Глава 1. Хлюп-хлюп-хлюп.

      Весенний дождь в Токио не свежестью благоухает, а разит мокрым бетоном, протухшей водой из канализационных люков и чем-то сладковато-гнилым — то ли цветы сакуры слишком долго почивают в лужах, то ли город разлагается заживо. Небо потекло серой тушью ещё вчера утром, и не дождь теперь это, а мокрая гнильца, которая забирается под воротник, в лёгкие, в самое нутро, оседая известью на стенках горла. Район Накано — небольшой, всего в нескольких минутах езды от центрального Синдзюку, и два часа ночи. Спальная тишина, которую режут только редкие завывания ночного такси где-то на трассе и чавканье подошв по асфальту.       Хлюп-хлюп-хлюп.       Исао не помнит, когда начал бежать. Кажется, час назад, и шестьдесят минут эти растянулись в липкую резину паники. Лёгкие горят, вкус ржавчины на языке — возможно, кровь омывает зубы, бьется об стенки рта. Нога подвернулась на разбитой плитке, и он почти упал, но вовремя схватился за столб. Ладони скользят. Дождь заливает глаза.       «Какого хрена?» — проносится в голове и тут уже ответа нет.       Мужчина грузным бегом заворачивает в переулок за круглосуточным магазином. Жёлтый свет автоматов с жестяными банками холодного кофе слепит в этой беспроглядной, ядовитой тьме. Исао маг третьего уровня, кому какое дело, и он, конечно же, видел проклятия раньше: изгонял, получал свои жалкие йены от технического колледжа за работу на районе. Проклятия — они удобопонятные. Злые, тупые, голодные. А это… это было не проклятие.       Хлюп-хлюп-хлюп.       Он сворачивает в узкий проход между двумя многоквартирными домами. Стенки облезлые, в граффити каких-то доходяг, что не брезгуют вандализмом, и объявлениях о пропавших кошках трехцветных, что удачу приносят на кончике хвоста. Лужа здесь глубже — вода заливается в кроссовки, носки чавкают мерзко, и это почти отвлекает от страха. Сзади — никого, кроме теней от качающихся фонарей.       Но он знает, что оно там. Чувствует затылком. Позвоночник превратился в ледяную сосульку, которая вот-вот раскрошится. Волосы на руках встали дыбом, хотя температура плюс пятнадцать и он взмок от бега.       — Иди ты… — шепчет Исао, не зная, кого посылает.       Хорошо бы сейчас оказаться в своей вонючей квартире с треснувшим унитазом и плесенью в углах. Забраться под одеяло. Включить дурацкое варьете. Выпить дешёвого сакэ и уснуть под голос ведущего, который шутит про политиков.       Но вместо этого сегодняшнее ночное рандеву с проклятием такого уровня, что он даже описать не в силах. А проклятие ли это? Возможно другой, спятивший от безумной жизни, маг? Исао не знает и не хочет знать ответ на этот вопрос, ему бы сейчас хотя бы дозвониться до менеджера Идзити, но связи, как назло, нет.       Исао оборачивается.       Хлюп-хлюп-хлюп.       Ошибка.       Первое, что он видит — неправильный чёрный. Не отсутствие света, нет. Это цвет, которого не должно существовать. Такой, от которого глаза посылают в мозг животный сигнал скорого бедствия. Второе — форма существа, и она меняется каждую секунду: складка, провал, силуэт женщины с неестественно вытянутой шеей. Потом — снова ничто. Оно двигается. Не идёт, не ползёт, не парит, а лишь пребывает в следующей точке, минуя расстояние.       Кишки сжимаются в комок размером с теннисный мяч. Желудок выбрасывает порцию кислоты в горло — он давится рвотой, но не останавливается. Разворот. Бег. Ещё быстрее. Подошвы кроссовок стучат по асфальту, но звук будто глохнет в трёх метрах от него.       Хлюп-хлюп-хлюп.       Пальцы скользят по стене — он хватается за угол и вылетает на маленькую детскую площадку. Качели раскачиваются без ветра — скрип-скрип. Дождь заливает песочницу, превращая её в грязное месиво.       — Твою мать, — выдыхает он практически невидимым паром изо рта. Пар изо рта в плюс пятнадцать?       Останавливаясь, осознание приходит к Исао тягучее, как патока, и такое же тошнотворное: оно не догоняет, а лишь позволяет мужчине бежать прочь, как загнанному полевому зверьку, наблюдая. Оно играет. Получает удовольствие от того, как лёгкие рвутся, как паника разъедает сосуды изнутри.       — Что тебе надо? — кричит он в темноту. Голос сел, сорвался на петушиный фальцет. Смешно. Ему бы плакать от страха, но вместо этого вырывается нервный смешок — тот самый, от которого по коже бегут мурашки, потому что Исао уже не принадлежит себе.       Хлюп-хлюп-хлюп.       Дождь капать перестал и не постепенно — разом. В наступившей тишине капли ещё падают с листьев и крыш, но это лишь подчёркивает неестественность. Фонари погасли. Все до одного. И небо чёрное, без звёзд, без луны — только та же самая неправильная чернота.       Хлюп.       Холод касается спины. Сама смерть приложила палец к его позвоночнику и проводит вниз, считая позвонки. Падая на колени, грязная вода моментально пропитывает джинсы. Холодно. Страшно становится до одури, до того состояния, когда мочевой пузырь сдаётся и тёплая струя стекает по ноге, смешиваясь с дождевой водой. Исао не плачет, он же маг, ему в привычку должно входить прощаться с жизнью быстро и без лишнего фарса. Слезы бы значили, что осталась капля человеческой надежды. А её нет.       Вспышка боли не проходит. Исао орёт так, как не орал никогда в жизни, даже когда в девятнадцать сломал ногу на тренировке или долбанное проклятие Первого уровня не покромсало его напарников из Киото. Его тело и боль стали одним целым, и он не может понять, где кончается он и начинается агония. Что-то хрустит. Грудная клетка? Нет, позвоночник. Ломается как сырая ветка — с противным влажным треском, который слышно даже сквозь собственный крик.       Кожа треснула на плече продольным разрезом, мышцы вывернулись наружу неестественными жгутами, и кровь — тёплая, родная — брызнула на карусель, смешиваясь с дождевыми каплями. Он слышит, как рвутся мышцы. Как лопаются сухожилия. Как что-то жидкое и тяжёлое выливается из разорванного живота на асфальт и чавкает — точь-в-точь как его кроссовки минуту назад.       Хлюп-хлюп-хлюп.       Челюсть отходит в сторону — неправильно, не по суставам, а сквозь плоть. Язык вываливается наружу и прикусывается осколками зубов. Исао умирает медленно. Достаточно медленно, чтобы подумать: «За что?» и достаточно быстро, чтобы не получить ответ. Он лежит на боку, ещё живой и смотрит, как что-то ворошится в его собственном животе, вытаскивая кишки длинными серыми лентами. Смешно. Исао всегда думал, что кишки как колбаса. А они скользкие и противно-блестящие, как дождевые черви после ливня.       Последнее, что он услышал, прежде чем мир погас окончательно, — хруст собственных рёбер, ломающихся как сухие палочки для еды.       Человек в пальто смотрит на то, что осталось от мага — месиво из костей, тряпок и чего-то, что ещё минуту назад было внутренностями, красиво растекается по детской площадке. Дождь начинается вновь — мелкими, противными каплями, которые не смывают кровь, а только размазывают её, втаптывая в песок.       Неизвестный, или же Неизвестная, кто знает, достаёт из кармана зажигалку. Серебряную Zippo, старой школы, с выгравированными иероглифами ханча, смысла которых никто уже не помнит. Прокручивает её между пальцев — раз, два, три. Привычное движение, отточенное до автоматизма. Колесико шуршит сухо.       Сигарета оказывается во рту так быстро, что кажется — она всегда там была. Он затягивается, выпуская дым в «лицо» мёртвому и тот смешивается с дождём, верхней нотой аромата перекрывая запах смерти.       Человек не улыбается, лишь стоит, смотрит на кровавую лужу и курит. А потом разворачивается и уходит.       Хлюп-хлюп-хлюп.       Ветер доносит обрывки сигаретного дыма в темноту переулка, и на секунду, кажется, что он складывается в улыбку. Но это, наверное, просто игра теней.

