расползающееся пятно на лодыжке, от которого вверх по бедру уже тянулась темная паутина отравленных вен. Эву била такая крупная, неконтролируемая дрожь, что ее зубы с громким стуком бились друг о друга. Глаза были полуприкрыты, зрачки расширены, разум балансировал на грани небытия. Амен навис над ней, опираясь руками о шкуры по обе стороны от ее плеч. Его собственный торс, исполосованный шрамами, вздымался от тяжелого дыхания. Темный Ихор гудел в сосудах, требуя выплеснуть свой жар, но командир Воронов знал слова лекаря наизусть: простое тепло не спасет. Мороз сидел слишком глубоко. Ему нужно было заставить ее сердце биться на пределе человеческих возможностей, чтобы кровь разогналась по венам и смогла принять его огонь. Ей нужен был абсолютный, парализующий физиологический шок. Он склонился ниже. Его обжигающе-горячие ладони легли на ее ледяные, сведенные судорогой бедра. Контраст температур был настолько резким, что Эва судорожно дернулась, издав сдавленный, хриплый звук. — Дыши, — прорычал он ей в губы, и его дыхание, пахнущее диким миртом и кипящей кровью, обожгло ее лицо. Он не стал давать ей времени на осознание. Амен приник к ней жёстким, глубоким поцелуем. Горячий язык проник в её рот, вливая раскалённое дыхание прямо в её лёгкие, размыкая ее посиневшие губы. Эва задохнулась. Мозг, почти усыпленный ледяной комой, взорвался от сенсорного перегруза. Она никогда не знала мужской близости. Для чистой, недосягаемой наследницы Юга даже мысль о подобном контакте была табу, скрытым за корсетами и правилами. А сейчас этот гигант, этот грубый наемник пожирал ее губы, вливая в нее жидкий огонь. Ее руки инстинктивно дернулись, пальцы слабо уперлись в его литую грудь, пытаясь оттолкнуть, но это было все равно что пытаться сдвинуть скалу. Амен разорвал поцелуй, оставив ее жадно, со свистом глотать воздух. Но он не остановился. Ему нужен был адреналин. Ему нужна была паника ее тела, которая заставит сердце колотиться о ребра. Его губы заскользили ниже. Обжигающие, влажные поцелуи покрыли ее ледяную шею, ключицы. Он провел горячим языком по ложбинке между ее грудей, обвёл тугой сосок, заставляя Эву судорожно выгнуться на жестком меху. Грубые, мозолистые пальцы северянина властно сминали ее кожу, растирая ее, силой возвращая чувствительность мертвеющим нервным окончаниям. Амен опустился еще ниже. Когда его губы и горячее дыхание коснулись ее живота, спускаясь к самому уязвимому, сокровенному месту, глаза Эвы распахнулись. Пелена бреда спала, выжженная чистым, животным шоком. — Нет… — ее голос сорвался на отчаянный, хриплый стон. Но Амен был глух к ее протестам. Это была битва за выживание. Его губы и язык коснулись ледяной, пульсирующей плоти. Жар его рта столкнулся с ее вымороженной сутью. Эву прошибло током. Ее спина оторвалась от шкур, выгнувшись натянутой струной. Пальцы судорожно вцепились в грубую шерсть, вырывая клоки. То, что он делал, было немыслимо, грязно, табуировано — и это было абсолютным спасением. Горячий, влажный, безжалостный напор северянина вызывал короткое замыкание в ее нервной системе. Ужас смешивался с дикой, первобытной эйфорией, от которой темнело в глазах. Тепло начало концентрироваться внизу живота. Сердце Эвтиды, которое минуту назад едва перегоняло загустевшую кровь, внезапно сорвалось в бешеный галоп. Тух-тух-тух! Оно билось в горле, в висках, оглушая ее. Адреналин ударил по венам мощной волной, расширяя сосуды, заставляя кровь прилить к коже. Ледяная синева начала медленно сходить с ее губ, сменяясь нездоровым, лихорадочным румянцем. Амен чувствовал это. Он слышал ее прерывистое, рваное дыхание, переходящее во всхлипы. Чувствовал, как ее бедра судорожно сжимают его голову. Пульс разогнан. Тело готово принять огонь. Пора. Амен резко поднялся, нависая над ней во весь свой пугающий рост. Свет жаровни играл