Глава 19. Глас Бездны

***

Тишина, обрушившаяся на холл Цитадели Аль-Сафир, была тяжелее и страшнее любого боевого клича. Это был вакуум, в котором задыхались и люди, и камни. Амен стоял посреди искореженного гранита, отбросив тяжелую сталь и сукно. Обнаженный по пояс, он казался отлитым из раскаленного чугуна. Карминовое свечение, густо пульсирующее в толстых, вздутых венах под его бледной кожей, заливало пространство тревожным, первобытным светом. Температура его тела зашкаливала за все мыслимые пределы человеческой биологии. Ихор ревел, требуя выплеска, но командир Воронов оставался неподвижен. Его ступни в кованых сапогах оставляли на камне дымящиеся, черные следы. В зияющем провале разрушенных врат возвышался Слепой Пастырь. Хтоническое божество Сумрачной Чащи не торопилось вступать в слепую бойню. Это не был примитивный Искаженный, ведомый лишь тупым голодом. Это была сама воля мертвого Леса, сформировавшая для себя колоссальный аватар из переплетенной черной гнили, спрессованной коры и тысяч вживленных человеческих костей. На месте лица у сущности зияла абсолютно черная, поглощающая свет воронка. И сейчас эта воронка была устремлена прямо на северянина. Пастырь оценивал. Присматривался. Две стихии, несовместимые на физическом уровне, столкнулись в замкнутом пространстве. От божества волнами исходил абсолютный, могильный ноль. От Амена — сокрушительное пекло. Там, где эти две ауры соприкасались, прямо в воздухе между ними рождалась плотная, шипящая стена перегретого пара. Влага выкипала из пространства с пронзительным, режущим слух свистом. Давление в холле стало невыносимым. Лейтенанты Воронов и уцелевшие южане, вдавленные в дальние стены, инстинктивно хватались за горло. Кислород выгорал, замещаясь удушливой смесью морозной пыли и терпкого, тяжелого запаха дикого мирта. Гранитные плиты под ногами не выдерживали этого феноменального температурного диссонанса: по полу во все стороны с глухим треском ползли глубокие, рваные трещины. Эвтида стояла прямо за спиной командира. Она физически ощущала, как его раскаленная аура обволакивает ее плотным, надежным коконом, отсекая гибельный холод божества. Симбиот внутри нее пульсировал в такт с его тяжелым, размеренным дыханием. Она видела, как напряжены колоссальные мышцы на его спине, как ходят желваки под кожей. Амен был готов сорваться с места в любую долю секунды, но он ждал. Он заставлял Лес сделать первый ход. Слепой Пастырь решил прощупать оборону. Без единого звука, без малейшего изменения в позе аватара, гранитный пол между ними вспучился. Из-под каменных плит молниеносно вырвались десятки извивающихся, покрытых черным льдом корней. Они неслись к ногам Амена, оставляя за собой борозды смертоносной изморози. Это был тест. Проверка на плотность его защиты. Амен даже не опустил взгляда. Он не сделал ни шага назад. Как только мертвые, промерзшие корни пересекли невидимую границу его раскаленной ауры, произошел жесткий физиологический конфликт. Лед мгновенно превратился в пар. Гнилая древесина зашипела, вспыхнула и осыпалась серым пеплом, так и не коснувшись кованых сапог наемника. Его температура была настолько агрессивной, что уничтожала заразу Чащи еще на подступах. Пастырь замер. Хтоническая тьма в его зияющей воронке, казалось, сгустилась. Лес осознал, что перед ним не просто преграда из плоти и крови. Перед ним — концентрированная, живая смерть, способная выжечь его дотла. И раз физический прорыв требовал колоссальных затрат, древнее зло выбрало другой путь. Путь, бьющий не по плоти, а по напряженному, воспаленному рассудку хищника. Воздух в холле внезапно исказился. Из черной бездны божества начал рождаться звук. Он не был похож на человеческую речь. Он зародился где-то в недрах изломанной, мертвой коры аватара, пробираясь наружу сквозь сплетения костей и гнили. Это был низкий, вибрирующий гул сквозняка, блуждающего в пустых горных ущельях, скрежет трущихся друг о друга мертвых стволов и сухой, мертвенный шелест опавшей листвы. Но сквозь эту природную, пугающую какофонию отчетливо проступали слова, бившие прямо по оголенным нервам. — Ты вообразил себя ее хозяином, выродок... — шелест заполнил холл Аль-Сафир, проникая под черепную