***

Токио, Япония.

2016 год.

      — Эй-эй, ну как тут поживает мой северокорейский друг? — глава отдела продаж, Накамура, стройный и загорелый, резво хлопнул младшего по статусу коллегу по плечам. — Зайди-ка ко мне, герой-продажник. Нет, вы видели? Вчера такого клиента обработал, ай, Пак, Пак, как же ты хорош.       Сидящий рядом за рабочим столом Пак Су Хо вымученно развернулся в сторону Нанами, перед этим одарив ушедшего начальника напоследок презрительным, но в то же время чутким взглядом, медленно вставая. Пусть Кенто и не слишком долго общается с иностранным коллегой, да и корейского не знает, но сложно было не разобрать от того тихое, протяжное: «Щи-и-и-ибаль…», что означало крайнюю степень недовольства. Су Хо, элегантно поправив свой черный пиджак, да зачесав пятерней спадающую на лицо осветленную чёлку, направился в сторону кабинета начальника, готовясь выслушивать похвалу, любезно приправленную скрытой агрессией.       Ровно настолько, насколько бывает кристаллически чистая вода в горном ручье, Кенто Нанами было всё равно на достижения коллеги — прекрасный работник прекрасен во всём. Пак Су Хо не любили в компании только за две вещи: развязный язык и его корейское происхождение.       Высшие чины компании — не чета Накамуре — Су Хо недолюбливали. Сдержанно, с изящной брезгливостью. Правление собиралось на этаже выше, в переговорной с тонированным стеклом и видом на затянутое смогом Синдзюку. Там решали судьбы, подписывали годовые отчёты и, между прочим, никогда не произносили имя Пака иначе как вполголоса.       Один из исполнительных директоров, седой как лунь господин Итакура, как-то на общем собрании заметил, что «некоторым иностранцам следовало бы лучше выучить кэйго, прежде чем строить карьеру в японской компании». Сказано было вроде бы в никуда, но взгляд упал ровно на Су Хо. Тот тогда ничего не ответил — только сжал челюсть, и желваки заходили под гладко выбритой кожей.       В японской рабочей среде расизм — искусство тонкое. Тысяча мелких уколов, каждый из которых по отдельности можно списать на неловкость, случайность, «о, я не хотел, ничего такого». Но вместе они складываются в картину, от которой хочется либо бить морды, либо пить. Или то и другое по очереди.       Коллега из соседнего отдела, вечно улыбчивый Танака, частенько за обедом интересовался: «А как там в Северной Корее, Пак-сан? Ваши ракеты нам не навредят?» — и ржал первым, словно это была лучшая шутка года. Су Хо поправлял: «Я из Южной». Танака кивал, но в следующий раз повторял то же самое.       Фраза «А, ты кореец…» звучала в его сторону так часто, что обросла интонационными оттенками. С понимающей паузой. С многозначительным молчанием. С таким видом, будто собеседник только что узнал, что Пак Су Хо — переодетый инопланетянин. После этого разговоры о политике или истории обрывались на полуслове, как будто его присутствие автоматически превращало любую тему в минное поле. «Ой, давайте не будем об этом, — говорил кто-нибудь, косясь на Пака. — Неловко выйдет». В столовой во время обеда беседа, шумная и живая, могла замереть на секунду при его приближении — ровно настолько, чтобы он это заметил. А потом возобновиться с удвоенной силой, но уже без него.       Нанами наблюдал это всё с холодной отстранённостью профессионального свидетеля. Маг внутри него, давно уснувший, классифицировал происходящее как «системный баг социального организма». Япония две тысячи шестнадцатого года — страна, которая искренне верит в свою гомогенность и выдавливает инородные тела, как организм выдавливает занозу.       Цифры плавали в отчётах министерства — Нанами иногда пролистывал их от скуки. Более семидесяти процентов иностранных сотрудников не получают повышения. Около двадцати процентов жалуются на меньшую зарплату за ту же работу. Стеклянный потолок — и не то чтобы потолок, скорее потолочная плитка, которая незаметно опускается на пару сантиметров каждый месяц.       И всё же, последние несколько месяцев, Нанами поймал себя на том, что ищет взглядом фигуру Су Хо в офисе, и заметно сдувается, когда коллега берет неоплачиваемый выходной. Не потому что нуждался в компании — Кенто Нанами вообще редко в ком нуждался.       Су Хо был резким. Неуклюже-резким, словно слишком долго сдерживался и теперь не умеет дозировать свою прямоту. Он мог влепить подчинённому, а у того, на удивление, они были: «это говно, переделывай» без всяких там «дэсу нэ». Он не кланялся лишний раз. Он закатывал глаза, когда начальник уходил за угол. И он единственный в отделе, кто называл Нанами просто «Кенто», без суффиксов, с корейским акцентом, который превращал имя в «Кхенто».       Нанами это не раздражало, что уже о многом говорило. Он потянулся к чашке с остывшим кофе, сделал глоток и поморщился. Жидкость напоминала раствор для промывки печатных плат. Но в офисе «Ниппон Капитал Групп» это был единственный доступный наркотик, если не считать созерцания лица офис-менеджера Сато Гайко, которое мелькнуло за стеклом в конце коридора — и исчезло, как тень.       Мужчина отставил чашку и ровно в этот момент из кабинета донёсся приглушённый, но отчётливый смех Накамуры. А следом — вежливый, стеклянный смех Су Хо, в котором не было ни капли веселья.       Кенто отвернулся к окну. За мутным стеклом всё тот же Токио — серый, мокрый, бесконечный. Где-то там, в Накано, сегодняшней ночью произошло зверское убийство, и не кого-то там, а мага. Новость среди своих и чужих разнеслась неимоверно быстро, и Кенто лишь надеялся, что прошлое руководство поняло его настойчивую просьбу к нему не лезть, но убийство произошло в его районе, что не могло не напрягать. Паршиво.       