на его рельефных мышцах, покрытых испариной. Вены на его шее и предплечьях вздулись темными жгутами. Ихор, разогретый ее близостью и запахом, гудел под кожей, готовый вырваться наружу. В его глазах — пронзительных, ледяных — горело абсолютное, темное намерение. Эва смотрела на него снизу вверх. Ее грудь тяжело вздымалась. Кожа больше не была серой, она горела от прилившей крови, но внутри, там, куда не достали его поцелуи, мороз все еще держал оборону, ожидая возможности снова заморозить ее органы. Она была чиста. И она знала, что сейчас произойдет. Страх перед болью смешался с физиологической, сводящей с ума потребностью заполнить эту ледяную пустоту внутри себя. Амен опустился между ее раздвинутых колен. Его огромные ладони легли на ее бедра, фиксируя их, не давая отстраниться. — Смотри на меня, — его голос был низким, рычащим, пробирающим до самых костей. Эва впилась светло-зелеными глазами в его лицо. Он не стал медлить. В этом акте не было места бережности, потому что именно боль должна была стать последним гвоздем, пробивающим ледяной панцирь. Амен подался вперед, входя в нее жестким, глубоким, неумолимым толчком. Барьер невинности порвался. Эвтида закричала. Звонкий, полный боли и шока крик разорвал тишину каменной комнаты. Ее ногти до крови впились в широкие плечи северянина, оставляя на мраморно-белой коже глубокие красные борозды. Тело свело жесточайшим спазмом. Боль была острой, слепящей, она прошила ее насквозь, выбивая из легких остатки воздуха. Но вслед за болью пришло нечто иное. Чистый, раскаленный, агрессивный жар. В ту секунду, когда он оказался внутри нее до самого основания, Ихор Амена столкнулся с эпицентром заразы Чащи. Контраст был чудовищным. Эве показалось, что внутрь нее залили расплавленный свинец. Жар начал стремительно, яростно выжигать лед, впитываясь в стенки ее естества, проникая напрямую в бегущую по расширенным от шока сосудам кровь. Для Амена это столкновение стало фатальным срывом контроля. Как только он вошел в ее выстуженное, но такое тесное и пульсирующее лоно, его мутация взревела. Ихор, годами сдерживаемый холодной волей командира, впервые нашел сосуд, который не отторгал его, а впитывал. Чувство абсолютного, первобытного обладания этой южной женщиной, ее крик, ее кровь на его теле — все это сломало ледяную плотину в его разуме. Амен издал низкий, гортанный рык. Его мышцы окаменели. Эмоциональный и физиологический перегруз выжег его рассудок, оставив лишь чистый инстинкт. Эва, задыхаясь от боли и заполняющего ее жара, распахнула глаза, чтобы посмотреть на него. И замерла, забыв, как дышать. Ледяная, пронзительная синева его глаз, которая всегда пугала и завораживала ее, исчезла. На ее глазах радужка северянина начала стремительно темнеть, затапливаясь густым, тяжелым цветом свежей крови. Кармин. Его зрачки сузились в вертикальные щели, а глаза вспыхнули пугающим, хищным алым огнем. Он больше не был просто человеком или бастардом. В этот момент, глядя на нее своими пылающими карминовыми глазами, он был самим воплощением темной силы, передающим свою искру в ее остывающее тело. Алхимия свершилась. Сердце Эвы, подстегнутое болью и адреналином, колотилось так быстро, что казалось, оно проломит ребра. И с каждым ударом этого бешеного пульса жидкое пламя его Ихора, переданное через слияние, начало расползаться по ее венам, вытесняя мертвую зиму. Она выгнулась навстречу его телу, и ее крик боли начал медленно, неотвратимо переходить в прерывистый стон. Он начал двигаться. Никакой нежности. Никакой осторожности, которую можно было бы ожидать от мужчины с девственницей. Это была война. Битва за ее остывающее сердце, в которой промедление означало смерть. Амен задал жесткий, рваный, бескомпромиссный ритм, буквально вбивая свой жар в ее вымороженное естество. Каждый его толчок был сокрушительным. Эва