Глава 7. А ты ещё в жопу мне заглянь.

      — Я сестру свою… ну, типа… все думают, что ненавижу.       Защищающая их от скорой гибели лачуга располагалась на краю деревни, которой в здравом мире не должно было существовать, но мир, в котором они жили, здравым и не был — и уж точно не походил на милое ванильное фэнтези, как бы не хотелось. Стены сложены из трухлявого дерева, прогрызенного жуками да временем, крыша же представляла собой дырявую солому, сквозь которую сочился серый, будто разбавленный молоком свет. Радушно подпирающий их пятые точки пол оставался земляным и влажным, с пятнами плесени, расползающейся из углов. Пахло гнилью, мочой и чем-то сладковатым, приторным, от чего сводило челюсть и хотелось выть, — так пахнут только разлагающиеся веками трупы. Кстати, трупы ванилью не пахнут, это, к сожалению, миф. Ванилью пахнет утечка спинномозговой жидкости, а это, на минуточку, всего-то травма головы.       — А ты?       Джунко сидела у стены, привалившись спиной к трухлявым доскам. Правая рука висела плетью, мышцы горели, будто в них залили кипящее масло, а под глазами залегли тёмные круги, и по ощущениям Курамори не спала несколько суток — а может, и не несколько. Концепция сна, сейчас, в принципе, интересовала мало.       — Страшно представить, как сильно я её люблю. Она ж такая… беззащитная, а в детстве вообще крохой была. Мне мама её на руки не давала, боялась, что уроню.       — Моего брата убил отец.       Вокруг них, за стенами лачуги, пульсировала тьма. Океан проклятой энергии давил на барабанные перепонки и рёбра, выдавливая глазные яблоки, и, стараясь угомонить это давление, Джунко в ответ надавливала на них пальцами работающей левой руки, рассуждая про себя, с таким ли ощущением её отец терял зрение и испытывает ли такую боль Гайко время от времени. При глаукоме вообще болят глаза? Каждый вдох давался с трудом, а в глубине тьмы шевелились проклятия — единый, живой организм, который прекрасно знал, где затаилась их добыча. Это лишь вопрос времени, когда десятки оставшихся проклятий вновь нападут разом.       — Ого.       Юкихиро сидел напротив, скрестив ноги, привалившись к противоположной стене. Его яркая, пестрящая майка с уже не такой уж ненавистной надписью «BRAZIL» была разорвана на плече. Под ней расползался багровый синяк, переходящий на шею, а волосы выбились из хвоста, небрежно падая на заросшее щетиной лицо. Плеер валялся рядом, разбитый и бесполезный, и батарейка в нём давно села, превратив единственное оружие Юкихиро в кусок пластика и металла, не представляющий для проклятой энергии ровно никакого интереса.       — Пнул маму с лестницы, и она покатилась. Слушай, мы ж не выберемся, да?       — Хасэгава, это обязательно сейчас?       — Да я же по делу говорю, — Юкихиро повёл плечом, и боль по инерции от синяка тут же отобразилась на лице гримасой. — Сидим тут уже шестой час в этой лачуге, не знаем, сколько дней прошло, еды нет, вода закончилась. У тебя вывихнута рука, а у меня сил не осталось ни на что. Два домена подряд — это мой личный рекорд. Вообще не знал, что я так могу.       Курамори тоже не знала, плакать ей от этого факта или радоваться, потому что с одной стороны, нечаянно угодив однажды в домен Хасэгавы, она готова была уже биться в такт головой под бит, лишь бы её выпустили из этого персонального ада, а с другой — Джунко на пальцах одной руки могла пересчитать магов уровня не первого или особого, которые на её памяти были способны выдавить из себя несколько подряд расширений территории и только после второго, но зато какого раза сдуться, как накачанный азотом шарик. Времени Юкихиро выиграл для них предостаточно, вот только то, что они даже не знали, как правильно им воспользоваться и где искать выход, уже было совершенно другой проблемой.       Ну… Это было хотя бы интересно. Джунко помнила, как реальность треснула по швам в первый раз, как беспросветные леса и старые, сгнившие временем дома растворились в неоновом свете, будто их никогда и не было. Пол стал светящимися квадратами, по которым хотелось идти осторожно, потолок — бесконечной чернотой, в которой вращался гигантский диско-шар, разбрызгивая розовые, синие и зелёные блики на стены и призрачные фигуры по периметру. Эти фигуры стояли в диско-одежде — с пышными причёсками, да ещё и в пёстрых блёстках, — и хлопали. Ритмично, монотонно, словно метроном, от которого не спрятаться и не отвернуться. Над шаром висело электронное табло с обратным отсчётом от трёх минут и счётчиком BPM, а цифры на нём менялись с пугающей методичностью. Сто двадцать ударов в минуту.       Внутри домена все — и враги, и сам Юкихиро, и Джунко, которая в тот момент меньше всего на свете хотела танцевать, — обязаны были двигаться в такт. Не в метафорическом смысле, буквально: если цель сбивалась с ритма, её проклятая энергия начинала пульсировать хаотично, и каждый пропущенный бит отзывался ударом изнутри, как будто кто-то бил по внутренним органам кулаком средней силы. Юкихиро не сбивался никогда. Внутри домена он танцевал идеально, и его техника работала на максимуме, ибо каждое движение — удар, хлоп, блок, хлоп, шаг, хлоп, разворот — попадало в такт, критические удары сыпались один за другим, и враг, не умеющий двигаться в ритме, превращался в мешок для битья.       — У тебя он хотя бы… ай, сука… есть.       Она попыталась пошевелить правой рукой и плечо тут же отозвалось вспышкой боли, заставляя Курамори зажмуриться. Перед глазами поплыли пятна.       — Мы наверняка умрем, Джунко. Этой деревне нет ни конца, ни края.       — Хуёво. Че еще тебе могу сказать?       