А здесь, в офисе, Пак Су Хо выслушивает похвалу, приправленную ядом.       Баланс, мать его.       Дверь кабинета Накамуры открылась с преувеличенной плавностью. Пак Су Хо вышел, не оборачиваясь. Пиджак сидел на нём всё так же безупречно, но плечи были чуть подняты — верный признак того, что внутри он сжимал зубы так, что коронки могли треснуть.       Коллега прошагал к столу Нанами, обогнул его сбоку и без единого слова забрал со стола кружку, из которой Кенто пил кофе последние два года. Су Хо поднёс её к губам, сделал приличный глоток — и тут же скривился закашлявшись.       — Jesus Christ. Что ты пьёшь, Кенто? Надо сказать, чтобы поменяли зерна, — выдохнул он по-английски. — Пошли на обед, — сказал Су Хо, поставив кружку обратно с таким видом, будто только что спас Нанами от медленной смерти.       Нанами медленно кивнул, не отрывая взгляда карих глаз от ноутбука. На экране — последние цифры отчёта по сделке с «Тошиба Электроникс». Двадцать три миллиона йен, семь процентов комиссии, подпись клиента, подпись проверяющего. Оставалось дописать три строчки аналитической сводки.       — Сейчас допишу отчёт, и пойдём.       Голос Су Хо потерял корейскую вежливость — ту, которой его учили на курсах делового этикета при найме. Осталась только голая, раздражённая настойчивость. От него пахло табаком (небось курил на лестнице, перед тем, как Накамура разливался соловьём) и чем-то резким — возможно, самым дешёвым одеколоном из круглосуточного магазина в Канде.       — Пошли на обед, — повторил Су Хо.       Нанами поднял взгляд от экрана. Уставший — не столько от работы, сколько от попыток сделать вид, что работа — единственное, что его занимает. Посмотрел на раздражённого Су Хо, на его сведённые брови, на желваки, которые снова заходили ходуном.       — Не веди себя, как ребёнок, — ответил Кенто холодно, констатируя факт.       Су Хо закатил глаза — демонстративно, с лёгким поворотом головы, чтобы Нанами точно заметил и приземлился на свой стул, — тот жалобно скрипнул, принимая вес. Кореец растаял в кресле, как мороженое на солнце — спина потеряла форму, ноги вытянулись под стол, голова откинулась назад, и он уставился в потолок. Руки, белые и тонкокостные, наощупь перебирали кольца на пальцах: серебряное на указательном, с чёрным камнем на среднем, ещё одно, тонкое, на безымянном. Щёлк-щёлк-щёлк.       Нанами вернулся к экрану. Печатал быстро, без ошибок — профессиональная привычка, выработанная годами отчётов, которые никто не читает, но без которых нельзя, да изредка косился на наручные часы Seiko, механические. Стрелки ползли.       Щёлк-щёлк-щёлк.       Одиннадцать сорок семь.       Щёлк-щёлк-щёлк.       Одиннадцать пятьдесят.       Щёлк-щёлк-щёлк.       Одиннадцать пятьдесят три.       Су Хо всё щёлкал кольцами. Цифры плыли перед глазами, но Кенто их додавил: сложил проценты, сверил комиссионные, вписал итоговую сумму словами, как требовал регламент. Сохранил, закрыл ноутбук, повернулся к коллеге и чуть качнул головой. Пак вскочил так резко, что стул отъехал на полметра и стукнулся о перегородку. Не дожидаясь, пока Нанами встанет, направился к лифту быстрым, почти летящим шагом. Кенто поднялся медленнее, поправил галстук, одёрнул пиджак — да направился следом.       Ровный свет люминесцентных ламп над головой гудел с частотой, от которой у некоторых сосало под ложечкой. Лифт приехал через пять секунд. Двери разъехались в стороны с тихим, почтительным шорохом, выпуская из металлической коробки женщину, при взгляде на которую Нанами моментально сглотнул, отступая от дверей на шаг, пропуская.       Сато Гайко.       Серый офисный костюм сидел на ней как чехол на немецком автомобиле: дорого, сдержанно, без намёка на индивидуальность. Волосы, коричневые, с бордовыми кончиками, стянуты в тугую гульку на затылке — ни пряди не торчит, только если приглядеться, у самого основания виден хвостик цвета запёкшейся вишни. Тонкие очки в металлической оправе блеснули при свете — и под ними, на секунду мелькнули глаза.       Зелёные. Как мох в лесу после дождя, как стекло в витраже старой церкви. Глаза, которые запоминаешь с первого взгляда и которые владелица, кажется, ненавидит показывать.       Она держала в руках стопки бумаг — три папки, каждая толщиной с телефонный справочник, плюс россыпь отдельных листов, прижатых локтем к груди. Сато заметила их — Нанами и Су Хо — и тут же опустила взгляд, как будто смотреть в глаза вышестоящим сотрудникам было запрещено внутренним уставом. Каблуки цокнули по полу первыми шагами — женщина вышла из лифта, обтекая Су Хо, который стоял на проходе, не думая уступать.       — Отойди, — тихо проговорила Гайко, слегка пихая Пака в бок.       Су Хо фыркнул — коротко, с лёгким подвыванием, как рассерженный кот. Закатил глаза во второй раз за десять минут и сделал шаг в сторону, освобождая проход. Гайко прошла мимо, всё так же устремив глаза в пол.       Нанами проводил её взглядом заинтересованным — такой включается у хищника, когда он видит нечто, нарушающее привычный порядок вещей. Гайко ничего не нарушала. Она вообще была идеальным офис-менеджером: незаметной, эффективной, безликой. Кенто заметил её ещё полгода назад, когда она меняла картридж в принтере и обожгла палец, а выражение лица при этом не изменилось ни на долю секунды. Выражение очень красивого, но такого отстраненного лица.       А, и ещё у Сато Гайко не было проклятой энергии.       — В лифт зайдём? — голос Су Хо выдернул его из размышлений. — Или будем пялиться на спину моей подружки до вечера? Если ты, конечно, не пялишься куда пониже.       