вскрикивала, ее голос срывался на хриплые, отчаянные всхлипы. Боль все еще пульсировала внутри, но с каждой секундой, с каждым глубоким проникновением она начала трансформироваться. Расплавленный свинец Ихора, вливающийся в нее через это грубое слияние, разгонял кровь. Сосуды, скованные мертвым холодом Чащи, резко расширялись. Это было мучительно, как оттаивание обмороженных пальцев над открытым огнем, но именно эта мука несла в себе жизнь. Жар начал разливаться от низа ее живота по всему телу. Амен наклонился, нависая над ней всей своей чудовищной массой, и впился в ее губы. Поцелуй был яростным, жадным, он заглушал ее крики, смешивая их дыхание в один тяжелый, спертый ком. Его язык грубо вторгся в ее рот, исследуя, подчиняя. Их зубы столкнулись с глухим стуком, на губах появился солоноватый привкус крови, но ни один из них не обратил на это внимания. Эва задыхалась. Руки девушки, до этого бессильно лежавшие на мехах, судорожно обвили его литую, покрытую шрамами спину. Пальцы впились в бугрящиеся мышцы. Инстинкт самосохранения диктовал ей цепляться за этот источник раскаленной жизни так крепко, как только возможно. Температура в комнате казалась невыносимой. Жар полыхающей чугунной жаровни смешался с тем колоссальным теплом, которое источали их сплетенные тела. Кожа Амена, неестественно белая и гладкая там, где не было шрамов, покрылась густой, блестящей пленкой пота. Капли срывались с его лица, с широкой груди, падая на смуглую, разгоряченную кожу Эвтиды. Они скользили друг по другу, влажные, тяжело дышащие, полностью потерявшие связь с реальностью. Но даже этого первобытного напора было недостаточно. Амен чувствовал это сквозь пелену своей одержимости. Его Ихор, бушующий в венах, сталкивался с ледяным ядром глубоко внутри нее. Внешние ткани оттаяли, кожа горела румянцем, но там, в самом центре ее существа, хтонический мороз отчаянно цеплялся за свои позиции, не желая отдавать добычу. Ему нужно было проникнуть глубже. Достать до самой сути. Амен разорвал поцелуй. Его грудь тяжело вздымалась, карминовые глаза лихорадочно блестели во мраке. Он внезапно прекратил движение, заставив Эву издать разочарованный, полный отчаяния стон. Не давая ей опомниться, гигант подхватил ее под мышки. Его огромные руки с легкостью оторвали девушку от жестких шкур. Амен сел на пятки, выпрямляя спину, и властно потянул Эвтиду на себя. Она оказалась сверху, сидя верхом на его мощных бедрах. Гравитация и его сила сделали свое дело — проникновение стало настолько глубоким, абсолютным и ошеломляющим, что Эва запрокинула голову назад, издав пронзительный, срывающийся крик. В этой позе он заполнял ее целиком, не оставляя ни миллиметра пространства для холода. Ее колени рефлекторно сжали его талию. Руки судорожно вцепились в его широкие плечи, ногти вонзились в кожу. — Держись, — хрипло выдохнул северянин. Его ладони сжали ее бедра с неестественной силой. Он начал направлять ее движения, задавая новый, еще более жесткий и глубокий ритм. Вверх и вниз. Силой насаживая ее на себя. Эва потеряла рассудок. Все воспитание, вся южная гордость, все табу сгорели дотла в этом животном, грязном и невыносимо чувственном акте. Боль окончательно отступила, растопленная чистым, пульсирующим наслаждением, которое граничило с пыткой. Внизу живота свернулась тугая, раскаленная спираль, заставляющая ее бедра двигаться навстречу его толчкам. Она задыхалась от горького, густого запаха мирта и пота. От его вида. От ощущения его огромного, горячего тела внутри себя. Амен смотрел на нее снизу вверх. На ее разметавшиеся темные волосы, на запрокинутую голову, на изящную линию шеи, по которой стекали капли пота. И затем его пылающий карминовый взгляд опустился ниже. На ее плоский, напряженный живот. Там, под смуглой кожей, разворачивалось настоящее поле битвы. Уродливая, черная