коробку каждого присутствующего. Воздух вокруг Слепого Пастыря завибрировал от концентрированной злобы. — Привязал себя к этой теплой плоти. Но с чего ты взял, северянин, что искру внутри этого сосуда породил ты один? Эвтида за спиной Амена вздрогнула, инстинктивно вжавшись в каменную колонну. Этот голос был тем самым, что шептал в ее вымороженных кошмарах на алтаре из черного льда. — Я был в ее снах, — продолжал издевательский, хрустящий шепот, безжалостно препарируя пространство. — Я раскинул ее на черном камне. Я скользил по ее бедрам своими щупальцами. Я пробовал ее страх и ее пульс на вкус задолго до того, как ты пролил в нее свой яд. Она дрожала подо мной. Я был внутри ее разума первым. И часть моей гнили останется в ней навсегда. Рассудок Амена, выкованный в ледяных пустошах и бесконечных кровавых бойнях, оставался холодным. Его острый, тактический ум прекрасно понимал, что это дешевая, примитивная манипуляция. Предсмертная агония угасающего божества, пытающегося пробить его психологический щит, заставить потерять выдержку и совершить фатальную ошибку, вырвавшись из глухой обороны. Но Темному Ихору было абсолютно плевать на логику. Мутация, кипящая в его венах, не знала стратегии — она знала только слепой, абсолютный инстинкт собственника. Услышать, как хтоническая падаль заявляет права на то, что Амен только что вырвал у смерти, пропустив через ад физиологического слияния... Это было сродни искре, брошенной прямо в пороховой погреб. Само упоминание о том, что эта тварь смела касаться ее разума, вызывало короткое замыкание в его нервной системе. Тело северянина отреагировало чудовищным, неконтролируемым выбросом энергии. Карминовые вены, обвивающие его шею, широкую грудь и предплечья, вздулись до такой степени, что, казалось, сейчас прорвут бледную кожу. Багровый свет в его глазах вспыхнул с новой, неистовой силой, полностью выжигая зрачки и оставляя лишь два инфернальных, пылающих омута. Жар вокруг него уплотнился, превращаясь в гудящую, плавящую камень сферу. Остатки выдержки сгорели дотла. Из груди Амена вырвался глухой, вибрирующий рык — звук, в котором не осталось ни единой человеческой ноты. Это был рев первобытного сверххищника, идущего на уничтожение. Он не стал дожидаться новой атаки или нового слова Пастыря. Северянин оттолкнулся от расплавленного гранита с такой сокрушительной силой, что каменные плиты позади него разлетелись в мелкую пыль, осыпав Воронов. Амен бросился прямо на колоссального аватара Леса, сминая дистанцию в доли секунды, превращая свое собственное раскаленное тело в самое разрушительное оружие из всех возможных. Началась бойня, в которой не было места стали. Столкновение было подобно обрушению горного пика. Амен на полной скорости, не снижая темпа, врезался в колоссальную массу Слепого Пастыря. Звук их удара разорвал барабанные перепонки присутствующих — оглушительный, тошнотворный треск ломающихся вековых стволов смешался с гулом раскалывающегося под ногами гранита. Аватар Леса, сотканный из тысяч тонн гнили и костей, дрогнул, подавшись назад под чудовищным кинетическим напором гиганта. Амен не просто ударил — он буквально впечатался в грудь божества. Его обнаженные, раскаленные до предела руки впились в броню из мертвой коры и вживленных человеческих черепов. Температура тела северянина была настолько агрессивной, что при контакте с хтонической тьмой произошел тепловой взрыв. Влага внутри гнилого дерева мгновенно вскипела. Куски коры с шипением лопались, разлетаясь в стороны дымящейся шрапнелью. Но Слепой Пастырь не был животным, чувствующим боль. Это была древняя, вымораживающая константа, не намеренная сдавать свои позиции. Поглощающая свет воронка на месте лица сущности расширилась, и масса мертвой плоти пришла в движение. В доли секунды из груди аватара, прямо из-под рук Амена, вырвался длинный, зазубренный шип, спрессованный из черного льда и обломков бедренных костей. Удар был нанесен в упор, с пугающей, механической точностью. Ледяное копье с отвратительным, мокрым хрустом пробило левое плечо командира Воронов насквозь, выйдя из-под лопатки. Кровь брызнула на черный иней. Любой другой человек умер бы на месте от мгновенного болевого шока и парализующего