Нанами шагнул в кабину, не ответив. Двери закрылись. «Подружка» — так их офис-менеджера называет Су Хо за глаза, хоть и Нанами прекрасно понимает, — они встречаются.       Кенто не знал, когда именно это понял. Может, когда увидел, как Су Хо поправляет Гайко воротник пальто на парковке — жест собственника, который даже не осознаёт, что выдаёт себя. Может, когда заметил, что в её холодных, опущенных глазах иногда вспыхивает что-то тёплое, когда она смотрит в спину уходящему Паку. Или просто потому, что Нанами привык замечать детали — это умение не отключалось, даже когда он пытался притвориться обычным человеком.       Нанами это не касалось. Ровно настолько, насколько его вообще что-то касалось в этом офисе.       Холл первого этажа встретил их запахом дезинфекции и воска для пола. Охранник в синей форме кивнул, не глядя, — Нанами проходил здесь несколько раз в день триста сорок дней подряд, и лица его уже никто не запоминал. Пластиковая турникетная система пискнула, пропуская. Двери на улицу разъехались с усталым вздохом.       — Куда? — спросил Су Хо, доставая сигареты. В Японии курить на ходу не принято, но Паку было плевать. Он закурил, выпустил струю дыма в небо и не дождался ответа. — Ладно, знаю. В «Тамако».       Нанами кивнул. Местная столовая — третья по счёту, если считать от главного входа, забегаловка с потрёпанными меню и пластиковыми стульями, которые помнят задницы трёх поколений офисных работников. Кормили там лучше, чем в любой другой. Рис рассыпчатый, мисо на настоящих водорослях, а не на порошке, и котлету кацу жарили так, что хруст слышали на другом конце квартала. А карри… ах, от этого карри хотелось плакать.       Бизнес-ланч в ресторане — это хорошо, показывает статус и даёт возможность светануть пластиковой карточкой компании. Но что-то приземлённое, недорогое и родное — то, ради чего просыпаешься и думаешь «сегодня четверг, значит, скумбрия на гриле» — куда ближе.       Они свернули за угол, мимо автомата с холодными банками кофе (Нанами внутренне поморщился) и застывшего в очереди за онигири школьника. Су Хо докурил, затушил бычок о край урны и ускорил шаг, поравнявшись с Кенто.       — Ты знаешь, — начал Нанами, не глядя на него, — я никогда не спрашивал. Вы с Сато пришли в офис одновременно?       Су Хо бросил на него быстрый взгляд, который так и горел мыслью: «ты никогда ничего не спрашиваешь», ухмыльнувшись:       — Почти. Я — год назад, в апреле. Она — в мае. С дипломами финансового факультета Васэда, между прочим.       — Васэда? — Нанами вскинул бровь. Это было неожиданно. — Вы учились вместе?       — Ага. Диплом с отличием, стипендия, всё такое, — Су Хо говорил с лёгкой, почти отеческой гордостью, которую тут же задушил на корню. — Хотя я понимаю, почему она подалась в общий отдел, а не к нам. Этот придурок Накамура её не прогнет.       Нанами ничего не ответил. Они подошли к «Тамако» — облезлая вывеска с нарисованной чашкой риса, занавески, засаленные на уровне локтей. Су Хо толкнул дверь, и их встретил хор голосов, звон посуды и запах жареного лука.       Пак иногда рассказывал о выходных. Нечасто, но когда рассказывал, в его речи пару раз в месяц мелькала фамилия Сато. «Были в том музее», «ездили в Камакуру», «Сато сказала, что это говно, и оказалась права». Но эти пару раз — как заноза: вроде и мелочь, а зудит. В офисе они держали дистанцию. Перекидывались парой фраз о работе — «где отчёт?», «подпиши накладную», — и ни единого лишнего жеста. Никто бы не заподозрил, если бы не знал. Но Нанами знал. Точно был уверен.       Коллеги — те были чрезмерно заняты перемыванием косточек Пак Су Хо и его корейского происхождения, чтобы копать глубже. О романе с офис-менеджером никто не сплетничал — просто потому, что Гайко не замечали. Она была мебелью. Дорогой, стильной, но мебелью. А вот Накамура…       Нанами поморщился, припомнив. Не потому что Накамура был плохим человеком — нет, он был отличным руководителем, умел продавать, умел вдохновлять, умел выбивать бонусы для отдела. Начальник частенько задерживал взгляд на Гайко чуть дольше дозволенного. И спрашивал у Су Хо — с той особой, маслянистой интонацией, которую взрослые мужчины используют, когда хотят казаться безобидными — «как бы нам переманить Сато-сан в наш отдел, а? У неё же дипломчик, вроде, а у этого козла из отдела общих дел такие мозоли на заднице, что он даже не замечает, какие сокровища у него под носом ходят».       — Слышишь? — Су Хо помахал палочками перед лицом Нанами. — Ты где витаешь? Я тебе уже третий раз говорю — он вчера на совещании заявил, что наш квартальный бонус будет зависеть от «личной инициативы каждого». Я еще за «спасибо» не работал.       Еда пришла — кацудон для Нанами, пряный суп для Су Хо — тот иногда тянулся к корейской кухне, когда тоска по родине подступала к горлу. Нанами отправил в рот первый кусок свинины, признаваясь себе честно: он не один такой, кого «покорило» личико офис-менеджера. Отстранённая загадочность, холодные глаза, отсутствие эмоций на чудном лице — это работало как магнит. Но у Нанами не было времени по этому поводу убиваться. Он, всё-таки, мужчина. Ему нравятся красивые женщины. Гайко красивая. Анджелина Джоли тоже красивая, но это не значит, что он готов бросить работу и уехать в Голливуд.       — Он идиот, — продолжил Су Хо, не жуя, а скорее перемалывая слова. — Накамура. Ни хера не умеет, только языком чешет и по спинам хлопает. Знаешь, что он мне вчера сказал после презентации? «Пак-кун, ты очень напористый. Может быть, попробуешь быть более японским?» Я чуть не спросил: «Что значит быть японским? Харакири сделать или просто поклониться и сдохнуть в тридцать пять от переработок?»       