паутина мертвых вен, берущая начало от пятна на лодыжке, отчетливо проступала сквозь плоть. Холод Чащи сопротивлялся, пытаясь удержать зараженные сосуды в состоянии омертвения. Но каждый новый, сокрушительный толчок Амена, загоняющий тепло Ихора в самые глубины ее кровеносной системы, наносил удары по этой тьме. Пульс Эвтиды колотился с бешеной, почти смертельной скоростью, прогоняя смешанную кровь по кругу. И вдруг на глазах северянина черная, некротическая сеть начала трескаться. Это было физически видно. Словно под кожу плеснули жидкого огня. Чернота стала светлеть, выцветать, размываться. А затем, в такт ее гулкому сердцебиению, прямо на ее животе и бедрах начали проступать новые линии. Они не были синими или черными. Это были яркие, светящиеся изнутри красные вены. Они вспыхивали и пульсировали с каждым толчком ее сердца, точь-в-точь повторяя рисунок мутации на теле самого Амена. Темный Ихор не просто выжег заразу. Он вступил в симбиоз с южной, нагретой солнцем кровью наследницы. Ее тело не отторгло проклятие севера — оно приняло его, адаптировалось и теперь само начало генерировать этот нечеловеческий, спасительный огонь. Амен издал глухой, потрясенный звук. Эта карминовая паутина на ее идеальной коже была самым красивым и самым страшным зрелищем, которое он когда-либо видел. Она выжила. Она стала такой же, как он. Осознание этого факта сорвало последние тормоза. Северянин подался вперед, впиваясь губами в ее обнаженную, вздымающуюся грудь. Он целовал, кусал, оставляя на смуглой коже багровые следы. Его руки скользнули с ее бедер на талию, затем на спину, жестко прижимая Эву к себе, вминая ее тело в свой торс. Стон Эвтиды перешел в непрерывный, высокий скулеж. Красные, пульсирующие вены на ее животе стали ярче. Напряжение внутри нее скручивалось все туже, стягивая мышцы, лишая возможности дышать. Ей казалось, что она сейчас просто рассыплется на тысячи искр от этого переизбытка энергии и невыносимого, острого наслаждения. Она зарылась пальцами в его влажные пепельные волосы, притягивая его лицо к себе, сама ища его губы. Их рты снова столкнулись в отчаянном, мокром поцелуе. Скорость и глубина толчков достигли своего максимума. Каждое движение высекало искры. Мертвая зима была выжжена до последней капли, и теперь в этой комнате царило только абсолютное, всепоглощающее пламя. Амен почувствовал, как ее тело вокруг него начало судорожно, ритмично сжиматься. Стенки ее лона пульсировали, вытягивая из него последние остатки контроля. Эвтида содрогнулась. Мощный, разрывающий спазм прошил ее от макушки до пят. Красные вены на ее теле вспыхнули нестерпимо ярко. Она закричала прямо в его губы, слепо царапая его спину, захлебываясь обрушившимся на нее катарсисом. Огонь поглотил ее сознание, оставляя только чистую, слепящую эйфорию. В ту же секунду Амен достиг своего предела. Северянин в последний раз подался вперед, вжимаясь в нее до самого основания, и глухо, утробно зарычал. Мутация, копившаяся годами, взорвалась. Он отдал ей всё. Свое семя, свой раскаленный жар, свою искру. Горячий, тяжелый поток хлынул в ее чрево, навсегда запечатывая этот симбиоз, смешивая их суть в единое целое. Воздух в комнате стал невыносимо густым, пропахшим сексом, потом, кровью и тем самым терпким миртом. Амен тяжело откинулся назад, потянув Эвтиду за собой. Они рухнули на сбитые медвежьи шкуры. Девушка лежала на его широкой, мокрой от пота груди, не в силах даже пошевелить пальцем. Ее дыхание было хриплым, прерывистым, но в нем больше не было ни капли белого пара. Она горела. Ее кожа полыхала жаром южного солнца, умноженным на мутацию Севера. Амен обхватил ее одной рукой, прижимая к себе. Он смотрел в темный каменный потолок, чувствуя, как бешеный ритм его собственного сердца начинает медленно успокаиваться. Карминовый огонь в его глазах постепенно угасал, уступая место привычной ледяной синеве. Тишина казарм, еще недавно казавшаяся мертвой, теперь была наполнена их гулким сердцебиением. Одним на двоих. Холод Чащи потерпел поражение, но цена, которую они заплатили за это выживание, была необратимой. Теперь в венах южной наследницы текла частичка той самой тьмы, от которой она так отчаянно пыталась отгородиться.