холода, проникшего прямо в артерию. Но из горла Амена не вырвалось ни крика, ни стона. Его челюсти сжались так, что заходили желваки, а пылающие карминовые глаза сузились, превратившись в две инфернальные щели. Боль не сломала его — она стала идеальным, первобытным катализатором. Темный Ихор, отравляющий его сосуды, встретился с ледяным орудием божества прямо внутри разорванной плоти. Густая, почти черная кровь наемника вспыхнула. Рана не начала замерзать — она начала плавиться. Температура мутировавшей крови скакнула до предела, и шип из черного льда внутри его плеча зашипел, превращаясь в крутой, обжигающий пар. Лед таял, кости крошились, не выдерживая контакта с жидким огнем его кровеносной системы. Вместо того чтобы попытаться отстраниться и снять себя с шипа, Амен издал низкий, вибрирующий в самых легких рык и сделал шаг *вперед*. Он сам насадил себя глубже на ледяное копье, сокращая дистанцию до абсолютного минимума. Свободной правой рукой, пылающей багровым светом, он вцепился в основание шипа на груди Пастыря и рванул на себя. Раскаленные пальцы сминали мертвую древесину, как гнилую бумагу. Амен буквально вырывал куски брони аватара голыми руками. Хрустели вживленные ребра, лопались сухие сухожилия. На месте каждого прикосновения северянина оставались глубокие, дымящиеся кратеры, из которых валил густой, зловонный дым горелой плоти. Он перемалывал божество, используя собственное израненное тело как рычаг и доменную печь. Пастырь, теряя массу под разрушительным напором этой аномальной, сжигающей все на своем пути силы, осознал, что прямая конфронтация ведет к его полному уничтожению. Хтонический интеллект моментально перестроил тактику. Сущность не стала отступать — она решила ударить в спину. Из-под раздробленных каменных плит, огибая эпицентр схватки, широким веером брызнули десятки побочных корней. Склизкие, покрытые толстым слоем черного инея щупальца, похожие на гигантских слепых змей, молниеносно поползли по стенам и потолку обледеневшего холла. Они устремились в обход Амена, направляясь прямо туда, где стояла Эвтида и прижатые к стене, ошеломленные Вороны с ранеными южанами. Температура в дальней части зала снова начала стремительно падать. Солдаты с ужасом наблюдали, как по колоннам спускается ползучая смерть. Арбалетные болты отскакивали от промерзшей древесины. Огонь брошенных факелов просто гас, подавленный концентрированной аурой Чащи. Эва почувствовала приближение мертвой зимы еще до того, как первые корни коснулись пола в нескольких шагах от нее. Ледяной сквозняк жестко мазнул по ее лицу, забираясь под тяжелый мех командирского плаща, проникая сквозь прорехи ее изорванной льняной рубахи. Паника, острая и удушливая, попыталась перехватить ей горло. Инстинкт требовал сжаться в комок, спрятаться, бежать. Но в ее венах больше не текла обычная, покорная южная кровь. Симбиот, разбуженный в пустой башне, пульсировал внизу живота тяжелым, раскаленным узлом. И этот Ихор не знал слова «страх». Он знал только агрессию и выживание. Девушка резко выдохнула, сбрасывая с себя парализующее оцепенение. Она вспомнила урок, вбитый в нее минутами ранее. Вспомнила грубый голос Амена, его приказ не прятаться. Эва скинула с плеч тяжелый плащ, чтобы он не сковывал движений. Оставшись в одной перепачканной сажей и кровью льняной рубахе, она закрыла глаза на долю секунды, фокусируясь на том тяжелом, пульсирующем жаре в своем чреве. Она мысленно подхватила этот огонь, направляя его по кровеносным сосудам вверх, к плечам, предплечьям и кистям рук. Смуглая кожа под разорванным льном внезапно вспыхнула. Красные, светящиеся изнутри вены проступили на ее запястьях, переплетаясь в сложный, пульсирующий узор. Эва распахнула глаза, в которых теперь полыхала хищная, карминовая искра, и выбросила вперед обе ладони, целясь в приближающуюся массу ледяных корней. На этот раз не было неконтролируемого взрыва. Из ее рук вырвались плотные, ревущие дуги чистого, жидкого пламени. Но они не разлетелись во все стороны — Эва силой воли удерживала их фокус, создавая перед собой и стоящими позади нее людьми широкий, изогнутый карминовый щит. Корни Пастыря, попытавшиеся пробить эту преграду, врезались в стену