Глава 2. Три правила поведения на работе.

      Нанами тот, кто устал. Вернее, тем, кто устал, он был раньше, да и есть сейчас, но недавно появилась в голове идея нового порядка, и она — про страдание. Про то, когда он находится в минусовом спектре своего состояния. И раньше его основная идея была в том, что когда он в тревоге, в страданиях, в депрессиях, в кризисах, то первым делом надо прийти в норму, в определенный баланс. В эту точку ноль и уже из этой точки ноль смотреть куда-то в будущее.       Как оказалось, некоторые тревоги, кое-какие кризисы, какие-нибудь самые тяжелейшие состояния, которые некоторым даже не дают встать с дивана, возможно людям и даны, как основная причина того, что им пора двигаться дальше. Кенто постепенно теряет контакт с собой. Вначале, у Нанами появляется чуть больше «надо», и чуть меньше «хочу». Потом — чуть больше «нельзя» и почти никогда «можно». И постепенно из его тела пропадает главная степень этого уравнения, которая называется «могу». Когда пропадает «могу», он становится беспомощным, а в этот момент нет ничего страшнее.       Но сейчас Кенто Нанами беспомощный только по одной причине — последнюю упаковку голландского сыра прямо перед его лицом забрала та, кого он меньше всего ожидал встретить в супермаркете у дома, — Сато Гайко.       Голова от пятничного пива начала болеть утром субботы, перетекая в раздраженность — ему всего двадцать пять, он не настолько в плохой форме, чтобы изнемогать от тупой мигрени. Воскресенье единственный день недели, когда Нанами позволяет себе не брить подбородок, носить под легкое пальто свитер с катышками и не думать о KPI. Утро выходного дня начиналось обычно: чёрный кофе, пустой холодильник, осознание, что если сегодня не сходить в магазин, то следующая неделя превратится в гонку выживания между офисным кафетерием, обедами с Су Хо и круглосуточным комбини. Недельные закупки — акт честности с собой: он всё равно не успеет съесть то, что купил на месяц, ибо половина сгниёт в холодильнике, пока он будет ночевать в офисе.       Сато Гайко катила тележку с продуктами дальше, не оборачиваясь, пока её походка — бесшумная, скользящая упругой подошвой белых кроссовок — делала её похожей на привидение, которое наведалось в молочный отдел покошмарить людишек с непереносимостью лактозы. Наушники в ушах, провод от которых запутался неприятной бесконечностью, заглушали общий гул. Взгляд зелёных глаз в экран телефона — там, видимо, список покупок. Нанами мог поклясться, что коллега его даже не заметила.       В офисе Сато, исключительно по мнению Кенто, была частью интерьера, сливаясь со светлыми стенами и стеклянными дверьми, а здесь и сейчас женщина внезапно для глаз Кенто ярко пестрила — в бежевом свитере в толстую коричневую полоску, таком мягком и большом, что та в нём почти утопала, вместе с длинной юбкой до щиколоток. И побрякушки. Много-много побрякушек. Ибо обозвать такое количество бижутерии ювелирными украшениями тот, по соображениям совести, не мог.       Нанами выдохнул досаду, смешанную с профессиональной вежливостью — то, что еще одного такого же сыра нет на полке не её вина, а работников, что не следят за наполнением товара. Потянулся за соседним сыром другой марки, чуть дороже, вспоминая, что для пасты он слишком соленый, да еще и горчит. Ему надо купить сыр.       Но хочет ли он его — вопрос простой.       Сворачивая в овощной отдел, через минуту Кенто замечает Сато — склонившуюся над пучком кинзы, разглядывая зелень с видом, словно она решает не только судьбу своего сегодняшнего супа, но и вселенского масштаба. Ладно, не его это дело, — думается тому, пока он аккуратно складывает лук-порей в корзину и двигается к мясному, а там вспоминает, что баночка соевого уже коротает свои последние дни.       Они вновь повстречались у стойки с соусами — сама сила великого супермаркета у дома решила столкнуть два нелюдимых лба воедино. И пока офис-менеджер на выходном тянулась за терияки, а он — за соевым, предотвращая столкновение, Нанами отдёрнул свою руку, сделав вид, что рассматривает этикетку. Сато даже не подняла головы.       Какого чёрта?       Он пошёл в отдел с заморозкой, глянуть, есть ли чего по акции. Она — за ним. Или он — за ней? Нанами уже не мог понять, кто кого преследует. Пространство супермаркета начало закольцовываться странным образом: он опять, дабы проверить, или отвязаться, кому как, сворачивает в молочку — она уже там, листает список в телефоне. Нанами проходит мимо хлебного отдела — Сато в двух метрах от него пританцовывает под что-то невнятное из наушников. У него в корзине появляются салат, помидоры и паста. У неё — чёрт побери, да почти то же самое. Кенто кается, кто не без греха — он заглянул к ней в тележку, проходя мимо к кассам.       Нанами поймал себя на мысли, что уже минуты три выбирает не продукты, а наблюдает за женщиной в очках — как она дрыгает плечом под музыку, как пальцы скользят по экрану, и как волосы падают на лицо, и та не поправляет их — откидывает голову назад с характерным звоном сережек и цепочки на шее. Головой Кенто понимает — даже на знакомых нельзя так недобросовестно пялиться, а потому он отворачивается, вспоминая оставшийся список покупок, засовывая своё протестующее можно куда поглубже.       — Алло, мам, — голос Сато проплывает мимо него с характерным вздохом.       Аромат ударил в спину — в супермаркете, где всё пахло пластиком, заморозкой и чужими руками, этот запах стоял особняком: солёный, чуть йодистый, с ноткой нагретого солнцем дерева. Ветер с залива целовал кожу и оставлял на одежде память о приливе. Нанами на секунду прикрыл глаза. Запахи имеют ту особенность, что навевают воспоминания о прошлом с его звуками и ароматами, несравнимыми с теми, что окружают в настоящем. Кофе, свежая выпечка, страницы старых книг — вот его список излюбленных запахов, проверенный годами. А тут море. И лето.       Оставшиеся продукты он набирает в корзину быстро, ибо перед носом наконец никто не маячит и не смущает, — словно, конечно, присутствие знакомого может его смутить. Но не каждого из них Нанами зажимает ночью в подворотне, нагло обманывая о том, что спасал от неадекватного водителя с приставкой «я очень сильно извиняюсь». Какой стыд, Кенто, можно было придумать и чего получше, а не оправдываться за то, что ты действительно спас чужую жизнь.       — Не успела на этих выходных к врачу, схожу на следующих, — Гайко вновь лавирует мимо него, попахивая водичкой солёной, да теплой, и мужчина понимает, что та нарезает круги по торговому залу. — Запись у него под завязку, поэтому нужно выкроить время между двенадцатью и часом дня, ибо в субботу…       Даже если он и спас её жизнь, всё равно он не может об этом рассказать — статус секретности, да и посылал он магов в мыслях своих далеко и надолго. Слыть покойником в системе, которая не считается с магами по их праву выбора… Бредни офисных работяг пять на два звучат гораздо лучше. Нанами вздыхает, направляясь к кассе — свежий хлеб он взял в пекарне в пятницу, а значит завтра после работы нужно взять новый, ибо магазинный тостовый, приплюснутый весом других хлебобулочных братьев, — терпеть не мог. Он не свежий, в нём нет радости теплоты и хруста корочки.       — Мама, глаукома — хроническая болезнь глаз, характеризующаяся повышенным внутриглазным давлением, повреждением зрительного нерва и необратимой потерей зрения, если лечение не начато вовремя, — голос Сато позади него скрипит ранее неслыханной раздраженностью. — В последний раз я обследовалась третьего марта. Я иду на кассу, пока.       Нанами оборачивается, скользнув по удаляющейся в сторону касс фигуре, нехотя отмечая то, что Сато Гайко странно пошатывается из стороны в сторону, незаметно почти, как кукла-неваляшка из далекого детства. Нехотя поджимая губы, он вспоминает про йогурт на завтрак, вновь со вздохом возвращаясь к молочному отделу, думая, что всё же его проблемы и Проклятия высокого уровня не так страшны для человечества, и имеют значимость плюс-минус ноль, в мире, где неповинные люди вынуждены страдать от различных заболеваний. Паршиво.