***

Тяжелое, хриплое дыхание двоих постепенно выравнивалось, заполняя тишину остывающей комнаты. Жар, бушевавший секунду назад, начал медленно оседать, оставляя после себя терпкий запах пота, горького мирта и крови. Амен первым разорвал этот оцепенелый, душный кокон. Он тяжело поднялся, оторвавшись от разметавшейся на мехах девушки. Северянин сел на край постели, опустив мощные руки на колени. Его широкая спина, покрытая свежими царапинами от ее ногтей, напряглась. Он опустил голову, глядя перед собой в пустоту, на каменный пол, выхваченный тусклым светом жаровни. Осознание того, что именно произошло, рухнуло на него свинцовой плитой. Карминовый туман мутации рассеялся, и в глаза Амена вернулась привычная, колючая ледяная синева. Но лед больше не приносил успокоения. Он спас ее. Он выжег мертвую зиму из ее вен, передав свою силу напрямую. Но цена этого спасения была катастрофической для мира, в котором они жили. Он только что взял наследницу древнейшего южного Дома. Разорвал невинность девушки, которая была не просто дочерью правителя, а политическим символом, чистейшим активом Юга. Внутри нее сейчас пульсировал его Темный Ихор, смешанный с его семенем — грязная, проклятая кровь северного изгнанника, навсегда отравившая безупречную родословную Илиоса. Эвтида пошевелилась. Медленно, превозмогая тупую, тянущую боль внизу живота и невыносимую тяжесть в мышцах, она приподнялась на локтях. Ее тело больше не было серым. Кожа пылала здоровым, смуглым румянцем, а пульс бился ровно и сильно. Светящиеся красные вены, покрывавшие ее живот в момент оргазма, угасли, впитавшись глубоко под кожу, оставив после себя лишь фантомное чувство пульсирующей силы. Но самым страшным было не это. Самым страшным была та дикая, противоестественная тяга, которая теперь скручивала ее внутренности. Ихор, укоренившийся в ее кровеносной системе, требовал близости к своему источнику. Инстинкт вопил о том, что ей нужно тепло этого огромного мужчины. Эва подалась вперед. Тонкий, разорванный лен сорочки так и остался лежать на полу, но она даже не подумала прикрыться. Светло-зеленые глаза безотрывно смотрели на напряженные плечи северянина. Ее изящная, горячая рука потянулась к нему. Тонкие пальцы осторожно, почти трепетно коснулись его предплечья, скользнув по глубокому шраму. Амен вздрогнул. Его мышцы мгновенно окаменели от этого касания. — Оденься, — его голос прозвучал низко, хрипло и пугающе холодно. Никакой нежности. Никакого отголоска той первобытной страсти, что сжигала их минуту назад. Он не обернулся. Он просто сбросил ее руку со своего плеча жестким, коротким движением и потянулся за своей отброшенной рубахой. Это движение больно ударило по Эвтиде. Чувство уязвимости и новой, пугающей привязанности столкнулось с его ледяной стеной. Но она не отстранилась. Тяга была сильнее уязвленной гордости. — Холод ушел, — тихо произнесла она, глядя на его напряженный профиль. — Я… я дышу. И я чувствую твой огонь внутри. — Это не огонь. Это проклятие, которое я только что вбил в твою кровь, — отрезал Амен, натягивая льняную ткань через голову. Он повернулся к ней вполоборота, и его ледяные глаза смерили ее тяжелым, безжалостным взглядом. — Прикройся, госпожа. Ритуал окончен. Эва судорожно сглотнула, натягивая на грудь край жесткой медвежьей шкуры. Ее пальцы дрожали, но подбородок упрямо вздернулся. — Ты спас мне жизнь. То, что произошло… мы должны понять, как это скрыть. — Как скрыть? — северянин