огня. Раздался оглушительный треск. Лед мгновенно превращался в пар, а гнилая древесина обугливалась и осыпалась серым дождем, не в силах преодолеть резонирующий жар Ихора. Вороны и выжившие южане застыли в благоговейном шоке. Наследница Илиоса, босая девчонка в разодранном льне, стоявшая среди трупов и льда, превратилась в живой щит. Она заслоняла их своими хрупкими плечами от гнева мертвого бога. Использование Ихора брало свою цену. Эва тяжело, со свистом дышала. Мышцы рук ныли от колоссального напряжения, по лицу катился пот, размазывая сажу. Каждая секунда удержания огненного барьера истощала ее собственные жизненные силы, вытягивая энергию из перестроенной кровеносной системы. Но она стояла твердо. Ее челюсти были крепко сжаты. Она методично, шаг за шагом, выжигала прорывающиеся отростки тьмы, не позволяя ни одному ледяному щупальцу коснуться раненых. Амен, чье плечо все еще было пробито тающим шипом, боковым зрением уловил карминовую вспышку у себя за спиной. Его мутация, связанная с ее кровью невидимой пуповиной, мгновенно считала ее состояние. Он почувствовал ее напряжение, ее боль, но главное — он понял, что она держит фланг. Она не сломалась. Она прикрывала его спину. Это осознание стало последней каплей, сорвавшей все внутренние ограничители командира Воронов. Ему больше не нужно было оглядываться. Ему не нужно было контролировать периметр. Он мог отдать себя разрушению без остатка. Гигант перевел полыхающий взгляд на зияющую воронку Слепого Пастыря. Карминовое свечение в глазах наемника приобрело плотность расплавленного металла. Вены на его груди и шее вспыхнули так ярко, что сквозь бледную кожу стал виден пульсирующий ритм его разъяренного сердца. — Моя очередь, — пророкотал Амен, и его обнаженные, пылающие руки глубоко погрузились прямо в изломанную грудную клетку хтонического божества. Холод внутри аватара был абсолютным, он пытался заморозить плоть наемника, остановить его сердце одним касанием к кровеносной системе. Но Ихор работал на пределе, превращая предплечья гиганта в два раскаленных стальных лома. Черная желчь и лед внутри груди Пастыря мгновенно закипели. Божество издало глухой, вибрирующий стон, попытавшись отшатнуться, разорвать смертоносную дистанцию. Но Амен не собирался его отпускать. Он сжал пальцы на пульсирующем, ледяном ядре сущности, намертво фиксируя хтоническую тварь. Карминовые глаза северянина встретились с зияющей, засасывающей пустотой на месте лица Пастыря. — Ты сказал, что твоя гниль осталась в ней, — прохрипел Амен сквозь стиснутые зубы. Его голос был низким, полным первобытного, торжествующего презрения. — Ты лжешь, кусок мертвого дерева. Он сжал ядро сильнее, заставляя перегретый пар с визгом вырываться из трещин в коре аватара. — Я смотрю на нее и не вижу там твоего жалкого льда. В ее венах нет твоей грязи, — рычал командир Воронов, и его лицо исказилось в хищном, безжалостном оскале. — Там только мой огонь. Искра, которая выжгла тебя. Она только моя. Слышишь? Только моя. Поняв, что физически отбросить этого демона не выйдет, Лес предпринял последнюю, отчаянную попытку уничтожить врага. Из пола, прямо под ногами Амена, вырвался толстый, похожий на копье корень, покрытый шипами из черного инея. Он ударил снизу вверх, с тошнотворным хрустом пробивая правое бедро северянина насквозь. Это должно было сломать его. Заставить упасть, взвыть от боли, разжать руки. Но Амен использовал эту боль как якорь. Пробитое бедро и плечо пригвоздили его к божеству, лишив обоих возможности разорвать дистанцию. Это был шаг камикадзе. Абсолютная, фатальная сцепка. — Сдохни, — выдохнул Амен. Он закрыл глаза и ментально обрушил все барьеры, удерживающие его мутацию. Весь колоссальный жар, который его тело копило, перерабатывая адреналин и ярость, был направлен в одну точку — в его руки, сжимающие сердце гнили. Температура внутри замкнутого пространства древесной грудной клетки Пастыря скакнула до тысяч градусов. Влага, тысячелетиями питавшая этот мертвый лес, черный лед и слизь не просто закипели — они мгновенно перешли в состояние перегретого пара, которому некуда было вырваться. Давление внутри аватара достигло критической, сейсмической отметки. Слепой Пастырь задрожал. Его