***

      Общий отдел «Ниппон Капитал Групп» — пространство открытое, разделенное небольшими кабинетами со стеклянными стенами, перегородками, заставленное столами-кабинками, — бери и устраивай ночью хоррор-перфоманс о лиминальных пространствах. Здесь пахнет старой бумагой, тонером для принтера и приторными духами женщин из отдела кадров. Кондиционеры дуют так, что у Гайко всегда мёрзнут запястья, а жалюзи на окнах никогда не совпадают по высоте — кто-то вечно их дёргает, и Сато каждое утро выравнивает их сантиметр в сантиметр, чтобы не сидеть весь день на иголках из-за непорядка и внутреннего, подкожного ощущения, что всё не так.       Она стоит в стеклянном кабинете, а по ощущениям, так и вовсе под стеклянным колпаком великой Сильвии Плат, Яманаки Хидео — руководителя отдела общих дел и по совместительству человека, который искренне верит, что его должность даёт ему право на помыкание «низшими». Яманаке пятьдесят два, он носит очки без диоптрий (потому что «так солиднее») и всегда оставляет жирные следы на документах, которые потом приходится перепечатывать. При высшем руководстве ведет себя сдержанно, в вопросах всегда следует регламенту, но на своей территории, видимо, из-за крупного стажа в компании, чувствует себя более значимым и важным.       — Сато-сан, — говорит он, развалившись в кресле. Галстук ослаблен, пуговица на вороте расстёгнута. — У нас возникла небольшая… деликатная задача.       Гайко стоит ровно, руки сцеплены перед собой, взгляд — в район его подбородка. Иногда ей кажется, что с каждой такой деликатной проблемой, она всё ближе к кончине писательницы, о которой припомнила — одним вечерком тоже засунет голову в духовку, уложив в кроватку спать все свои плюшевые игрушки.       — Филиал в Йокогаме, — продолжает Яманака, — прислал запрос. Их внутренняя документация за прошлый квартал, ну, скажем так, нуждается в систематизации. Требуется человек с опытом и внимательностью, чтобы выручить наших друзей, — делает паузу, которой, по его замыслу, должно хватить, чтобы она поняла намёк и поклонилась. — Я подумал о вас.       — Это не входит в мои должностные обязанности, — отвечает Сато голосом ровным, как поверхность стола после того, как она протёрла его спиртовой салфеткой. — В моём контракте прописана работа с документацией главного офиса в Токио. Йокогама — отдельная юридическая единица.       Яманака улыбается. Улыбка у него маслянистая — такой палтус на рынке улыбается перед тем, как ему отрубят голову.       — Сато-сан, вы же у нас золотая сотрудница, пусть иногда и нерасторопная. Всегда всё делаете вовремя, с высочайшим качеством, — Хидео наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол. — Весь документооборот держится на вас, и даже больше. Неужели для вас это будет тяжело?       — У меня есть текущие задачи, — отвечает Гайко, объясняя руководителю то, что он и так прекрасно знает, но, видимо, не понимает. — Сводка по канцелярии за месяц, аудит накладных за прошлую неделю, подготовка отчётности для HR. Всё это требует завершения до обеда среды. На моей должности каждый день возникают новые задачи, на решение которых уходит достаточно времени. Добавление Йокогамы…       — Значит, перенесёшь, — перебивает Яманака. Тон меняется, становясь нахальнее, требовательнее. — Ты же справляешься, Сато. Ты центр и сердце нашего офиса. Или я ошибаюсь?       Он намеренно перешёл на «ты» — оружие мелких начальников: лишить подчинённого профессиональной дистанции, чтобы тот почувствовал себя школотой на ковре. Вот только он никак не может смириться, что с Сато Гайко это не прокатывает — она сама как одна огромная дистанция. Километр резких поворотов, серпантина и кочек — кажется, вот-вот, и наконец-то ровная дорожка, можно расслабиться и вести машину одной рукой, но тут — бам — и он подпрыгивает, ударяясь затылком о крышу автомобиля, и его уносит в сторону — раз-два-три и в кювет.       — Нет, «сердце» компании это генеральный директор Амаго, — Сато, уведя взгляд в сторону, не соглашается. — Моя должность офис-менеджера, это, скорее, фасция. Это такая гибкая, но очень прочная коллагеновая сеть, которая окружает мышцы, кости, нервы, кровеносные сосуды и органы. Она держит их на месте, позволяя при этом свободно двигаться.       — Что? — руководитель за столом хмурится, раздраженно поджимая уголок губы.       — Фасция — это как эластичный «скафандр» внутри нас, который не дает органам смешиваться, удерживает их на своих местах и заставляет работать как единое целое, — кивая, Гайко переводит взгляд на свои ладони.       — Какое отношение это имеет к разговору?       — Прямое, если рассуждать о том, какое место в организме компании занимает должность офис-менеджера, — быстро поправляя очки на переносице, Сато фокусирует взгляд на неровно сложенных папках с отчетами на столе руководителя. Нельзя. — Я являюсь посредником между отделами, занимаюсь документацией, слежу за внешним видом офиса, облагораживая его. Разве этим занимается сердце?       — Ты пререкаешься со мной? — Яманака подаётся вперёд, и его лицо приобретает тот оттенок багрового, который у людей его комплекции обычно предшествует гипертоническому кризу.       Гайко замолкает потому, что в её голове включается простенький алгоритм поведения в таких ситуациях, чтобы не стало ещё хуже: «собеседник перешёл на эмоции — логика бесполезна — лучшая стратегия — пауза». Она делает паузу ровно на три секунды, опускает взгляд в пол и ждёт. Яманака воспринимает это молчание как капитуляцию и набирает побольше воздуха.       — Я просто обозначаю, — очень тихо начинает Сато, но Хидео уже не слушает.       — Ты обозначаешь? — голос руководителя, игнорируя нормы поведения, взлетает на полторы октавы, и весь отдел, что скрыт сейчас за прозрачными дверьми вытягивает шеи, прислушиваясь. — Когда я говорю «ты возьмёшься за Йокогаму», это не обсуждается.       Гайко стоит неподвижно и руки сцеплены перед собой — левая чуть сжимает правую. Ей хочется поправить очки на носу, что вновь съехали буквально на сантиметр, размывая за собой кабинет, но и это нельзя — жест будет расценён как неуверенность, а может, и наоборот — излишняя уверенность в своей правоте. В голове возникает быстрая мысль — зачем тогда он вызвал её в кабинет и начал разговор, когда в нём не было необходимости?       — И потом, — добавляет Хидео уже тише, моментально беря себя в руки, — никто не предупреждает о таких вещах заранее. Ты что, думаешь, работа — это четкое расписание?       — Именно поэтому я и говорю, — Гайко поднимает взгляд ровно на уровень его подбородка, кивая, — что мой рабочий график строится, в том числе и на том, что внезапные задачи возникают постоянно. Но плановая загрузка уже распределена на неделю вперёд. Добавление объёма в три месяца документации без корректировки остальных дедлайнов — это не «внезапная задача».       Офисная дорогая мебель произносит это спокойно, без капли яда, словно на подбородке у Хидео находится телесуфлер, а она безликий ведущий новостей, хмуро зачитывающий текст. И это бесит Яманаку сильнее, чем если бы Сато хоть раз сдалась и отстояла свою позицию, даже переступив через правила и позволив невозможное — огрызнулась в ответ. Потому что в её тоне нет ни страха, ни уважения, ни даже попытки угодить. Сато — бельмо на глазу у начальника, который привык, что подчинённые кланяются и говорят «да».       — Переходишь границы, Сато-сан, — Яманака вздыхает, прикрывая глаза. — Сделай то, что просят. В пятницу утром отчёт должен быть у меня. Ты поняла?       Гайко смотрит на его побелевшие пальцы, на капельку пота, выступившую на лысине и на шариковую ручку, которую он нервно крутит и вот-вот уронит. Она могла бы сказать ещё много чего: про трудовой кодекс, про сверхурочные, про то, что не предупреждать о таком объёме за день — саботаж чистой воды. Но проходит ровно одна секунда, и женщина принимает решение: не высовывайся и больше ничего не говори — Яманака и так слишком добр к тебе.       — Поняла, — говорит та, кивая, напоследок уважительно кланяясь.       Сато покидает кабинет под тяжелый вздох своего начальника. Спина прямая, плечи расправлены, каблуки стучат ритмично: удар-пауза-удар-пауза. Но когда она проходит мимо столов коллег, те провожают её взглядами в спину. Шёпот начинается ещё до того, как она отходит на безопасное расстояние: «совсем страх потеряла», «начальнику перечить», «красивая, а дура», «тихоня, а рот открыла — застрелиться хочется…».       Собственной стеклянной коробки у неё нет, но есть неплохое местечко прямо рядом с главным входом в общий отдел — отделенное деликатной перегородкой, прямо рядом с кадровиками, чтобы бегать далеко не приходилось. Отсутствие дверей позволяет ей мотаться от стола по всему офису и между руководителями свободно, не хлопая дверьми и не боясь задеть хрупкие стены. Хотя, по правде говоря, когда Гайко оказывается уж очень сильно увлечена работой, и это выпадает на период серьезной загруженности — тому отнеси, то подпиши, то проверь, и вообще у нас сломался унитаз, почему ещё нет мастера, Сато-сан, проверьте! — она иногда впечатывается в эту перегородку локтем, боком, и прямо лбом, потеряв координацию на повороте.       Садясь за свой стол, — край сиденья, ровно посередине, без касания спинки, потому что спинка нарушает осанку, а нарушенная осанка — это нарушенный порядок в голове, — Сато глубоко вздыхает. Поправляет стопку бумаг на столе — они должны лежать под прямым углом к краю, ровно, без выступающих листочков, и только после этого зажмуривается.       Вдох — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре.       — Ты знаешь, почему мама плачет? — голос старшей сестры, Джунко, рикошетил от стен комнат, пытаясь привлечь хоть какое-то внимание читающей энциклопедию младшей. — Из-за тебя! Ну почему ты не можешь быть нормальной? Гайко, ты вообще слышишь, о чем я говорю?       Шум кондиционера, чужое клацанье клавиш, чей-то разговор в трёх метрах, воспоминание летней давности — всё это, к сожалению, не исчезает, а потому Сато вынуждена согрешить на работе, надевая наушники, включая самый успокаивающий и приводящий в норму мысли звук — шум моря. Равномерный, бесконечный. Волны. Накатывают и откатывают.       — Не нужно делать вид, что не понимаешь, — спустя лет девять Джунко, не потеряв детского и громкого нрава, всё продолжала заходить в комнату Гайко, становиться у той за спиной и причитать в кромешную тишину. — Тебя всё равно отдадут в Киотский техникум, хочешь ты этого или нет.       Накатывают и откатывают.       — Директор Гакугандзи сказал, что от меня нет толку.       Накатывают и откатывают.       — Подумай о семье, Гайко, и возьми наконец себя в руки. Хватит позориться, — Джунко вся пестрит злобой, скрещивая руки на груди. — Каждый маг должен посвятить себя этому ремеслу на благо обычных людей, и… Что… Курамори Гайко, ты, что, куришь?!       Нет-нет, назад — ни единой мысли о прошлом и семье в рабочее время — второе правило поведения. Первым было то, что документы, стаканы, бутылки, ручки и прочее на столах руководителей поправлять нельзя. А третье… самое страшное. О нём даже не хочется вспоминать.       Радует, что и пока поводов не было.       Сато раскладывает корреспонденцию и заявления на столе с методичностью: сначала те, что требуют подписей до пяти вечера — на каждой бумажке стикер с часом дедлайна, стикеры подогнаны под нижний край ровно на три миллиметра от угла. На мониторе — ежедневник в цифре, но дублированный бумажным. Открывает кожаную обложку, перелистывает страницы, и проводит пальцем по строчкам: «18:00 — аптека. 19:30 — прачечная. 20:10 — ужин (лосось с овощами)». Хороший план, дельный, но Йокогама нарисовалась в нём чёрной дырой.       Пальцы нащупывают на столе телефон — гладкий корпус, и на нём брелок мягкого тюленя с оттопыренными ластами, купленный в прошлом году в аквапарке, куда её силком вытащил Пак. Гайко сжимает самое священное в кулаке — силиконовая резина хрустит, тюлень улыбается, и это на секунду выправляет расклеивающиеся нейронные связи. Вдох-выдох под шум моря.       Мысли приходят в порядок: Йокогама — это же три месяца электронной документации, доступ к которой ей уже открыли в корпоративной системе. Три месяца накладных, актов, внутренних служебных записок, отчётов о злоупотреблении канцтоварами и прочего бюрократического мусора. Вся эта гора пикселей сейчас лежит в общей папке, доступной ей одной, и разгребать её — всё равно что ногтями вычищать конюшню, полную лошадиного говна, так и лошади никуда из неё не делись. Они срут в тот самый момент, пока она расчищает старое. На то же самое место.       