горько, сухо усмехнулся. В этой усмешке не было веселья, лишь мрачный оскал висельника. — Твой отец оставил за дверью умирающую девушку в ледяной воде. А найдет пышущую жаром женщину. С разорванным лоном и моей кровью между бедер. Юг не прощает такого, наследница. — Ливий подтвердит любую ложь, которую мы придумаем, — голос Эвы стал тверже, в нем прорезались металлические нотки. Ее разум, очищенный от мороза, начал лихорадочно выстраивать защиту. — Мы скажем, что твоя кровь, которую я выпила, вызвала жесточайшие судороги. Скажем, что боль была такой силы, что мои собственные мышцы порвали меня изнутри. Ты сам сказал, Ихор — это чистая кислота. Лекарь подтвердит, что это последствия алхимического шока. О моей невинности никто не узнает. Амен смотрел на нее, сцепив челюсти. Ее прагматичность поражала. Она только что потеряла чистоту с бастардом на грязных шкурах, но ее мозг уже плел интриги, спасая их обоих от плахи. Но одно слово зацепилось в его сознании ржавым крюком, всколыхнув новую волну тяжелой, удушливой ярости. Невинность. — Кому ты была обещана? — внезапно спросил он. Его тон упал на октаву, став обманчиво тихим. Эва растерянно моргнула. Светло-зеленые глаза расширились. — Что? Какое это имеет… — Кому ди Мефрис собирался продать твою невинность? — перебил Амен. Он подался вперед, нависая над ней. Ледяной холод в его глазах треснул, обнажая черную, собственническую злобу, рожденную Ихором. Он не мог вынести мысли, что кто-то другой имел права на то, что он только что заклеймил своей силой. — Какому-нибудь выкормышу из южных провинций? Кедару? — Не смей, — Эва вспыхнула, ее щеки покрылись густым румянцем гнева. Она крепче сжала шкуру на груди. — Мой брак — это союз Домов. Мое тело было гарантией мира. Да, я обещана. Наследнику Восточного предела. И это не твое дело, наемник! Амен издал низкий, вибрирующий в горле звук. Услышав подтверждение, он почувствовал, как мышцы наливаются свинцовой тяжестью. — Твой будущий муж получит порченую девку, — жестоко процедил он, и каждое слово било наотмашь. Он хотел сделать ей больно, чтобы заглушить собственную иррациональную ярость. — Он не найдет в тебе покорной южной крови. Там теперь течет моя скверна. Ты будешь ложиться под него, в шелка и золото, а твои вены будут гореть, требуя того, что может дать только выродок с Севера. Эвтида задохнулась от возмущения и обиды. Пощечина была бы менее болезненной, чем эти слова. Она резко подалась вперед, отбрасывая шкуру, игнорируя свою наготу и тупую боль между бедер. Девушка схватила его за воротник рубахи, притягивая гиганта к себе. В ее кошачьих глазах пылала ярость, усиленная мутацией. — Я не просила тебя делать это! — выплюнула она ему в лицо, и их дыхание снова смешалось. — Я не просила вливать в меня свою проклятую кровь! Но я выжила. И если для того, чтобы не стать куском льда, мне пришлось раздвинуть ноги перед командиром наемников — пусть будет так. Я сохраню эту тайну. Ты сохранишь эту тайну. Ливий будет молчать, потому что я так прикажу. А мой будущий муж никогда не узнает разницы. Амен смотрел в ее полыхающие глаза. Дикая, неприрученная сила билась в этой хрупкой оболочке. Она лгала самой себе, пытаясь сохранить контроль над разрушенным миром. Он медленно, с пугающей силой разжал ее пальцы, отрывая от своего воротника. — Узнает, госпожа, — глухо ответил он, не отрывая взгляда от ее губ. — Потому что каждый раз, когда этот лорд будет прикасаться к тебе, Ихор внутри тебя будет ненавидеть его руки. И ты тоже. Северянин поднялся в полный рост, возвышаясь над постелью. — Я сотру следы с пола. Надень свой бархат, как бы холодно в нем ни было, — Амен отвернулся, направляясь к разбитому флакону и пятнам на камне. — Скоро я впущу лекаря. И пусть боги помогут нам, если твоя ложь окажется недостаточно убедительной для твоего отца.