Лучше не становилось. Джунко это понимала отчётливо, как никогда. Умирать здесь она не собиралась — из принципа, ибо смерть, какой бы заманчивой ни казалась перспектива прекратить этот бесконечный марафон в проклятой дыре, была тупиковой ветвью карьерной лестницы для мага. Посмертные повышения в этом мире не выдавали, а её техника — ищейки, никак не бойца, — делала её ценным кадром ровно до тех пор, пока она могла ходить и дышать. Мёртвая Джунко Курамори была бесполезна даже как статистическая единица в отчётах Верхушки, и осознание этого факта подгоняло её лучше любого начальника.       Приподнимаясь на локте здоровой руки, глядя на Юкихиро, что сидел напротив и смотрел в пол, пересчитывая все свои шансы и получая в остатке отрицательное число, Джунко открыла рот, чтобы выдать нечто неподходящее и бодрящее, о том, что они ещё повоюют, и выход где-то есть, что не может эта деревня быть бесконечной, и даже самый мощный домен имеет границы, — но не успела.       Под ложечкой засосало. Лачуга задрожала, сперва едва заметно, глубоко под землёй прокатился глухой толчок, а затем так сильно, что с крыши посыпалась солома, и трухлявые доски жалобно заскрипели, грозясь рассыпаться от одного лишь звука. Джунко почувствовала приближение ещё до того, как оно оказалось достаточно близко. Сканировать не требовалось: техника и собственное чутьё уже били тревогу, с каждым мгновением всё настойчивее. Нечто шло к ним, большущее, древнее и настолько сильное, что на фоне этой твари даже те проклятия, с которыми они ранее столкнулись в деревне, казались мелочью.       Юкихиро вскинул голову. Джунко хватило одного взгляда, чтобы понять — он тоже это почувствовал. Они едва пережили схватку с той омерзительной сотней. Едва — это слово было здесь ключевым. Если теперь из недр земли, или откуда-то ещё, на них выползет такая же сотня, то всё, что им останется, — это выбрать, в какой позе удобнее встретить собственную смерть.       — Ложи… — выдохнула Курамори, но договорить не успела.       Ударная волна снесла лачугу, как карточный домик, разметав доски и солому в стороны, и их самих отбросило в разные направления, впечатывая в землю, оглушая так, что в ушах зазвенело белым шумом. Джунко упала на живот, ненавистная боль в плече взорвалась фейерверком, и на несколько секунд мир превратился в сплошное пятно. Курамори лежала, пытаясь вдохнуть, но грудь не слушалась, диафрагма сжалась, и только спустя несколько долгих секунд воздух наконец пошёл в лёгкие, обжигая горло. В этой глухоте та не сразу различила приближающиеся звуки: один характерный, ритмичный, цокающий, пусть и по протоптанной земле.       Тук. Тук. Тук.       И странное хлюп-хлюп-хлюп вдогонку.       Джунко лежала, уткнувшись лицом в мокрую грязь, и слушала. Шаги, как ей показалось, приближались крайне медлительно. Не собиралась Курамори убегать — не могла пошевелиться, тело не слушалось, проклятая энергия вокруг была настолько густой, что воздух казался крайне желеобразным, от него мутило и тошнило, и каждое движение требовало усилий, которых у неё не осталось.       Что ж, по крайней мере, отец получит очередной повод убедиться, что был прав. Курамори почти могла представить, как ему сообщат о её смерти: сдохла, как дура, в какой-то дыре. Как Тэцуя подожмёт губы, отведёт мутный взор скорее по привычке видящего и промолчит, ибо даже теперь, после её смерти, ему будет нечего о ней сказать. Мама поплачет, конечно. Наверняка долго, до головной боли и до опухших глаз. Коллеги выразят соболезнования, помянут её за ужином, может быть, даже выпьют за упокой души, а после с облегчением выдохнут и вернутся к работе: одной проблемой меньше, одним человеком, чью долю риска больше не придётся учитывать.       А Гайко… Джунко почему-то задержалась мыслью на младшей сестре. Та, вероятно, выслушает новость с крайне нежилым выражением лица. Не заплачет и не почувствует даже той вежливой скорби, которую полагается испытывать по родственникам. Может, на мгновение задумается, а потом продолжит жить. И это, пожалуй, было для Курамори старшей хуже всего. Не смерть сама по себе, грязь на губах и чужие шаги, отмеряющие последние секунды её никчёмной жизни, а мысль, что для каждого из них она окажется чем-то своим: разочарованием, горем, облегчением или пустым местом. И ни для кого — незаменимой. Что ж, по крайней мере, умирать ей предстояло без необходимости делать вид, будто всё могло закончиться иначе.       — Надо же, ни привета, ни минета. Вам зарплату платят, чтобы вы прохлаждались, Курамори-сан?       — О Боги.       Ну не-е-е-ет. Только не этот голос. Отрезвление от него пришло даже как-то слишком быстро. Курамори мысленно перебрала все известные ей ругательства, проклятия и молитвы, какие помнила, и отправила их в пустоту с единственной надеждой, что ослышалась, это бред, и в грязи и боли ей просто чудится, а может она всё-таки умерла и это «АД», именно заглавными буквами. Но открывая глаза, женщина видела перед собой именно то, чего видеть не хотела: острые носки сапог на довольно большом, но устойчивом каблуке и подолы длинного чёрного плаща, подметающие землю. Сверху доносилось характерное чавканье и хлюпанье — к своему сожалению, Джунко уже догадывалась, чье.       Точку в этом вопросе поставило одно из тёмно-фиолетовых щупалец, кое выскользнуло из-под плаща, обвило тонкую мужскую ногу в крайне неудобных на первый взгляд высоких сапогах и сжалось кольцами на щиколотке, демонстрируя, что хозяин этих отростков полностью контролирует ситуацию. Тяжело вздыхая, Джунко подняла глаза. Взгляд Мацуды Таканори нельзя было перепутать ни с кем — эти чёрные буркала, спрятанные под такой же чёрной отросшей чёлкой, и улыбка. Щупальца, вылезающие из района живота из-под плаща, извивались и сжимались, и одно медленно распрямилось, вытянулось в сторону Джунко, собираясь ткнуться прямо в лицо — влажное, скользкое.       