В шесть вечера большинство работников столичного филиала разойдутся — каблуки застучат к выходу, турникеты запищат, кто-то бросит дежурное «хорошего вечера!», даже не повернув головы в её сторону. И никто, абсолютно никто не выдаст ей после шести бумаги на подпись из других отделов — но текущие поручения, уже висящие на ней, никуда не денутся. Отчёт по канцелярии, аудит накладных, отчетность для HR, сверка реестра с бухгалтерией — всё это имеет дедлайны завтра к обеду, и если она сейчас кинется на Йокогаму, то провалит дедлайн.       Накатывают и откатывают. Накатывают и откатывают.       Значит, Йокогама — на вечер. И на завтрашний вечер. И на все последующие вечера этой недели, хватило бы только сил не упасть лицом в клавиатуру.       Гайко переписывает список на стикере — квадратном, семь с половиной на семь с половиной сантиметров, подчеркивая, что всё запланированное должно быть решено до 17:00, чтобы остался хотя бы крошечный часок на передышку, а уже после шести вечера она сядет за свой стол, погружаясь в цифровые дебри.       Три месяца документации за четыре дня — даже работая до полуночи, даже если каждую свободную минуту втыкаться в экран, практически невозможно. Офисные задачи возникают каждый час — кто-то забыл утвердить счёт, кто-то потерял пароль от внутреннего портала, у кого-то завис принтер, и все идут к ней, потому что «Сато-сан всегда решает», а Сато-сан, ещё секунда, и взорвется от переизбытка информации и звуков. Ей нужно обязательно будет выйти покурить на крышу, чтобы не словить истерику и не заплакать на ровном месте, подышать, и вернуться.       Видимо, во время ночных перекуров нужно будет себя держать, чтобы не сигануть камнем вниз.

***

      Ганс Аспергер, первый человек, исследовавший аутизм, считал что в этом есть и положительная сторона. Он говорил: «Не всё что выходит за рамки и, следовательно, не нормально, обязательно должно быть неполноценным. Что благодаря своему новому образу мышления и опыту люди с аутизмом в последствии могут добиться больших успехов».       Ганс Аспергер был нацистским коллаборационистом. Его работа заключалась в том, чтобы отделять детей, которые были достойны жизни от тех, кто не был. Для нацистов, людьми, которые не были достойны жизни были те, кто был физически неполноценен, неизлечимо болен или психически, включая аутистов. Около восьмидесяти лет назад аутизм был болезнью, которая не стоила того, чтобы жить.       Всего восемьдесят лет назад Сато Гайко была человеком, недостойным жизни. Семь лет назад Сато Гайко была магом, неспособным быть целостной боевой единицей, необучаемой тупицей, сбежавшей с позором, но об этом позднее. Сейчас Сато Гайко была работником, не достойным выйти на обед в положенное время.       Обеденный переполох схлынул, как мутная волна, оставив на берегу офисного пространства сытые, сонные лица и запах разогретого бэнто. Турникеты пискнули, лифт загудел, пропуская вернувшихся — и ровно с этой минуты Гайко превратилась в юлу.       Она носилась по офису с такой скоростью, будто за ней гнались все проклятия Токио разом. Папка в руке сменялась другой папкой, та — планшетом, планшет — стопкой листов, которые кто-то забыл подписать, а кто-то подписал не там, и всё это надо было срочно, немедленно, «Сато-сан, а вот этот документ…». Пак Су Хо, вернувшийся с обеда и ещё не успевший включиться в рабочий ритм, прилип взглядом к её фигуре, мелькающей между столами — серая тень с бордовыми кончиками волос, летающая из стороны в сторону.       Он заметил, как она влетела в финансовый отдел — и вылетела оттуда через сорок секунд с выражением лица, которое у нормальных людей бывает перед тем, как треснуть кого-то папкой по голове. Её послали в бухгалтерию. Бухгалтерия послала её обратно в финансовый — не те выписки, не тот отчёт, данные за прошлый месяц, а не за текущий. Кто-то из финансистов развёл руками: «Сато-сан, ну почему ты так спешишь? У нас же ещё целый день».       Потом она забежала в кабинет Накамуры — тот как раз жевал третий онигири и листал что-то в телефоне. Гайко, не здороваясь, попросила отчёт по новым сотрудникам для HR: «к четырём часам, пожалуйста». Накамура даже не поднял головы: «Сато-сан, я за него ещё не садился. Дайте мне хотя бы час. Через час забегайте». Когда началась очередная бравада про то, что Гайко зря прожигает свой опыт финансиста в общем отделе, Накамура для неё перестал существовать.       Пробегая вдоль столов отдела продаж, женщина остановилась у принтера — тот мигал красным и отказывался печатать, потому что закончилась бумага во втором лотке, а первый что-то там зажевал внутри. Гайко открыла отсек, вытащила зажеванный лист, пополнила бумагу, нажала «ок» — и рванула дальше, даже не подняв глаз на двух мужчин в лице Пака и Нанами, сидящих в двух метрах.       Дверь за ней хлопнула — она побежала в другой конец этажа, к работникам, у которых, наверное, тоже были для неё супер срочные поручения.       — Мда, треш, — Пак выдохнул, откинулся на спинку стула, скривившись. — Ты видел? Сато даже на обед сегодня отказалась идти, хотя я её уже неделю как с нами зову.       Нанами оторвал взгляд от экрана ровно на секунду — взглянул на Пака, на дверь, за которой исчезла Сато, и вернулся к работе. С момента прошлого номикая пошла уже вторая неделя, и, если честно, Кенто был рад, что больше не пересекался с Сато, дабы избежать неловкости. Ему хватило и супермаркета — территориально он был вторым на улице, а, значит, скорее всего, они соседи.       — У неё, наверное, много дел, — ответил тот немногословно.       — Она мне написала, — не унимался Пак, достав телефон и помахав им перед носом Нанами. — Что эту неделю будет на сверхурочных. И давно офис-менеджера остаются на работе до ночи, а?       Нанами слушает краем уха, не отрываясь от экрана. У него самого сейчас на мониторе горит таблица с акциями «Сумитомо Мицуи», которые нужно продать до закрытия торгов, а клиент тянет с подписью уже третий час. Он отвечает немногословно, потому что слова сейчас требуют времени, а времени нет.       — Загруженная, — кивает Нанами. — Бывает.       — Вы сговорились? — фыркает Су Хо, закатывая глаза. — Боже, только не говори, что ты из-за этих акций Мицуи тоже останешься допоздна?       