Нанами жевал безмолвно. Су Хо поливал начальника откровенным говном — густо, смачно, с деталями, которые Нанами предпочёл бы не знать. О том, как Накамура обсчитал клиента на три процента и положил разницу в карман. О том, как он «забыл» повысить зарплату сотруднице, которая ушла в декрет. О том, как он назвал Пака «забавным маленьким иностранцем» на корпоративе, когда выпил лишнего.       — Представляешь, что говорят? Моя другая подружка работает в приёмной, ей секретарша рассказала. «Пак Су Хо, конечно, эффективен, но его методы… несколько неортодоксальны для японского рынка». Неортодоксальны! Потому что я предложил клиенту сыграть в гольф вместо того, чтобы тащить его на третью встречу в переговорной. А их методы — это три часа поклонов и «осирекаку гозаймасу, но не хотите ли подписать договор, если вас не затруднит?».       Нанами медленно прожевал последний кусок свинины, запил зелёным чаем из треснутой кружки и ответил:       — Представляю.       Это было всё, что он мог сказать. И этого, почему-то, хватило. Су Хо выдохнул, откинулся на спинку стула и вдруг усмехнулся — искренне.       — Душевный ты человек, Кенто.       — У меня нет души. Её забрали налоги.       Су Хо рассмеялся — впервые за день по-настоящему. Громко, с присвистом, так, что старушка за соседним столиком обернулась и покачала головой.       — А чего про Сато спрашиваешь? — отложив приборы, Пак сосредоточено соединил ладони перед собой домиком, склоняя голову набок.       — Интересно было, — Кенто выдержал паузу, подбирая слова. — Просто.       — Просто? — Су Хо хмыкнул, и домик из ладоней превратился в башенку из пальцев. — Тебя интересовал я или Сато? Давай честно. Я же вижу.       Честность — единственная роскошь, которую Кенто Нанами мог себе позволить в этом офисе, не прогорая.       — Сато.       Су Хо хлопнул ладонью по столу. Громко, смачно, по-корейски. Старушка за соседним столиком вздрогнула и демонстративно отвернулась к окну.       — Так и знал! — его голос взлетел на полтона выше.       — Вы довольно часто проводите время вместе, — Нанами говорил аккуратно, подбирая слова как хирург скальпель. — Я попросту поинтересовался.       Су Хо выдохнул шумно, с каким-то даже облегчением. Откинулся на спинку, повертел в пальцах салфетку, потом бросил:       — Да, иногда она как маленький ребенок. Ничего без других не может, — он развёл руками. — Что поделать? Привык уже.       — С моей точки зрения, — Кенто кивнул, чуть склонив голову к плечу, жест вежливого несогласия, — Сато-сан профессионал своего дела. Отдел общих дел держится на ней. Отличная организация документооборота, ни одного просроченного отчёта за полгода. Я проверял.       — О, ты аж проверял…       Су Хо махнул рукой, поджав губы в тонкую линию.       — Это да. Организует, разрулит, всех построит, — Пак помолчал секунду, глядя в свою пустую тарелку. — Но там уже на пределе, Кенто. На прошлой было так же. Когда я уволился, той сразу стало не сладко.       Нанами поднял бровь.       — Вы и раньше вместе работали?       Су Хо кивнул, вынуждая Кенто лишь уважительно склонить голову. В этом жесте не было лести — только признание факта. В мире, где люди меняют работу как перчатки, а коллеги забывают имена через неделю после увольнения, такая связь стоила многого.       — Прекрасно, — сказал он. — Что у вас такие сплочённые отношения. Вы проходите через все трудности вместе.       Он сказал это искренне, честно. Настолько чистосердечно, насколько вообще мог, пока Су Хо смотрел в этот момент на него как на прокаженного.       — Ага, — протянул он неуверенно. — Ага… Слушай, Кенто, ты…       Но договорить не успел. Нанами уже смотрел на часы — Seiko показывали начало первого.       — Идём, — сказал Нанами, поднимаясь.       Су Хо задержался у выхода, закуривая прямо под козырьком, выпуская дым в серое небо. Нанами стоял рядом, оценивая масштабы надвигающегося ливня и то, чем он займется перед сном. В кармане завибрировал телефон — групповой чат отдела продаж. Сообщение от Накамуры, смайлик солнца и три восклицательных знака:       «Команда! Сегодня номикай в «Торикизоку» с 19:00. Общий отдел тоже будет. ЯВКА ОБЯЗАТЕЛЬНА! Жду всех!»       Нанами скривился, словно проглотил лимон вместе с кожурой. Пятница. Конечно, пятница. Потому что рабочая неделя не может закончиться просто так — она должна подарить тебе три часа притворного веселья с людьми, которых ты терпишь ровно до тех пор, пока часики не пробьют десять.       У Пака телефон пиликнул отдельно — личное сообщение. Су Хо достал, глянул на экран, и его лицо расплылось в ухмылке. Не в той стеклянной, вежливой, которую он надевает на совещания, а в настоящей — хищной, почти вызывающей.       — Кхенто, — позвал он, намеренно коверкая имя на корейский манер. — У нас сегодня посиделки с общим отделом.       — Я видел, — сухо ответил Нанами.       — Ты обязан прийти. — Су Хо щёлкнул окурок в урну, попал с первой попытки. Повезло. — Я тебя познакомлю с Сато поближе, раз она тебе так интересна.       Он шагнул вперёд и, не спрашивая разрешения, закинул руку на плечо Нанами. Тяжело, по-дружески, с той бесцеремонностью, которую позволил бы себе разве что пьяный родственник на боненкае.       — Отказы не принимаются, — добавил Су Хо, в одну ногу перешагивая порог многоэтажного здания.       Шагнув внутрь, Кенто и здесь решил деликатно смолчать, чувствуя на плече чужую ладонь и где-то глубоко в груди — своеобразное, неудобное, невнятное чувство.