гигантское тело пошло глубокими, светящимися изнутри разломами. А затем произошел взрыв. Это не было похоже на вспышку пороха или алхимического огня. Это был колоссальный, оглушительный тепловой гидроудар. Аватара Леса буквально разорвало изнутри. Ударная волна сжатого пара и раскаленной трухи ударила во все стороны с силой урагана. Остатки витражей на верхних галереях со звоном вылетели наружу. Тяжелые дубовые колонны покрылись сеткой трещин. Амена, находившегося в самом эпицентре этой детонации, оторвало от земли и отшвырнуло назад, как тряпичную куклу. Огромное тело гиганта пролетело несколько метров и с глухим, страшным звуком рухнуло на гранитные плиты холла, прокатившись по обломкам. Мертвая оболочка бога разлетелась на десятки тысяч кусков дымящегося угля, пепла и грязного льда, которые густым, черным дождем осыпались на выжженный пол Цитадели. Связь с Чащей была разорвана. Аура парализующего холода, давившая на замок всю ночь, лопнула, как мыльный пузырь. Взвесь пепла медленно оседала в звенящей, оглушительной тишине. Эвтида, сбитая с ног остаточной ударной волной, тяжело упала на колени. Карминовый щит, который она удерживала из последних сил, погас. Светящиеся вены на ее руках побледнели и скрылись под смуглой кожей. Жар внутри нее резко спал, оставив после себя сосущую пустоту и тотальное физическое истощение. Но она не чувствовала усталости. Ее расширенные, полные паники глаза лихорадочно искали в оседающем дыму одну-единственную фигуру. Амен лежал на спине в нескольких десятках шагов от нее. Он не двигался. Вокруг его пробитого плеча и бедра стремительно расплывались лужи густой, почти черной крови. Ихор дымился при контакте с холодным воздухом, но это свечение уже не было инфернальным — оно было тусклым, угасающим. — Амен... — выдохнула Эва. Голос сорвался, превратившись в беззвучный хрип. Она вскочила на ноги, не обращая внимания на сбитые в кровь босые ступни, на изорванную льняную рубаху, которая чудом держалась на ее теле. Она бросилась к нему, спотыкаясь о куски дымящейся древесины и обломки костей, усеивающие пол холла. Южане и Вороны начали медленно приходить в себя, поднимаясь с колен, но Эва не видела их. Мир сузился до этого истекающего кровью гиганта на сером камне. Она рухнула на колени рядом с ним, не заботясь о том, что дымящаяся кровь пачкает ее саму. — Амен! — она схватила его за здоровое плечо, склонившись над его лицом. Кожа северянина, обычно мраморно-белая, сейчас была покрыта сажей, потом и пепельной пылью. Кармин в его глазах потух, вернув им привычную, но сейчас пугающе мутную ледяную синеву. Грудь, испещренная шрамами, вздымалась рвано и тяжело, с булькающим хрипом. Эва дрожащими руками коснулась его щеки. По ее лицу непрерывным потоком катились слезы, прочерчивая светлые дорожки сквозь копоть. — Только попробуй закрыть глаза... — всхлипнула она, ее пальцы судорожно ощупывали его грудь, ища пульс. — Слышишь? Ты не смеешь! Ты заставил меня жить, ты не оставишь меня здесь одну! Ливий! — истошно, на пределе связок закричала она, не оборачиваясь. — Ливий, сюда! Она снова перевела взгляд на Амена. Его веки тяжело дрогнули. Огромная, перепачканная кровью и пеплом ладонь северянина, с которой клочьями свисала обожженная кожа, медленно, с колоссальным усилием поднялась с гранита. Его пальцы, жесткие и тяжелые, легли на ее живот — туда, где глубоко внутри билась защищенная им жизнь. Амен сглотнул вязкую кровь, скопившуюся во рту. Уголки его потрескавшихся губ едва заметно дернулись в подобии мрачной улыбки. — Искра... — его голос был тише шелеста оседающего пепла, хриплый, прерывистый, но в нем все еще звучала та самая непреклонная, собственническая сталь. Эва замерла, глотая слезы, вслушиваясь в каждое слово, боясь, что оно станет последним. — Она... мое... — пальцы на ее животе сжались, сминая грязную ткань сорочки, слабо притягивая девушку ближе, заставляя ее склониться к самым его губам. — Мое... И ты... принадлежишь только мне, наследница... Его рука бессильно соскользнула с ее тела, с глухим стуком ударившись о камень. Глаза Амена закрылись, и его сознание, выжженное дотла чудовищным перенапряжением и потерей крови, провалилось в густую, спасительную тьму.