Нанами мельком бросает взгляд на Пака — настолько долгий, чтобы тот понял: спорить бесполезно. Кореец фыркает — громко, с таким по-настоящему обиженным звуком, что у Кенто взбухает венка на лбу.       — Трудоголики хреновы, — бросает он, отворачиваясь к своему монитору. — Никакого самоуважения, всё деньги-деньги-деньги. Цветочки на могилку вам тоже «деньги» принесут?       Нанами пусть и старается пропускать ненужный поток недовольства мимо ушей, но всё же замирает, вновь глянув на Су Хо. Кенто знает, что Пак — отличный сотрудник, за год десятки закрытых сделок, отличная зарплата и расположение начальства, не считая слишком выраженного расизма от всего остального коллектива. И он никогда не оставался в офисе до ночи, никогда не брал на себя работу другого коллеги или подчиненного, даже если ему повышали процент, а сейчас этот его упрек про деньги. Поэтому, вполне логичный вопрос образовался сам собой:       — Ради чего ты работаешь, Су Хо?       Оторвавшись от монитора, Пак разворачивается, удивленно глядя на Нанами, склонив голову вбок. Видимо, он обдумывает ответ, или вопрос коллеги заставляет его задуматься о смысле, прийти в себя и понять остальных, но внезапно Су Хо фыркает, ухмыляясь.       — Ради кайфа.       В другом конце офиса каблуки Сато Гайко продолжают выстукивать свою бесконечную дробь — цок-цок-цок, цок-цок-цок. Нанами больше ничего не говорит, глядя на Пака — нечего. Тот уже отвернулся, уткнулся в монитор, пальцы хватаются за мышку — деловая активность для вида, потому что на самом деле он просто закрывает вкладки одну за другой.       Все они здесь, в этом офисе, в этих костюмчиках выглаженных и с этими вечными дедлайнами, понятия не имеют, о чем говорит Су Хо. Нанами работает ради денег, ради того, чтобы не думать, ради того, чтобы вечером, когда мозг выжат как лимон, не оставалось сил на вопросы: «а что, если бы ты не ушёл?», «а что, если это — и есть ты?». Деньги — это анестезия, а наркоз — рутина. Весь офис — большая операционная, где спят с открытыми глазами и видят один и тот же сон про квартальные бонусы. И фраза Су Хо либо высшая степень самообмана, либо гениальность, до которой они, серые взрослые с потухшими взглядами, никогда не доползут на своих коротких офисных ножках.       Большинство столов опустело в районе шести, когда турникеты запищали в унисон, пропуская стадо усталых бедолаг к выходу. У лифтов толпились счастливчики без сверхурочных — они перешёптывались, кланялись и мечтали о тёплом доме, свежем чае и ужине с семьей. Остались только несчастные работяги, прикованные к мониторам цепями дедлайнов: продажники, пара аналитиков и, конечно, Сато Гайко где-то в глубине общего отдела, которую не видно, и даже не слышно.       Ровно в семнадцать пятьдесят девять Пак Су Хо встал со своего места, собрал вещи с быстротой человека, который знает цену каждой секунде свободного времени и кинул на Нанами взгляд — разочарованный, почти обиженный, будто Кенто лично предал его, и мыча себе под нос — незамысловатая мелодия, которую Нанами не узнал бы даже под дулом пистолета, — растворился в толпе у лифта.       Офис рекордно опустел за пятнадцать минут. Нанами успел отправить три письма, пересохранить таблицу и один раз поморщиться, когда в очередной раз клиент написал «перезвоните через час». Рутина, до скрежета зубов знакомая. Кабинки вокруг опустели, кондиционеры боролись с тишиной, проигрывая ей с разгромным счётом, и в этом вакууме даже собственное дыхание казалось слишком громким.       Динь.       Внезапно приехал лифт. Двери разъехались, и из кабины шагнул кто-то высокий, тощий, с пакетом в руке и наглой, недовольной рожей. Нанами поднял глаза — уставшие, покрасневшие от экрана, и упёрся в фигуру Пака, который засунул свободную руку в карман брюк и теперь стоял над ним, как надзиратель над заключённым.       — Надеюсь, ты ешь лапшу и онигири, — перебил Пак, вздыхая с таким видом, будто тащил пакет через весь Токио пешком.       Шуршание пластика разорвало тишину как выстрел и, не дожидаясь ответа, Пак запустил в Нанами упаковкой лапши быстрого приготовления. Та приземлилась прямо на клавиатуру, слегка придавив пробел. Следом полетел онигири, и чтобы обернутый в нори треугольник не отменил случайным нажатием важную сделку, или, что более возможно, не напечатал заявление по собственному, Кенто пришлось реагировать быстрее, ловя. И на десерт, как вишенка на торте, в Нанами почти врезалась жестянка с холодным кофе.       — Это намного лучше, чем та бурда на кухне, — фыркнул Су Хо, устало пятерней зачесывая осветленные волосы назад.       — Что ты… — на лице Кенто отразилось что-то среднее между удивлением и тем неловким смущением, но Пак уже поднял ладонь, обрывая.       — Знаешь, через сколько времени компания откроет вакансию на твое место, если ты умрешь? — пробурчал кореец, отмахиваясь. — Да в этот же день.       Покачав наполовину опустевшим пакетом — в нём что-то ещё шуршало, и Нанами догадался, для кого, — Пак развернулся и зашагал в сторону общего отдела. Кенто остался сидеть с лапшой на клавиатуре, онигири на коленях и баночкой кофе в руке. Хмыкнул себе под нос — тихо, почти беззвучно — и убрал провиант в ящик стола. Кто не грешен лапшой быстрого приготовления, когда клиент наконец подписал все бумаги и можно выдохнуть?       Пак вернулся из коридора минуты через три. Пустой пакет он смял в кулаке и, не глядя, бросил в мусорку у принтера — попал. Удача или навык, непонятно. Останавливаясь у лифта, Су Хо нажал кнопку вызова и бросил через плечо:       — В конце страданий придет радость, — фыркнув, Пак шагнул внутрь лифта, закатив глаза перед тем, как двери перед ним сомкнулись. — Ненавижу эту поговорку.       Через несколько часов непрерывного паления в экран Нанами почувствовал, что позвоночник постепенно превращается в вопросительный знак. Он выгнулся — хрустнуло в трёх местах, где-то в грудном отделе жалобно пискнул позвонок — и понял, что ещё пятнадцать минут в этом кресле, и вставать придётся с помощью подъёмного крана, а как же болело всё, что ниже пояса. Поднимаясь, мужчина размял шею — вращательные движения с хрустом, достойным звукового сопровождения в фильме ужасов — и выудил из ящика стола провиант Пака: лапшу, онигири и кофе. Далеко не ужин мечты, но лучше, чем ничего.       