Курамори не хотела, чтобы эта тварь касалась её лица, зная, в каких местах та обитает и бывает. Пусть подлинно неизвестно до сих пор, шикигами ли живет внутри Мацуды, или это часть его тела деформированного, мгновенная мысль о том, куда и кому он может засовывать свои щупальца всегда Курамори мгновенно приводила в чувства, а популярный жанр с тентаклями в хентае только подкреплял эти догадки. Она перевернулась на спину, чувствуя, как вывихнутая рука снова простреливает болью, и уставилась в серое небо, брезгливо поморщившись.       — Убери эту хуйню от меня подальше.       Из живота Мацуды раздался звук — неразборчивый, но отчётливо недовольный:       — Как ты меня назвала, стерва?!       Мацуда хихикнул — тонко, почти неслышно, — и отступил на пару шагов назад, поглаживая тонкими пальцами обиженное щупальце, так и не коснувшееся физиономии бывшей преподавательницы на пол ставки Киотского техникума. Курамори тем временем проследила за остальным десятком отростков и осознала, что пока они тут «мило» здоровались, Таканори успевал отбивать проклятия, что так и норовили прорваться к ним со всех сторон. Деревня, какой её Джунко запомнила часами ранее, была разрушена. Тёмно-фиолетовые, прости Тенген, тентакли двигались с бесстрастной грацией, точно зная, что добыча никуда не денется, и каждое их движение отбрасывало очередную тварь обратно в темноту. Вот, что это был за выброс проклятой энергии, и рядом с ним Курамори не нужно было повторно активировать технику — это от Таканори фонило громче, чем от счетчика Гейгера.       Со стороны Хасэгавы тоже шёл бой — Джунко слышала звуки ударов, ругань, но не могла разобрать слов, а сил на определение нового союзника не было. Кто-то зачищал ту сторону деревни, и этот кто-то работал быстро, методично, не давая проклятиям ни единого шанса прорваться к раненым. Подкрепление — дело хорошее, но не в лице Таканори, пусть и ещё с кем-то. Прекрасно зная нрав этого ублюдочного «папиного сыночка», Курамори не удивится, если к нему в пару приставили ещё большую жесть из закромов Киотского управления. Выбирать, как говорится, не приходится, и Джунко это прекрасно понимала. Пришлось вновь перевести взор на всея любимчика начальства — нашли же кого послать.       — Теряете хватку, Курамори-сан, — пролепетал Таканори, взглянув на Джунко краем глаза. — Надо же, к вам приставили боевого мага, а вы не смогли нормально скоординировать операцию. Тут проклятий от силы штук двадцать.       Джунко фыркнула, чувствуя, как грязь под ногтями начинает засыхать и стягивать кожу.       — Их осталось штук двадцать, — процедила та, глядя на него снизу вверх с крайне явным недовольством, которое не могла и не хотела скрывать, — после того как мы зачистили сотню. Имей уважение, Мацуда.       — И не подумаю, — выплюнул. — Из-за вас меня и Сёдзи срочно оторвали от дел, и нам пришлось два дня искать, как залезть в этот проклятый домен.       Джунко приподнялась ещё выше, опираясь на здоровую руку, и уставилась на него с непритворным изумлением, пробившимся сквозь привычную грубость.       — Эндо тоже тут?       И как раз в этот момент со стороны, куда отлетел Хасэгава, послышались тяжёлые шаги. Перешагивая разрушенные доски к ним вышел высокий, плотный мужчина с полностью протатуированными руками, покрытыми шаманскими символами — узоры вились от запястий к плечам, переплетались на предплечьях и скрывались под рукавами куртки-безрукавки, которую он, судя по всему, даже не думал застёгивать. Одной рукой он придерживал Хасэгаву, что ковылял рядом, опираясь на мощное плечо и стараясь не наступать на правую ногу.       — Порядок, Мацуда? — голос Сёдзи Эндо не менялся все семь лет с каждым разом, как Джунко его слышала: всё такой же полностью оторванный от реальности и низкий.       Ну, кроме…       — Да ты вообще никому не будешь нужна, кроме меня!       — Хватит кричать, пожалуйста!       — А что мне делать, если только так до тебя можно докричаться, а, Гайко?!       Странно было семь лет назад подслушивая, наблюдать себя со стороны.       Таканори добил последнее проклятие, оставив после себя только пятно на земле и запах жжёной плоти. Щупальца медленно, неохотно, будто сожалея, что работа закончилась, начали втягиваться под плащ, и Джунко с отвращением наблюдала, как они исчезают в районе живота Мацуды — каждый раз как в первый. Одно щупальце, самое обиженное, Таканори всё ещё поглаживал и ласкал как домашнего котика, не желая отпускать, расплываясь на лице нежностью, от которой Курамори передёрнуло.       Но всё же, оторвавшись от занятного дела, Таканори соизволил протянуть ей, слава всем богам, руку, а не отросток, дабы помочь встать. Пальцы у него были тонкие, прохладные, и когда та поднялась, то первым делом отдёрнула ладонь, вытирая о штаны.       — Не жарко тебе в таком прикиде? — спросила Джунко, кивнув на черный сутенерский плащ.       — А надо было, как вы, в машинке? — хмыкая, ответил осьминожный вопросом на вопрос, и чёрные глаза предательски блеснули из-под чёлки.       Джунко нахмурилась, прожигая серыми глазами того насквозь, услышав со спины нелестный хмык Юкихиро — вот вообще не вовремя, нашел чем хвастаться, секундным помутнением. Желание врезать Мацуде по лицу и понимание, что это ничего не изменит, отрезвляло раздолбанное за день сознание. Директор Гакуганджи ей скорее руки оторвет и пустит по кругу рожать таких же, чем позволит прибить Таканори за его гнилой базар.       Парнишка пожал плечами, будто не замечая её реакции.       — В округе есть вполне себе работающие камеры, — вкрадчиво промурлыкал тот. — Загляденье. У вас отменная фигурка, Курамори-сан. Никогда не думали о пластической операции?       Курамори даже скривиться от омерзения не успела, как за неё это довольно красноречиво сделали Хасэгава с Эндо.       — Мацуда, прекрати, — вмешался второй. — Имей уважение. Она старшая.       Второй раз за пять минут услышав, что он там кому-то должен выказывать так называемое «уважение», Таканори вальяжно двинулся в сторону, и одно из щупалец снова выскользнуло из-под плаща, внезапно обвивая шею ничего не подозревающего, молчаливого Хасэгавы. Юкихиро замер, неотрывно глядя на тёмно-фиолетовое кольцо, сжимающееся у его горла.       — Может, в лобик мне её еще чмокнуть? — ответил Мацуда, и приблизившись к Юкихиро, его улыбка стала шире. — А ты у нас тот самый?       — Не смей этого делать, — голос Эндо прозвучал резче.       Таканори фыркнул, и щупальце медленно, неохотно, отпустило шею Хасэгавы, скрываясь под подолом плаща. Видимо, этот маг был из тех, кто может позволить себе временами покошмарить бедных людишек на окраинах парков или в лесах, одним вечером раскрыв свою черную броню нараспашку — такая картинка в голове вырисовывалась отчетливо.       — Сколько дней нас не было? — повернувшись к двоим парням, устало поинтересовалась Курамори, решая сделать вид, что ничего не заметила, мазнув языком по колечку в губе.       — Дней? — Мацуда насмешливо вскинул бровь. — Вас тут законтузило, или что?       — Полторы недели, Курамори-сан, — спокойно ответил Эндо, закатив глаза. Он махнул в воздухе заплетённой в высокий хвост каштановой гривой, откидывая её за плечо.       Едва стоящая на ногах Джунко и умирающий на плече Сёдзи Юкихиро медленно переглянулись. Для них в Инунаки не прошло и больше дня — может, двух, может, трёх, но точно не полторы недели. Время здесь текло иначе, растягивалось и ощутимо съёживалось, но одно дело чувствовать, а другое — услышать подтверждение. Какая бы страшная легенда ни породила это пространство с деревней, получилось у неё, собственно, на все сто.       — Мы сейчас, если что, находимся в желудке огромной псины, которая мирно себе отдыхает, обволакивая своей проклятой тушкой всю северную часть горы, — забубнил Мацуда. — Так что не удивляйтесь, если через пару минут вас начнёт переваривать, хотя, ха-ха, куда уж больше. Лично я предпочёл бы не задерживаться.       — Поэтому, я вас отсюда выведу, а Мацуда закончит начатое, — Эндо произнёс это ровно, без каких либо эмоций. — Далее мы отвезем вас в Киотский техникум, где вам окажут первую помощь, а после перенаправим в токийское подразделение.       Оставалось лишь устало согласиться, спорить было не с кем и не о чем: силы иссякли, а перспектива быть переваренными в желудке гигантской собаки, не вызывала ни малейшего энтузиазма. Сёдзи уже развернулся в сторону выхода — или того, что он считал выходом, потому что Джунко не видела ничего, кроме серой мглы и развалин, — и жестом велел следовать за ним. Хасэгава, всё ещё висящий на плече Сёдзи, сделал шаг, потом второй, и…       — Что значит «тот самый»? — остановившись, заставив так же остановиться и Сёдзи, что любезно тащил того за собой, Юкихиро нахмурился, повернувшись к Таканори.       Мацуда, всё ещё стоящий в центре разрушенной деревни, обернулся. Его губы медленно сложились в ухмылку. Щупальца под плащом шевельнулись, и одно самое любопытное, вновь высунулось наружу, обвивая ногу Таканори, прислушиваясь. На секунду показалось, что в районе мужского живота некто захихикал.       — Потом, — коротко бросил Эндо силой утаскивая Юкихиро за собой, но Мацуда уже открыл рот.       — Да так, — пожал плечами. — Просто всего каких-то три дня назад ты был главным подозреваемым в деле с Мастером Проклятий. Вот так неожиданность, да?       Джунко замерла, оборачиваясь. Усталость, боль в плече, злость на Таканори, облегчение от того, что они выбрались, — всё это на секунду исчезло, сменившись студёным и липким чувством, осевшим в горле.       — Что, я? — Юкихиро отлепился от плеча Сёдзи, с почти мальчишеским недоумением, что даже Мацуда на секунду приподнял бровь.       — Ты, — Таканори сделал шаг вперёд, и щупальце, обвивавшее ногу, довольно шевельнулось. — Но тебе повезло. Недавно наш маньяк прибил какую-то тёлку немага, и расследование повернулось в другое русло, — парень неожиданно сделал многозначительную паузу. — Но я бы не расслаблялся на твоём месте. Может, ещё найдут.       — Я поотрываю тебе твои отростки, Мацуда, и «папашка» тебя не спасёт, — Джунко, насколько могла, угрожающе шагнула вперёд. — Эндо, как это понимать?       Сёдзи тяжко выдохнул — и Курамори его прекрасно понимала, но не они такие, а времена паршивые. Джунко одновременно пыталась переварить за несколько минут множество факторов, от того, почему Мацуда работает с Эндо, который, как та помнит, подал на отставку года два назад из-за декрета жены, до того, как она с Юкихиро не сдохла за эти полторы недели и что будет с их телами, как только они переступят порог домена. Теперь к этим размышлениям добавились сразу и новое убийство, и странные подробности, и то, что Хасэгава, которого да, она и сама подозревала в начале, стал козлом отпущения.       — Две недели назад вы подали жалобу, Курамори-сан, — зевнув, Сёдзи прищурился. — О том, что подозреваете Хасэгаву в причастности к убийствам. Вашу жалобу рассмотрели и начали расследование. И как бы да — места, где фактически был Хасэгава, и места, где были совершены убийства, не совпадают. Но группа, которая занимается этим делом, нашла много разных несостыковок.       — Это не может быть Хасэгава, — отрезала Джунко, только одной работающей рукой упёршись в бок. — Наше управление бюрократическая машина уровня сотого, а я подала эту ебанную жалобу, потому что обязана была, и вёл он себя странно. И мы на месте разобрались.       — Ох, как мило. Вот только мы нашли свидетелей среди гражданских, — Мацуда хихикнул вслед за хихикающим животом — тонко, почти неслышно. — И, дивное дело, на всех местах убийств некоторые видели один и тот же силуэт: пальто с капюшоном, длинные тёмные волосы — как им показалось, — и серебряная зажигалка в руках, которую неизвестный крутил в пальцах. Короче, так много хуй пойми откуда взявшихся подробностей. Ну мы и поспрашивали.       — «Мы нашли»? Вы поспрашивали? — Джунко прищурилась, но фраза про зажигалку непривычно остро врезалась в память. Юкихиро крутит свою зажигалку, да. Но… Почему-то она припоминает, что так совсем недавно делал кто-то еще. — Вы занимаетесь этим расследованием?       — Ну мы, — отрезал Таканори, лениво кидая взгляд на Хасэгаву. — И еще мы нашли местечко, где ты обитаешь. Милая коллекция пластиночек, жаль только, без орудий убийства.       — Большинство склоняется к тому, что Верхушка намерена замять это дело, — решив прервать сей довольно напряженный диалог, Эндо замотал головой. — Они ищут мага, на которого можно повесить вину, или подтасовывают факты, потому что настоящего преступника найти не могут. Но сейчас это уже не имеет значения.       — Я бы не сказал, — Таканори цыкнул. — Убийство, совершённое в тот момент, когда Хасэгава был заперт в проклятой деревне, по факту, и не убийство нашего Мастера Проклятий, а подражателя, — парень внезапно приблизился ближе, пульнув в Юкихиро уж слишком безумный оскал, склоняя голову на бок. — Это приятно? Что твои труды так возносят обычные людишки? Прикинь, они пишут о тебе на форумах, придумывают имена, боятся выходить из дома. Ты стал легендой, и всё это — пока гнил здесь. Иронично, правда?       — Подражателя? — Хасэгава смотрел на него и не понимал. Вообще ничего не понимал.       — Отъебись от него. Я отзову эту жалобу, — отрезала Джунко. — Напишу объяснительную, сделаю всё, что нужно, но подставлять Хасэгаву я не буду.       — И почему вы так уверены, что это не он? — Мацуда перевёл на неё похолодевший взгляд. — Доказательства его невиновности у вас есть? Или это просто женская интуиция, Курамори-сан? Ваш нюх и на преступников работает, или забивается, как только вы с ними трахаетесь?       — Ну всё, хватит, — Эндо шагнул между ними, и татуированная рука упёрлась в грудь Таканори, отрезая его от Джунко и Хасэгавы. — Доказательств его прямой вины у нас тоже нет. И приказа о задержании и допросе не поступало. Мы уходим.       Он развернулся и направился к выходу, не оставив ни первому, ни остальным возможности тявкнуть ещё хоть слово. Джунко двинулась следом, чувствуя, как под рёбрами медленно разгорается злость — густая, едкая, от которой хотелось то ли ударить кого-нибудь, то ли разбить что-нибудь. Больше всего бесила она сама. Сама подала жалобу, сама запустила расследование, сама помогла превратить Хасэгаву в подозреваемого. А теперь шла следом за ним и, по сути, прикрывала его, хотя ещё несколько дней назад косилась, фыркала про себя и не доверяла ни одному его слову. Великолепная работа, Курамори. Осталось только выписать себе благодарность за профессиональную последовательность.       Джунко не могла даже толком объяснить себе, почему поступает именно так. Где заканчивался долг, а где начиналось личное, в какой момент подозрения сменились чем-то, что заставляло её защищать человека, которого она, если уж начистоту, почти не знала? Мацуда был прав, и от этого хотелось особенно сильно приложиться головой о ближайшую трухлявую стену. Она действительно не знала, кто такой Хасэгава Юкихиро. И хотела ли?       Мацуда стоял на месте, пока чужие шаги не растворились в серой мгле, что медленно затягивала пространство между разрушенными домами, задвигая занавес. Притаившись, он слушал, как хрустит гравий под ногами Эндо, как тяжело дышит Хасэгава, как Джунко, спотыкаясь, бормочет себе под нос злое и бессвязное, — и всё это тонуло в вязкой тишине Инунаки, поглощающей звуки так же жадно, как песок поглощает воду. Когда последний отзвук шагов стих, Таканори фыркнул — коротко, презрительно, — и развернулся лицом к деревне.       Серый туман сомкнулся за спиной, отрезая путь назад. Оставшиеся дома стояли кривые, окна же — чёрные провалы, затянутые паутиной. Крыши провалились, обнажая гнилые стропила, похожие на рёбра вскрытого зверя. За поворотом, у покосившегося забора, затаились двое проклятий — сбились в кучу, как крысы, и надеялись, если у таких вообще существует данное понятие, что их не заметят. Мацуда даже не замедлил шаг. Щупальца выскользнули из-под плаща прежде, чем он успел подумать, и разорвали те на части — живо, почти инертно. Ошмётки плоти шлёпнулись на землю, зашипели, растворяясь в грязи, и Таканори прошёл мимо, даже не взглянув.       — Ух, местечко, что надо. Хозяин постарался! — глухо раздалось из района живота. Мацуда лишь недовольно шикнул, хлопнув себя по месту, из которого доносился звук.       Деревня тянулась дальше, извиваясь, как кишечник. Дома сменялись пустырями, пустыри — ямами. Дальше, за разрушенной оградой, стоял дом, слегка отличающийся от остальных всего одной не маловажной деталью. На стене, прямо над входом, кровью было выведено аккуратными, почти каллиграфическими иероглифами: «Японская конституция здесь не действует». Мацуда остановился, и прочитав надпись, посмотрел на небо — серое, мёртвое, без единого проблеска света, — вздыхая.       — Ну и хуйни ты наворотил, Агма, — прикрыл на секунду черные глаза, пока недовольный голос растворился в серой мгле, не оставив после себя даже эха. — Ты хоть понимаешь, сколько бумаг мне придётся заполнить?