***

      Народу этим вечером в «Торикизоку» было — как селёдок в бочке. Только селёдки хотя бы не разят перегаром и дешёвым табаком. Идзакая, японский бар, на две улицы от офиса — стандартный выбор для корпоративных попоек: низкие потолки, масляные пятна на меню, официантки в поддельных юкатах и запашок.       Некоторые — счастливчики, живущие в шаговой доступности — успели переодеться в менее официальное. Поло, хлопковые рубашки с коротким рукавом, даже один смельчак в свитере (температура в баре под тридцать, но кто мы такие, чтобы осуждать чужое самоубийство). Большинство осталось в рабочих доспехах: белые воротнички, галстуки ослаблены на пару сантиметров, пиджаки расстёгнуты. Максимум бунта, на который способны бедные трудяги в пятницу вечером.       Нанами не был исключением. Он успел заскочить домой — ровно на двадцать минут, чтобы бросить портфель у порога, переложить свежий хлеб в хлебницу и выдохнуть. Переодеться? Нет. Пиджак полетел обратно на плечи, рубашка — обратно под ремень. Сейчас темный пиджак висел на спинке стула, рукава белой рубашки закатаны до локтей, а бордовый галстук спущен на пару узлов. Всё равно душно.       Как же хотелось сорвать этот тканевый саркофаг, содрать с себя кожу офисного планктона и надеть что-нибудь мягкое и удобное. Домашнее. Трёхдневная щетина. Чай в кружке с тупой надписью. И даже если Нанами иногда берёт работу на выходные — графики, отчёты, аналитика — это не значит, что он делает это в идеально выглаженной рубашке. Иногда он делает это в трусах, и бешеный Накамура не узнает.       Блондин сидел за длинным столом, напротив пустого места, и пил холодное пиво из стакана, ибо это было единственное, кроме курения, что делало номикай терпимым. Пак Су Хо сидел рядом и уплетал битые огурцы с такой скоростью, будто боялся, что их отберут, но неожиданно замер. Огурец повис в палочках на полпути ко рту.       Глаза Пака сузились. Карие, почти чёрные в тусклом свете идзакаи, они выудили из толпы того, кто был нужен. Коллеги из общего отдела наконец подтягивались — человек пять, включая вечно недовольную женщину из кадров и парня с прыщавым лицом, который всегда пьёт сангрию и говорит, что у него «европейский вкус». А за ними — Сато Гайко.       В том же сером костюме, что и днём. Волосы распущены — гулька исчезла, и бордовые кончики теперь ниспадали на плечи. Сато шла чуть позади остальных, держа дистанцию ровно настолько, чтобы её нельзя было обвинить в нелюдимости, но и в компанию не зачислить. Коллегам кланялась — коротко, вежливо, с идеальной амплитудой, а глаза при этом смотрели в пол.       — Давай, давай, — пробормотал Су Хо, откладывая огурец и резко подорвался с места.       Прошёл мимо Накамуры — тот сидел во главе стола, потягивая хаппосю и делая вид, что он «свой в доску парень». Начальник проводил Пака взглядом и, заметив, куда тот направляется — прямиком к Гайко — одобрительно показал два больших пальца вверх: «Молодец, Пак, обрабатывай цель, переманивай в отдел, я в тебя верил».       Нанами скривился, надеясь — искренне, — что Пак занимается совсем не этим. Но тот уже взял Гайко под локоть — легко, почти невесомо, только чтобы обозначить направление и повёл прочь от коллег.       — Кенто, подвинься, — бросил Су Хо, подходя.       Нанами подвинулся молча, но коллега не сел, а аккуратно, почти церемониально, указал женщине на свободное место рядом с Нанами.       — Садись здесь.       Гайко присела, уважительно поклонившись работникам отдела по продажам и Кенто, в том числе, пока Пак остался стоять, глазея на них сверху вниз, а потом обошёл стол и плюхнулся напротив — так, чтобы видеть обоих. Накамура с другого конца стола разочарованно выдохнул. Похоже, он рассчитывал, что Су Хо подведёт Гайко к нему, так сказать, поближе к «начальству», к правильным людям.       Но вот разговор с легендарной холодной леди из офиса за столом совсем не пошел. Пак и Нанами разговорились о работе, да не просто, а о самой сути, что любая работа — дерьмовая. Су Хо философствовал с пеной у рта и седьмым стаканом хаппосю в руке. Нанами кивал, подливал себе пиво и думал, что кореец, возможно, единственный человек в этом баре, который видит мир не в розовом цвете, а в натуральном — сером, мокром.       Сато всё это время бесцеремонно сидела в телефоне. Пальцы скользили по экрану, глаза бегали по строкам, пока женщина устало потягивала пиво, постукивая длинными бордовыми ногтями по стеклу. Нанами изредка следил за ней, бросая машинально-проверочные взгляды, да коротенькие — не придавили ли её коллеги с другой стороны и может ли Сато так же внезапно исчезнуть, как и появится. С тем, что у неё не было и доли проклятой энергии, Кенто в принципе её не ощущал под боком. Повезло же, наверное, быть не вкусной для пороков людских страданий.       Пак, заметив редкие знаки внимания со стороны уставшего коллеги, поймал взгляд Нанами, усмехнулся уголком рта и одними губами, без звука, прошептал через стол:       — Нравится?       Нанами ощутил, как к шее прилила тёплая волна от всепоглощающей неловкости. Потому что он — взрослый мужчина, — сейчас почувствовал себя школьником, которого застукали за подглядыванием. А главное — он ведь прекрасно знал, что Пак и Сато вместе. И что он, Нанами, пялится на чужую женщину, а её парень сидит напротив и ухмыляется.       Хотя, странно… Чего это он такое спрашивает и лыбится довольно?       В этот момент кто-то из ближайших коллег наклонился к центру стола и заговорил вполголоса:       — Слышали про ночное происшествие? В Накано. Говорят, такое там творилось… Полиция оцепила квартал. Крови — море, лохмотья по всей детской площадке, а тело так и не нашли.       Нанами внутренне хмыкнул. Тело не нашли, потому что тело — это и есть те лохмотья. Нечего там искать, кроме фарша.       — Покушение, наверное? — встрял кто-то с другого конца стола. — Якудза, разборки?       — Да какая якудза в Накано? Там же спальный район…       Коллеги оживились. Глаза загорелись особенным маслянистым блеском, который появляется у сытых людей при обсуждении чужой смерти.       Взгляды переметнулись на Гайко.       — Сато-сан, вы же там живете? — спросила женщина из отдела кадров. — В Накано, да? Ничего не слышали? Не видели?       Гайко подняла голову от телефона, глянув в сторону говорившей куда-то в район подбородка. Ответила ровным, безэмоциональным голосом:       — Нет. Я спала.       Коллеги переглянулись и синхронно потеряли к ней интерес. Раз — и Сато снова стала мебелью. Они вернулись к обсуждению: строили теории, предполагали маньяка, вспоминали похожие случаи из газет.       — Отомэ, ты слышала? А говорят, что там какой-то культ…       — Да брось, просто пьяная драка переросла в…       Пак скривился. Отставил пустой стакан, налил следующий и пробурчал, ни к кому не обращаясь:       — Лишь бы настроение испортить.       Нанами промолчал, вновь покосившись на Гайко. Тонкие пальцы листали ленту, останавливаясь на одной из новостей, чей заголовок так и пестрил — «Зверское убийство в Накано». Задержалась на три секунды. Пролистнула дальше.       К концу вечера Пак Су Хо превратился в биологическое вещество, отдалённо напоминающее человека. Он сидел, уронив голову на сложенные руки, утыкаясь лицом в поверхность стола. Плечи вздрагивали. Из-под спутанной осветлённой чёлки доносилось бормотание — неразборчивое, и вдруг — отчётливо, по-японски, с чувством:       — Как я рад… что вы у меня есть…       Нанами вздернул бровь, обернувшись на Су Хо.       — Кенто… — Пак поднял лицо на секунду. Глаза мутные, красные, нос распух. — И ты, Сато… Вы самые лучшие. Самые… — Он икнул. — Боже, ребята, я вас так… люблю. Подружитесь, ну… пожалуйста…       Гайко отложила телефон, глянув на Пака — впервые за вечер прямо в раскрасневшееся лицо. Взгляд зелёных глаз был странным — не нежным, да и не шибко благодарным, а скорее оценивающим.       — Ясно, — сказала она тихо. — Я вызываю такси.       — Забудь, ты ужасна, — скривился Су Хо и снова уронил голову в стол. — Кхенто, выпей со мной еще разок. Ты один меня здесь понимаешь.       — Хватит лезть к людям, Су Хо, — вздохнула Сато, и встав из-за стола, отошла в сторону, прикладывая телефон к уху.       — Ой, извини, не все же, как ты…       — Пак Су Хо, — перебил его Нанами, не угрожающе хмурясь.       — Да ты кого защищаешь? — фыркнул крашеный блондин, нахмурившись в ответ.       — Веди себя хотя бы прилично, — сказал Нанами, не повышая голоса.       Су Хо хотел что-то возразить — открыл рот, даже палец поднял для убедительности, но в этот момент Сато вернулась. Села на своё место, допила пиво — последний глоток, до дна, не поморщившись. Поставила стакан на стол, вытерев губы тыльной стороной ладони.       — Машина приедет через семь минут, — сказала та. — На выезде из переулка.       — Семь минут, — простонал Су Хо в столешницу. — Я не проживу семь минут.       — Проживешь восемь, — отрезала Гайко. — Поднимайся, недоделанный председатель Самсунг.       Вставая, Гайко обошла стол и крепко взяла Пака под руку, помогая умирающему в пьяном бреду негоднику. Пак издал звук, похожий на смесь стона и рыка раздражённого барсука, и нехотя начал подниматься, вымучивая из себя каждое движение.       Нанами устало вздохнул, вставая следом — ему и тоже было пора домой. Сняв пиджак со спинки, тот накинул на плечо и подойдя с другой стороны, взял Пака под локоть.       — Идём.       Они быстро кланялись на выходе — Нанами коротко, по-деловому, Гайко с избыточной вежливостью. Пак между ними повис мешком риса, и колыхался, как листочек в такт, не способный ни на поклон, ни на связное слово. Коллеги проводили их взглядами — кто с сочувствием, кто с завистью, что красотку офис-менеджера провожают пьяный кореец и сдержанный тихоня всея офиса.       Переулок за баром встретил их прохладой и запахом мокрого асфальта. Дождь кончился, но воздух остался сырым, липким. Фонарь над дверью мигал — то ли лампочка умирала, то ли просто приветствовала их выход на свежий воздух.       Пак зажмурился, икнув, и очень тихо, почти с уважением к самому себе, произнёс:       — Меня сейчас вывернет.       — Терпи, — ответила Гайко. — Председатели Самсунг не блюют.       — Не могу. Я умру. Прямо здесь, на ваших руках, — залепетал Су Хо, вздохнув и улыбнувшись: — Хорошая смерть. Достойная.       Обреченно вздохнув, Сато ссутулилась, позволяя Паку опереться на неё сильнее — он навалился всем телом, и она чуть согнулась под тяжестью. Нанами видел, как напряглись её плечи, как пальцы вцепились в рукав пиджака Пака.       — Я имею право, — пробормотал Су Хо, заплетающимся языком, но с какой-то детской обидой. — Право надраться, да, Кенто? Скажи ему, Сато. Я имею право. Я сегодня… Какой клиент, Сато? Помнишь? Это… это…       Но он уже отключился — прямо на ходу. Весь его вес обрушился на женщину, и та ойкнула, пошатнувшись, когда каблук скользнул по мокрой плитке. Нанами среагировал быстрее — поймал Пака за край пиджака, дёрнул на себя, выравнивая. Су Хо завалился ему на грудь, задышав с присвистом.       — Ох, спасибо, — выдохнула Гайко, растерянно глянув на Кенто.       Зелёные глаза смотрели прямо в карие и Нанами увидел то, чего обычно не замечал раньше под холодом и отстранённостью — растерянность. Тонкие женские брови выгнулись домиком, губы дрогнули, и вся её ледяная маска пошла трещинами, как старая штукатурка.       Она моргнула. Длинные ресницы хлопнули — раз, два, три.       — А вы… — начала та и запнулась. — Как вас… То есть… Нанами?       — Нанами Кенто, — подсказал тот, хмыкнув.       — Да-да-да, точно, — быстро закивала головой Гайко, улыбнувшись. — Вы идеальная табличка.       Нанами моргнул. Что?       — То есть, — Сато замялась, теребя ремешок сумки, — идеальный. Точнее, у вас идеальная табличка. Табличка… э-э-э… заполнение да. Вы всегда идеально заполняете табличку недостатков канцелярии для вашего отдела. Да. Вот.       Когда Сато обреченно выдохнула, щеки её порозовели, а глаза всё бегали по мужскому лицу, не останавливаясь ни на чём: лоб, скула, подбородок, снова лоб. Как будто искала, куда спрятать взгляд, и не находила, не могла понять, как опустить глаза, чтобы не показаться еще более странной, чем до этого.       — Благодарю, — сдержанно ответив, Нанами кивнул, решая никак не реагировать на скоростную речь той, которая, казалось, не разговаривает вовсе.       — Я больше не могу, — раздалось между ними.       Пак Су Хо приоткрыл один глаз, отлепился от груди Нанами, сделал шаг назад, пошатнулся, и нашёл равновесие.       — Твои сись... Кхм... Ваша грудь, милорд... конечно... Ну, спору нет, но... Не могу, — повторил он с трагизмом шекспировского героя. — Сейчас.       И на дрожащих, подкашивающихся ногах побежал обратно в бар, держась за живот одной рукой, вторую прижимая ко рту. Дверь громко хлопнула, оставляя Нанами с Сато наедине, пока та, в свою очередь, вздохнув, глянула на экран смартфона.       Хлюп-хлюп-хлюп.       