Корпоративная кухня находилась в конце коридора, рядом с комнатой отдыха, в которой никто никогда не отдыхал, а лишь изредка рыдал. Кухня встречает его ровным гулом холодильника и запахом противного кофе, который томится в кофеварке ещё с обеденного перерыва. Электрочайник кипит, точнее, уже вскипел и теперь самодовольно щёлкает выключенной кнопкой. Нанами задумывается на секунду: пить тот кофе, что остался, или навернуться с лестницы, потому что первое, кажется, опаснее, но баночка с химической холодной жижей его не привлекает.       Вырываясь из быстрых раздумий, Кенто замечает чужой телефон на столе, в бордовом чехле, с висящим брелоком морского обитателя слева и поднимая глаза, упирается взглядом в спину обладательнице. Серый костюм, волосы в пучке, бордовые кончики касаются воротника. Сато стояла у стойки с микроволновками и методично, с какой-то звериной сосредоточенностью, рвала зубами упаковку с чайным пакетиком. Выплюнула кусок пластика в мусорку — попала. На столе рядом с ней уже лежала открытая, но ещё сухая лапша быстрого приготовления — такая же, как у него в руках.       Не удивляясь присутствию коллеги, Нанами направился к другому чайнику, чтобы набрать воды. Он старался идти тихо и получилось, кажется, слишком хорошо, ибо офис-менеджер, видимо, не услышала шагов за шумом и собственным дыханием. Медленно разворачиваясь, замечая нежданного гостя, Сато подпрыгнула на месте, едва не опрокинув чашку, и из её горла вырвался короткий, придушенный звук — писк перепуганного зверька, которого застали врасплох у кормушки. Зелёные глаза — большущие за стёклами очков — распахнулись.       Нанами обмер, глядя на коллегу по несчастью сверху вниз и на мгновение ему показалось, что женщина стала на пару сантиметров ниже. Гайко глубоко вдохнула, прижимая ладонь к груди — туда, где сердце сейчас, наверное, колотилось под рёбрами, пытаясь вырваться наружу.       — Прошу прощения, — сказал он ровным, успокаивающим тоном. — Я не хотел вас напугать.       Глубоко выдохнув, Сато провела рукой по лицу и отмахнулась — быстро, почти нервозно. Отступила на шаг, освобождая проход к чайникам.       — Ничего. Я вас не заметила.       Повисла пауза, да вязкая, как тот кофе в кофеварке, и Нанами не стал её нарушать. Шагнул к чайникам, пропуская Гайко к своей лапше — она как раз вернулась к столу с чайным пакетиком, залила кипятком кружку, потом взялась за лапшу. Он набрал воду во второй чайник, поставил кипятиться и был прав, взглянув краем глаза — коллега стала ниже, ибо была в тапочках. Красная лампочка зажглась — и наступила тишина, которую заполняло только гудение старого холодильника и редкое бульканье.       У полуживых тружеников вечернего офиса было два пакетика лапши, одна банка холодного кофе, одна чашка мощнейшего чайного успокоения, два онигири и, к сожалению, не как в продолжении культового фильма, без «горы возбудителей, успокоительных и всего такого, всех цветов, а ещё литр текилы, литр рома, ящик пива, пол-литра эфира и две дюжины амила». Понимая, что, видимо, оставаться по вечерам придется ещё, как минимум, несколько дней, Нанами мельком рассматривает вариант на выходных пролежать в алкогольной коме, ибо как-то рано он на себе ставит крест.       Нанами залил кипяток в лапшу — пластиковая крышка легла на чашку с тихим щелчком. Гайко рядом проделала то же самое, как ему казалось на первый взгляд. Она прикрыла свою лапшу, положила палочки сверху и принялась их поправлять — миллиметр туда, миллиметр сюда, чтобы пересечение было идеально под прямым углом. Потом перевела взгляд на салфетницу — та стояла, видимо, неровно, заставив офис-менеджера её поправить кончиком ногтя, после вытягивая одну салфетку наполовину и складывая её веером — мелкими, складка за складкой, движениями, отточенными до автоматизма.       Делая вид, что не замечает приступа профдеформации, Кенто открыл банку с холодным кофе, пробуя. Жидкость оказалась приторной, сладкой и вообще не похожей на кофе — если Пак такое пьет, то ему бы следовало проверить уровень сахара в крови, а то они в своей Корее там подурели, — нет, стоп, Су Хо его друг, а эта мысль звучит исконно расистски.       Бросив быстрый взгляд на банку в его руке, Сато сунула онигири в микроволновку на тридцать секунд, и пока треугольник разогревался, украдкой, как будто это было занятие ну уж очень неприличное, вновь посмотрела на то, как Нанами пьёт. И пока тот уже прикидывал, во сколько лучше уйти — в десять, позволяя себе прогулку до дома, или в одиннадцать, не позволяя себе ничего, и даже стакана крепкого снотворного — как тихий вопрос разрезал его размышления:       — Как вы это пьёте?       Нанами перевёл взор — офис-менеджер смотрела в район его расслабленного галстука, склоняя голову на бок, — и неопределённо пожал плечами.       — Ну, вариантов, предоставленных офисом, не много, — ответил тот, хмыкнув. — Приходится выбирать из того, что хотя бы не убивает на месте.       Вздыхая, Сато взялась за край салфетницы, поправляя её ещё на миллиметр. Потом зачем-то подвинула соль и перечницу так, чтобы они стояли строго друг за другом по росту, и заговорила — монотонно, ровно:       — Мы закупаем зёрна от этой компании, потому что полгода назад подписали договор с поставщиком, у которого сын является владельцем бренда. На переговорах присутствовал лично Яманака-сан, он же настоял на условиях, которые невыгодны нам по двум пунктам: сроки поставки и цена за килограмм. Но сын поставщика учился с сыном Амаго-сана в одной академии, поэтому договор подписали без тендера. Следующая возможная смена поставщика — через четырнадцать месяцев, если расторжение не повлечёт штрафных санкций, которые, согласно приложению Б, составляют…       На кухне стало как-то слишком душно, даже для Нанами, что неторопливо перевёл на женщину оторопелый взгляд. Она всё продолжала и продолжала объяснять ему, как трехлетке, как, куда, зачем и почему, пока тот и вовсе, от неожиданности, потерял нить повествования.       — Сато-сан, — перебил он мирно, дождавшись паузы между пунктами, склоняя голову на бок. — Да я же в шутку.       — А, — офис-менеджер зависла на пару секунд, глядя на мужчину — чуть расширенные глаза, приподнятые брови, приоткрытый рот, — рассеянность. Идиотка. — Тогда… ладно.       