***

      В больничном крыле Киотского техникума не водилось привычных больничных коек с белыми простынями и капельницами — маги не нуждались в таком. Лишь кушетки, покрытые грубым серым сукном и длинный ряд металлических столов в дальнем конце, накрытых белыми простынями, под которыми угадывались очертания тел и изредка заводящий некрофилов вид посиневших пяток. Морг и лазарет в одном помещении — экономия, проверенная десятилетиями. Джунко сидела на кушетке, привалившись спиной к стене, и смотрела на своё отражение в тёмном окне: помятое лицо, перевязанное плечо, лично ничего хорошего не предвещающий взгляд и какая-то болячка в голове. Хасэгава, с такой же болячкой в голове, лежал на соседней кушетке, уставившись в потолок, и остатки майки с надписью «BRAZIL» были аккуратно сложены на стуле рядом, как и вся их старая одежда. Жалко. Курамори любила ту футболочку в сеточку.       Прошло несколько часов с того момента, как их любезно перевезли в Киотский техникум, но дома себя Джунко почему-то не ощущала. Знакомые лица, снующие туда-сюда ученики, пришедшие поглядеть, как же отмутузили глубокоуважаемую ищейку, коллеги, что мелькали меж домами раз в два часа. Приехав в Токийский техникум, Курамори тогда подумала, что там атмосфера выдалась не очень, но здесь было не лучше. И пусть мерзопакостные убийства родной территории не касаются, женщина легко могла додуматься, почему управление стоит по стойке смирно: одно лишь имя всему причиной.       — С Мацудой есть одна проблемка, — Джунко выдала свое умозаключение вслух.       — Какая ещё? — Юкихиро даже не повернул головы, глубоко вздохнув.       — Он вырос в стенах Киотского техникума и я сейчас не про тепличные условия, поверь, — аккуратно разминая заживающее плечо, та скривилась. — Иногда мне кажется, что отпрыскам трёх великих кланов повезло больше, чем ему. Я учила его пару лет, когда здесь преподавала.       — Ты преподавала в Киотском техникуме?       — Мне нужно было следить за сестрой.       — Ужасная причина, — повернув голову в её сторону, тот фыркнул.       — Мацуда рос под строгим взглядом Гакуганджи и остальных старейшин, — продолжила Курамори, отпуская вышесказанное. — Не каждый день рождается маг с шикигами или чем там у него внутри. Такой кадр был очень важен, но, меньше, конечно, чем те же Дзенины или шестиглазый бесконечный ультракрутопафосный «ятакойпиздатыйинесчтастный» Годжо.       Хасэгава на секундочку замолчал, переваривая только услышанное «внутри». В собственном желудке резко зачесалось:       — В чём проблема-то?       — Это тот еще хитровыебанный ублюдок, что обозлен и на обычных магов, и на своих воспитателей, — закончила свою мысль та. — Навязать ему дело, с которым он не захочет работать — сложно. Чего он по первому зову приперся нас спасать? И че занялся расследованием?       — Мне кажется, ты сову на глобус натягиваешь, — Юкихиро пожал плечами, отвернувшись.       — Тебя совсем не трогает, что он очень активно тебя подозревает? С хуя ли, Хасэгава?       — Я точно знаю, что никого не убивал.       — Этого мало, — раздалось от двери.       Эндо вошёл без стука, прислонившись спиной к стене и скрестил руки на груди. Татуировки на его предплечьях тускло поблёскивали в свете больничных ламп. Тишина, возникшая с его появлением, оказалась на удивление мерзкой. Не той, в которой людям нечего сказать друг другу, а той, в которой каждый прекрасно знает, что сказать мог бы, но почему-то предпочитает помалкивать. Юкихиро отвернулся к окну. Джунко переводила глаза с одного на другого и чувствовала, как быстро заканчивается её терпение. Ещё немного — и кто-нибудь обязательно ляпнет что-то такое, после чего нормальный разговор станет невозможен.       — Если бы ты хоть раз заткнулась и перестала делать вид, что ты лучше всех, может, тебя бы наконец кто-нибудь полюбил, Гайко.       — Рот, просто закрой… заткни пасть, Эндо! Ты самовлюбленное уебище! Ты, а не я!       Это определенно было семейное, только если Гайко нужно было доводить до истерики, чтобы услышать нечто крайне ужасное в свою сторону, то Джунко заводилась от толчка. И они обе умели бить туда, где больнее всего, и обе, кажется, считали это разновидностью честности. Курамори давно не могла вспомнить, с чего начинались их и не их самые жестокие перепалки. Зато прекрасно помнила, чем они заканчивались: каждая уходила, хлопнув дверью, убеждённая, что последней ранила другую или другого достаточно сильно.       Ну, сестру она всё-таки любит. Поэтому пришлось первой ляпнуть что-то такое, после чего нормальный разговор станет невозможен:       — Как дочка, Сёдзи?       — Нормально.       Джунко заметила, как Эндо отвёл глаза, на мгновение стиснув челюсть, мнимо собираясь с духом, и тут же передумал. Впрочем, спрашивать он не стал, а Джунко не предложила облегчить ему задачу. Они оба прекрасно знали, о ком думали, и оба понимали, что стоило произнести имя Гайко вслух — и вечер окончательно перестал бы быть приятным для всех присутствующих. Не отстреливал происходящее только Юкихиро — и слава Богу.       Врать остальным было нетрудно. Повторяешь достаточно долго, с нужным выражением лица, и даже сама начинаешь верить, что речь идёт о какой-то дальней родственнице, с которой в детстве обменялась парой игрушек. С Сёдзи этот фокус не проходил. Слишком много всего было до того, как Гайко исчезла, и слишком хорошо он её знал. Они учились на одном курсе в Киотском техникуме, были на год младше Мацуды, встречались — и расстались так скверно, что даже спустя годы Джунко предпочитала не интересоваться подробностями. Хотя, если судить по обрывкам чужих разговоров, там хватало всего, на что только способны два семнадцатилетних человека, которые ещё не умеют справляться с собственными чувствами, зато уже прекрасно научились делать друг другу больно.       — Я отвезу вас обратно в Токио, — произнёс Сёдзи, наконец отлипая от стены. — Мацуда не…       — А зачем тебе в Токио?       Тут как тут Мацуда возник в дверях с той своевременностью, которая давно перестала казаться Джунко случайностью и начала напоминать дурную примету. Она дёрнулась от неожиданности, тут же пожалев об этом: больное плечо отозвалось тупым, злым уколом.       