Услышав странный звук, Кенто обернулся вглубь переулка, прищурившись, но ничего не обнаружил. Прислушался — ветерок гонял опавшие листья сакуры от стены до стены, играясь окурками в перегонки. Внутреннее ощущение тоже ничего дельного не выдавало — обычный уровень проклятой энергии, никакого всплеска или духа поблизости, кроме пары малых в соседнем квартале, если не брать в расчет Сато за его спиной.       Проклятая энергия рождается из негативных эмоций людей — ненависти, страха, зависти, присущих каждому человеку. Накопляясь, она порождает Проклятия. У Сато Гайко, в который раз он это замечает, нет проклятой энергии. Даже малейшей капли. Для особо чувствительных магов она и вовсе может показаться пустым местом, пятном на карте из огоньков. Бывает ли такое у обычных людей? Возможно, это из-за того, что сама женщина не выказывает вообще никаких эмоций, но достаточно ли этого аргумента для того, чтобы у неё вовсе её не было?       Нанами, если честно, особо не хочется в этом разбираться. Ему невыносимо вновь иметь дела с неадекватами, которые должны пожертвовать всем, и еще своих друзей на это подтолкнуть, оберегая мир. Любая работа дерьмовая, но из всех зол Кенто хочется быть обычным человеком. С него, пожалуй, хватит.       Хлюп-хлюп-хлюп.       Опять этот звук.       Теперь он доносился не из глубины переулка, а был у него за спиной. Намного ближе, чем хотелось бы. Нанами обернулся, зная, что ничего опасного там быть не может, — почувствовал бы.       Хлюп-хлюп-хлюп.       Тело окаменело в ту же секунду, когда голова завершила свой оборот на девяносто градусов. Чистая физиология: мышцы отказываются слушаться, зрачки расширяются до предела, лёгкие забывают качать воздух. Потому что уровень проклятой энергии перед ним был не просто высоким. Он был огромным. Нечеловеческим. И оно было прямо здесь. В переулке между идзакаей и круглосуточным магазином, в паре шагов от него. Появилось так внезапно, что выбило последний воздух из неработающих легких.       Нанами смотрел и не верил своим глазам. Бесформенное нечто заполняло собой весь переулок — от стены до стены, от асфальта до крыш. Оно не имело чётких границ, перетекало само в себя, как кипящая смола, как жидкая тьма, неправильный черный.       Кенто не мог пошевелиться. Секунда. Другая. Третья.       Хлюп-хлюп-хлюп.       Из этого кишащего месива начало формироваться нечто, отдалённо напоминающее когтистую, длиннопалую ладонь. Каждый палец толщиной с его руку, каждый коготь — с кухонный нож. И эта ладонь тянулась прямиком к Сато.       Она всё ещё стояла, уткнувшись в телефон, бросая одинокие взгляды в сторону бара, где скрылся Пак, не чувствуя никакой угрозы. Нанами отчетливо представлял себе, как когтистая лапа схватит за плечо, дёрнет, и ключица вылетит из сустава с хрустом. Или свернет шею, та даже пискнуть не успеет.       Заметив краем глаза, что Нанами неотрывно устремляет взор в её сторону, Сато Гайко неохотно подняла взгляд.       — Всё… хорошо? — спросила вполголоса.       — Я очень прошу прощения, — Нанами отмер, наконец-то имея возможность вздохнуть.       И резко, без предупреждения, подцепил её за плечо и дёрнул на себя. Вместе отлетая к стене, впоследствии Нанами прижал женщину к шершавому бетону, закрывая собой. Лицо Сато уткнулось ему в грудь.       Хлюп-хлюп-хлюп.       Хлюп-хлюп.       Хлюп.       Нанами замер, мысля, что делать дальше, отправить ли Сато внутрь бара, попробовав разобраться самостоятельно, или давать деру, спасая свою плоскую от офисного стула пятую точку. И тут, он почувствовал загривком, — там, где только что кипела тьма, была пустота. Проклятая энергия рассеялась, быстро исчезнув, заставляя Кенто усомниться в своей адекватности.       Сато вся сжалась, зажмурившись. Плечи напряжены, пальцы вцепились в ремешок сумки так, что побелели костяшки. Она не соображала, что произошло. Только чувствовала чуждую тяжесть, чужое дыхание где-то над макушкой и бетон за спиной.       Осознав, что творит, Нанами отступил. Резко, сдержанно, и поправляя галстук — жест, который обязан был вернуть ему иллюзию контроля.       — Прошу прощения, — повторил он голосом ровным. — Мне показалось, что ехавший по дороге автомобиль сейчас резко завернёт в вашу сторону.       О, тебе никогда не стать обычным, Нанами.       Сато открыла глаза, таращась в уставшее, нервное лицо мужчины перед собой. Или ей только казалось? Ресницы хлопали, как крылья испуганной бабочки. В зелёных глазах — ни паники, ни облегчения, одно лишь недоумение.       — А… — протянула та. — Ладно. Спасибо большое.       Нанами кивнул. Понимал, что ему действительно никогда не быть нормальным человеком. Каждый раз, когда он почти верил в собственную обыкновенность, вселенная подсовывала ему под нос труп, проклятие или, как сейчас, тварь размером с многоэтажку. Даже не глядя на Сато, он понимал, что чертовски её напугал, просто поставив себя на место женщины, что стоит с неизвестным мужчиной в подворотне, пока её единственный защитник внезапно пропал.       Он ненавидел это чувство, и мог бы проигнорировать Проклятие, не будь оно таким огромным. И что это было вообще? Почему такое гигантское проклятие пришло в спальный район? Почему оно тянулось к Сато, у которой даже подпитки не подсосать? И почему исчезло? Вопросы роились в голове, но ответов не было.       Они ему вообще нужны? Нанами и так слишком много думает. Думает и думает. Думает, думает, думает…       — Ну и ну, Кхенто…       Голос Пака раздался из темноты — пьяный, с присвистом, с особой интонацией, которую используют, когда застали кого-то за чем-то неожиданным. Су Хо стоял в дверях бара, держась за косяк одной рукой. Лицо бледное, под глазами круги, но на губах — ухмылка.       — Я подозревал, что ты не святой, — продолжил он, качаясь, — но чтобы зажимать девиц в подворотне… Пока я блюю! Кто так делает вообще?!       Вдох… Выдох… Последствия. Нужно иметь мужество, чтобы принять последствия своих решений и действий.       — Су Хо, я не хотел причинить вреда твоей девушке, а…       — Чего?! — в ту же секунду, в унисон, лица Сато и Су Хо разгладились, а брови взметнулись вверх.       Схватившись рукой за сердце, лицо Пака скривилось в полнейшем шоке и отвращении, пока Сато, в состоянии, тоже издалека похожем на комичное удивление, наконец оторвалась от стены.       Двое недоголубков оправдались в унисон, разбивая последние четкие представления Нанами на тысячу осколков:       — Да она мне как сестра!       — Да он же придурок редкостный!       Глянув на свою подругу, одновременно с удивившимся Кенто, Пак раскрыл в недоумении губы, но поток безобразия из его рта прервал тихий гул мотора вовремя подъехавшего такси. Сато, взглянув на телефон, вздохнула — семь минут ада наконец-то закончились.