Отворачиваясь, та достала онигири из микроволновки, поставив тарелку на стол, взялась за палочки — и всем своим существом показала, что разговор окончен. Плечи напряглись так, что тонкая ткань блузки, скрытая под серым пиджаком, натянулась на лопатках. Сато стояла к нему боком, и методично, с излишней тщательностью, принялась перемешивать лапшу.       Глядя в район чужой спины, Кенто чувствовал себя неловко. Профессиональный ответ про поставщика сбил его с толку — кто вообще в десятом часу вечера на пустой кухне начинает читать лекцию по корпоративному снабжению?       — Я обидел вас? — поинтересовался тот вежливо.       — М? — слегка приподняв голову, Сато выглядела искренне озадаченной. — Чем?       Нанами нежданно-негаданно захотелось улыбнуться. Сам не понял, откуда это взялось — усталость, нервы, абсурд ситуации или странная воздушность, которую излучала офис-менеджер, сама того не ведая. Но кончики его губ дрогнули, складываясь в едва заметную полуулыбку, и Кенто пришлось сделать глоток кофе, чтобы её скрыть, продолжив разговор.       — Тем, что прервал вас.       — Нет, — Гайко покачала головой, наконец поворачиваясь к нему всем корпусом. — Это не обидно для меня. Просто я не уловила контекст и восприняла ваши слова как серьёзную жалобу, — глубокий вдох. — Поскольку в мои должностные обязанности входит, в том числе, контроль за качеством продукции на территории офиса и взаимодействие с поставщиками, я должна была обозначить, что текущий контракт…       Нечаянно подняв взгляд зеленых глаз на широкоплечего коллегу, Гайко осеклась — Нанами не сдержался. Улыбка стала отчётливее — то, как она начинала увлеченно рассказывать про причинно-следственные связи своего поведения, или то, как минутами ранее объясняла тонкости филигранного отравления сотрудников, его невероятно расслабило. Та скованность, что застала его на прошлом номикае, или её известная на весь офис отстраненность, куда-то испарялась, когда она начинала витийствовать вот так. Кенто искренне не понимал, что менялось в ней в эту же секунду. Офис-менеджер из мебели превратилась в человека. Как в сказке — тыковка в карету. Или карета — в тыковку?       — Извините, — выдохнул Нанами, возвращая лицу привычную нейтральность, хотя внутри всё ещё плескалось что-то тёплое и несподручное. — Я не привык, что вы так много говорите.       Гайко кивнула, как-то по-детски, что ли — чересчур серьёзно для такого простого жеста, — неловко скрепив руки в замок. Ей захотелось найти вход в черную дыру, отряхнуть его от невидимых пылинок и провалиться туда.       — Да, точно, — ответила она, пригубив чай. Потом помедлила, поставила чашку на стол, вновь сцепила руки и добавила: — Вы очень внимательный и ответственный, если судить по тому случаю, когда вы помогли мне не попасть под машину, — она замялась, и Нанами в этот момент успела кольнуть совесть: под машину, ага. — Поэтому я подумала, что, может быть, стоит завязать небольшой разговор. Раз уж пересеклись.       Нанами заинтересованно склонил голову на бок. От его обычной прохладной отстранённости не осталось и следа — теперь он смотрел на неё с живым, почти испытующим интересом. Отставив в сторону банку с кофе, и слегка забыв про бедную лапшу, мужчина медленно опёрся руками о столешницу, чуть подавшись вперёд.       — Ну а вы? — спросил Кенто, вздохнув. — Почему задерживаетесь допоздна?       Слегка помедлив, Гайко задумчиво обвела пространство взглядом, внезапно останавливаясь на его руках — крупных, с чёткими венами, обхвативших край столешницы. Взгляд задержался на них на секунду дольше, чем следовало, и она быстро перевела глаза на остывающий онигири.       — Яманака-сан дал мне дополнительную работу, — произнесла она тем же ровным, немного занудным тоном, каким рассказывала про кофейного поставщика. — В виде документации другого филиала за квартал, и мне нужно разобраться с ней до утра пятницы.       Она помолчала, глядя на свой остывший чай.       — Он делает так пару раз в полгода, — добавила Гайко слабее. — Когда хочет вывести сотрудников из себя, заставляя в стрессовых ситуациях набираться опыта, но мне кажется, он так повышает собственную значимость в глазах других руководителей. Демонстрирует, что может позволить себе нагружать подчинённых сверх нормы и те не сопротивляются. Это создаёт иллюзию власти.       Нанами стоял, опираясь руками о столешницу, и слушал. И — странное дело — ему нравилось. Ему нравилось слушать, как она говорит. Не содержание — хотя и оно было не лишено ядовитого очарования, — а сам процесс. Ровный, с идеально выстроенными причинно-следственными связями. Словно та открывала дверь в свою голову и пускала его внутрь хоть на чуть-чуть — посмотреть, как там всё устроено. Не считая продуктовой корзинки, в этот момент она напоминала его самого.       Когда в последний раз он так спокойно, так легко слушал чужой голос? В колледже, разве что. В перерывах между тренировками и заданиями, когда Хайба…       Хайбара.       Мысль пришла некстати — колкая, студёная, удар под дых. Нанами почувствовал, как внутри, где только что плескалось что-то тёплое и расслабленное, всё сжалось в комок. Лицо его не дрогнуло — профессиональная привычка, — но пальцы, сжимавшие край столешницы, побелели.       Желудок Гайко заурчал. Громко, сочно, с такой откровенной физиологичностью, что этот звук пробился сквозь тишину и разбил наваждение, заставляя Кенто отмахнуться от навязчивых мыслей о прошлом. Гайко замерла, опустила взгляд на свой живот, после на нетронутую лапшу, а потом на мужчину.       — Извините, — та сделала небольшой поклон — вежливый, весь виновато-сжатый. — Я совсем забыла…       — Ничего, — Нанами выпрямился, отпуская столешницу. — Это я вас отвлек.       Она не совсем согласно кивнула, собираясь уходить — потянулась к телефону в бордовом чехле, который лежал рядом с её чашкой, и на нём, качаясь на коротком шнурке, — мужское внимание вторично привлек мягкий силиконовый тюлень с оттопыренными ластами.       — Вам нравятся тюлени? — особо не подумав, бегло спросил Нанами.       Гайко окостенела. Телефон застыл в руке на полпути к карману. Она глянула на свой брелок и резко, почти судорожно, отвернулась, заставляя Кенто озадаченно насупиться. В голове Сато всё горело красной, тревожной кнопкой — третье правило. Самое жестокое, самое страшное и самое несправедливое правило поведения на работе.

Никаких разговоров про тюленей.

      Кивая — один раз, резко, отсекая тему — Сато задвигалась, забирая свою лапшу, закинув в неё палочки. Телефон засунула под мышку, в другую руку — чашку с чаем. Онигири пристроила в локоть.       — Хорошего вечера, — бросила Гайко через плечо и зашаркала в тапочках прочь из кухни. — Не перенапрягайтесь.       Нанами остался стоять у столешницы, провожая её взглядом до двери, до коридора, до того момента, как серая юбка скрылась за углом и шарканье стихло. Неужели ей стало стыдно?       Офис к пол-одиннадцатого окончательно вымер. Кондиционеры гудели вхолостую, принтер за углом общего отдела затих — видимо, добил последний нужный офис-менеджеру отчёт и умер от сердечного приступа. Кенто перенёс свою лапшу, онигири и банку с недопитым кофе на рабочий стол, принимаясь жевать на ходу.       На почте висело письмо с нужными данными, синим маркером выделены правки, всё чинно-благородно. Нанами открыл таблицу, сверил цифры, начал вносить поправки — пальцы бегали по клавиатуре с привычной автоматической точностью, но цифры не цепляли взгляд. Они скользили по роговице, не задерживаясь, не попадая в кору. Строчки путались, ячейки расплывались, и спустя время Нанами поймал себя на том, что пялится в одну графу уже полминуты, не понимая, что там написано.       Голос.       То, как долго она говорила, всерьёз, с этими дурацкими деталями про штрафные санкции и приложение Б, про которое он даже никогда не слышал, и хорошо, что не расслышал дальше. Как поправляла салфетку. Как смотрела на его руки — на секунду дольше, чем положено смотреть на руки коллеги на ночной кухне — хотя не понятно, откуда это правило только что взялось. И как потом сбежала, шаркая тапочками по линолеуму, от разговора о брелоке — показалось почему-то таким трогательным, что у Нанами свело челюсть. А их встреча в супермаркете неделю назад? Там было что-то про… глаукому? Нет?       Он откинулся на спинку стула, колесики жалобно скрипнули, отъезжая. В тёмном, пустом офисе, где не горел свет ни над одной кабинкой, кроме его собственной, Нанами опёрся локтями на стол, закрыл лицо ладонями и вдавил пальцами в закрытые веки. Слишком много ненужных мыслей, перескакивающих с извилины на извилину, играя в догонялки.       Что было не так с этим вопросом? Что в слове «тюлень» могло вызвать такую реакцию? Нанами перебирал в голове варианты и не находил ответов. Неужели её действительно это смутило? Осознав, о чем он думает в ночи, всё еще не находясь в своей собственной, слегка прохладной кровати, тот вздохнул.       Хлюп-хлюп-хлюп.       Опасливо дернувшись, Кенто распахнул глаза, всё еще не отнимая рук от утомившегося лица. Прислушался к внутренним чувствам, пытаясь ощутить присутствие чужой проклятой энергии — ничего.       Показалось. Ему этот чёртов противный звук еще в кошмарах будет сниться.       Нанами изнеможённо выдохнул, заставляя плечи опуститься. Расслабился — насколько это вообще возможно, когда в ушах всё ещё стоит этот хлюпающий звук. В таком случае уж действительно лучше признаться себе, что на кухне он заслушивался Сато. Мужчина заметил, как резко похолодало — воздух стал колким, влажным, словно кто-то открыл окно в середине весенней оттепели. Кондиционер, наверное. Эти дурацкие офисные сплит-системы работают, не покладая рук, пока последний идиот не допишет последний отчёт.       Он развернулся на стуле, потянулся к полке за пультом — пластиковым, засаленным, — и наткнулся взглядом на нечто, сидящее прямо на соседнем столе.       Это «что-то» напоминало женщину, которую собрали из частей разных тел, переломали все кости и склеили заново. Голова висела под углом, которого у позвоночника быть не может. Руки торчали из плеч вперёд, локти смотрели в небо, пальцы черными пауками расползались по экрану чужого ноутбука. А лицо было к Кенто ближе, чем хотелось бы. Глаза — чёрные дыры, без зрачков. Рот — такая же чёрная прорезь, что растянулась в улыбке, у которой нет губ. И нечто смотрело.       Прямо на него.       Нанами дёрнулся назад всем телом. Стул заскрежетал по линолеуму, подломился под неправильным углом, и он полетел — вбок, больно ударившись локтем об пол, затылком о ножку соседнего стола. В голове вспыхнуло, руки уже тянулись вперёд, сжимались в кулаки, готовые рвать чужую гнилую плоть, развеивать проклятую дрянь на атомы, защищаться, нападать, выживать, потому что этот рефлекс никуда не делся.       Но распахивая глаза Кенто никого не обнаружил.       Пустой офис, жёлтый свет его настольной лампы, стол, документы и недопитая банка кофе. Локоть болел, затылок гудел. Кондиционер монотонно гнал холодный воздух, притворяясь невинным.       Нарастающее шарканье послышалось из глубины коридора. Ближе. Ближе. Кто-то шлёпал по линолеуму в тапочках, и шаги эти были торопливыми, до ужаса встревоженными. Вставая, Кенто напрягся, готовясь к чему угодно, опираясь рукой о стол, когда из-за угла высунулась голова.       Очки, съехавшие на кончик носа. И большущие зелёные глаза, испуганные не проклятием, а тем шумом, который он только что устроил.       — Что у вас здесь происходит? — Сато сделала шаг вперёд. — Я слышала шум.       — Кондиционер, — выдыхая ответил Нанами. Голос сел, сорвался на сип. Он прокашлялся. — Сильно дует. Я потянулся за пультом и не удержал равновесие.       Очередная, ну очень тупая ложь, ничего с собой поделать не может. Слишком много «нельзя» твердят ему о правилах, приглушая «хочу», «можно» и «могу». Офис-менеджер посмотрела на кондиционер, потом вновь на Нанами. Взгляд её задержался на его локте — он рефлекторно прижал руку к боку, потому что ушибленная кость стрельнула тупой болью.       — Кондиционер не работает, — указала та взглядом на внезапно замолкшего. — Может, вам пора домой?