Чем дольше она находилась рядом с Таканори, тем отчётливее понимала, насколько серьёзную проблему он представлял. Не только для неё — для Хасэгавы тоже. Мацуда остановился у косяка, привалившись к нему с той же ленивой улыбкой, будто заглянул проведать старых друзей, а не влез в разговор, который его совершенно не касался. Из-под плаща выглядывало щупальце, привычно обвивая ногу хозяина.       — Там похоронена Мизеки, — ответил Сёдзи, бросив на Таканори короткий взгляд. — Скоро годовщина её смерти. Я каждый год навещаю.       — А, а я уж подумал, что-то серьёзное, — фыркнул Мацуда.       Захотелось спросить, существовало ли вообще что-нибудь на свете, к чему этот человек мог бы отнестись как к реально чему-то серьезному. Впрочем, ответ её вряд ли порадовал бы. Таканори глянул на Хасэгаву и тут же преобразился. Улыбка стала мягче, даже крайне дружелюбной — такой обычно одаривают испуганных детей да бездомных собак. Хасэгава, в прочем, походил и на то, и на то.       — Я хочу с тобой поговорить. С глазу на глаз.       — Нет, — отрезала Джунко прежде, чем Хасэгава успел открыть рот.       — Я против, — одновременно с ней произнёс Эндо, делая шаг вперёд.       Мацуда посмотрел на них обоих так, будто его совершенно незаслуженно лишили возможности поугарать над инвалидом в коляске, причитая под нос: нет ручек — нет конфетки, нет ножек — нет сапожек.       — О, ссыкливые собачки! Испугались, испугались? — в животе заурчало.       — Ну что вы как маленькие, — протянул Мацуда с притворной обидой, хлопнув себя по животу. — Я ничего плохого не сделаю. Я тоже занимаюсь расследованием, если вы вдруг забыли. Хочу поспрашивать Хасэгаву, пока он здесь. Вдруг он вспомнит что-нибудь полезное.       В том, как непринуждённо Мацуда распоряжался чужим доверием, было нечто особенно противное. Он никогда не требовал ничего напрямую, а улыбался, говорил правильные слова и оставлял окружающим возможность почувствовать себя идиотами, если они всё-таки отказывались ему верить. Хасэгава же молчал, пока двое с ларца пытались отстоять его психику. Он смотрел на Таканори без видимого страха или раздражения, лишь с усталостью, въевшейся в лицо за последние дни, и каким-то странным любопытством. Особенно к щупальцам в районе животе — почему, нахуй, никого не смущает, что они разговаривают?       — Ладно, — Юкихиро начал аккуратно подниматься с койки.       — Хасэгава, — Курамори наклонилась к нему, желая перекрыть путь вытянутой ногой.       Но Юкихиро уже направлялся к двери, проигнорировав угрожающую пятку. И, чёрт возьми, двигался он так, словно последние полторы недели не провёл в проклятой деревне, где их едва не разорвали на части, хотя женщина ощущала себя умирающей, как минимум. Ни скованности, ни осторожности, ни малейшего намёка на то, что ему вообще стоило бы поберечь силы. Джунко всё ещё помнила, как он выглядел после схватки, и оттого нынешнее спокойствие казалось ей не обнадёживающим, а подозрительным. Она тут полжизни провела — не было в Киото магов, способных по щелчку пальцев превратить тебя в свежий огурчик из битого, присыпанного острым перцем.       — Всё нормально, — сказал он, обернувшись к ней через плечо, подмигивая. — Не переживай, Курамори-сан. Я быстро.       Джунко осталась сидеть на месте, глядя ему вслед и с трудом удерживая при себе всё, что хотелось сказать. Больше всего — о том, что она не переживала. Совершенно. Ни капли. Просто ей хотелось собственноручно придушить Хасэгаву за его идиотскую привычку вести себя так, будто он один в этой комнате способен оценить опасность происходящего.       Слова Таканори вновь всплыли в голове. Кто вообще такой Хасэгава Юкихиро?       Комнатка, в которую мужчина вошел следом за мутным типчиком, была размером с чулан — четыре шага в длину, три в ширину, если не считать стола, что занимал добрую треть пространства, и единственного стула. Потолок нависал так низко, что казалось, ещё немного — и он начнёт вдавливать находящихся внутри в пол. С потолочной балки свисала голая лампочка. Светила она жёлтым, болезненным светом, от которого стены приобретали оттенок старых зубов, а собственная кожа казалась чужой, плохо пришитой к телу. Мацуда сел на единственный стул у стола — деревянный, скрипучий, с облупившейся краской, — и закинул ногу на ногу, обхватив колено тонкими пальцами. Улыбка быстро пропала с его лица.       — Слушай, не убивал я никого, — начал Хасэгава, разглядывая то острые носки сапог на большом каблуке, и думая, почему Таканори носит такую обувь, раз от низкорослости не страдает, то прямо в черные глаза. — Я понимаю, как всё выглядит со стороны, но у меня есть объяснение, где я был, когда, и что делал. Правда не зна…       — Раздевайся.       Хасэгава замолчал. Несколько секунд он глазел на собеседника, пытаясь определить, в какой именно момент разговор свернул в сторону настолько глубоко, что дорога назад исчезла из виду. По лицу Мацуды нельзя было понять, шутит он или нет.       — Что?       — Раздевайся, — повторил Таканори без привычной насмешки. Только ленивое, почти скучающее нетерпение. — Мне нужно проверить, нет ли на тебе дыр.       — Дыр?       — Дыр, дыр, дыр! — щупальца у ног Таканори зашевелились. Одно медленно обвило ножку стула, другое скользнуло по полу, оставляя на пыльной поверхности влажный след. — Ты пахнешь, как те трупы! И стерва пахнет!       — Дыр, — подтвердил Мацуда, прищурившись. — У меня есть кое-какие подозрения насчёт этого Мастера Проклятий, если это не ты. Так что снимай штаны, Хасэгава.       — У меня, по-твоему, где-то дыра?       — Может, в жопе, — отозвались щупальца, зашипев, когда по ним с силой ударили, заставив замолчать. — Ай! Мы ведь команда, Така-така-таканори! Разве ты всё забыл, тварь ты неблагодарная?!       Вот теперь Хасэгава окончательно убедился, что разговор приобрёл крайний оттенок идиотизма, при котором любое возражение лишь подливает масла в огонь, и то, совершенно по иной причине. Вздохнул — тяжко, давно переставая удивляться чужому безумию, — и начал раздеваться. Медленно, без лишних движений, снял рубашку, которую ему выдали в техникуме — простую, серую, — бросая на пол. Расстегнул штаны, стягивая, и остался стоять посреди комнаты в одних трусах. Синяки на рёбрах успели потемнеть. На боку тянулась полоса свежего повреждения, кожа вокруг которой всё ещё хранила следы проклятой энергии. На спине, под лопаткой, виднелся длинный шрам, а чуть ниже — несколько мелких рубцов, слишком ровных, чтобы списать их на случайные травмы. И всё же, полторы недели в Инунаки оставили на нём достаточно следов, чтобы любой нормальный человек предпочёл не смотреть.       Мацуда встал и обходя кругом, цокая каблуками, не торопился лапать. Осмотрел шею под волосами, задержался у основания черепа, провёл пальцами по ключицам. Затем спустился ниже, ощупывая грудную клетку, живот, рёбра. Чужие пальцы были тонкими и прохладными, а их обладатель работал методично и сосредоточенно, как врач, давно переставший видеть в пациентах людей. Хотя не факт, что Таканори видел в своих коллегах личностей. Он еще раз обошёл Юкихиро, осмотрел спину, провёл пальцами вдоль позвоночника, задерживаясь на каждом шраме чуть дольше, чем требовалось для обычного осмотра. Хасэгава стоял неподвижно, стараясь не обращать внимания на чужие руки и на то, как щупальце у его ноги медленно ползёт вверх по голени, прежде чем остановиться и отстраниться.       — Ноги, — распорядился Мацуда, и Хасэгава приподнял одну, потом другую, позволяя осмотреть стопы. — Трусы тоже сними.       Юкихиро молча стянул бельё. Спорить с Мацудой было всё равно что пытаться убедить плесень не распространяться по стенам. Можно, конечно, потратить на это время. Результат, вероятнее всего, окажется одинаковым. Таканори опустился перед ним на колени, хитрое лицо оказалось на уровне бёдер и осмотрел тот его член без малейшего смущения. Затем Таканори поднялся, обошёл Хасэгаву сзади и остановился вплотную.       Юкихиро сглотнул. Такая прелюдия ему не нравилась. Особенно, если третий — осьминог.       — Наклонись.       — Мне кажется, это лишнее, — ответил тот, впервые за всё время настоящей нервозностью.       Мацуда не стал спорить, а лишь положил руку ему на затылок и с силой нагнул вперёд, впечатывая грудью в холодный стол. Хасэгава почувствовал, как щека касается липкой поверхности, как щупальце обвивает его бедро, раздвигая ягодицы, и как Мацуда — с той же невозмутимостью, с которой он разрывал проклятия в деревне, — присаживается на корточки и осматривает то, что оставалось скрытым от чужих глаз. Унизительно настолько, что Хасэгава ощутил, как кровь приливает к лицу, а тело реагирует само, скрючиваясь против воли, и ничего не мог с этим сделать. Это длилось недолго — несколько секунд, которые показались Хасэгаве вечностью, — и потом Таканори отступил.       — Одевайся.       Хасэгава по указке выпрямился и обернулся, поднимая с пола трусы, потирая лицо от удара о столешницу. И Мацуда заметил его состояние, разумеется. Даже… ну… слишком заметил — играл в гляделки насмерть с полувставшим членом.       — Курамори так похожа на мужика, что у тебя на неё тоже член встаёт? — пробормотал он, сдавленно фыркнув.       — Курамори — красивая женщина, — ответил Хасэгава одеваясь. — А я люблю красивых людей.       Таканори помолчал, изучая его лицо, после чего отвернулся.       — Можешь оставить этот пидорский комплимент при себе. Но, тебе это немного помогло.       Хасэгава натянул брюки. Ткань неприятно давила, руки двигались неловко, и он чувствовал на себе остаточный взгляд Мацуды, которому, судя по всему, доставляло отдельное удовольствие наблюдать за его попытками вернуть себе хотя бы подобие достоинства.       — Проверка моего очка? — спросил Хасэгава, застёгивая ширинку. В голос вернулась привычная насмешка, хотя теперь она звучала чуть суше обычного.       — О, так у тебя, значит, башка одними непристойностями набита? — из живота снова раздалось влажное, булькающее урчание. — Ты что, каждому проктологу свою дырку предлагаешь? Каждому, кто в задницу заглянет, номерок свой суёшь, а?       — То, что тебе нравятся мужчины, — пожал плечами Мацуда, и под плащом шевельнулось влажно скользкое скопление отростков, — уже кое-что объясняет. Мастеру Проклятий они, например, не нравятся. Совсем. У нас там редкостный гомофоб.       — Гомофоб? — Юкихиро замер.       — Именно. Все убитые маги, насколько удалось установить, были гомосексуальными или бисексуальными. И, судя по состоянию тел, нашему дорогому ублюдку недостаточно просто убить человека, а обязательно с сильным пристрастием и латентными повадками. Некоторые тела, точнее то, что от них осталось, наконец исследовали нормально, пока вас не было.       — Он их насилует?       — Трёхочковый, Хасэгава, — Мацуда улыбнулся шире. — Зачем ты их насилуешь?       — Извини?       — А я-то думал, клюнешь.       — Насилуешь! Насилуешь, тварь! Высматриваешь, выжидаешь того, кто тебе по вкусу, — а потом — хоба! И! И! И! И всё! Всё! Всё!       Удар. Мацуда молча улыбался, когда из живота вдруг послышался истошный крик. Хасэгава даже сначала не понял, что произошло, да так быстро и неуловимо, но в следующую секунду картинка предстала во всей красе — одно из щупалец ловко было пригвождено к поверхности стола, где недавно распяли его задницу, небольшим ножичком. Улыбка ещё какое-то время держалась на лице Таканори, застыв маской неподвижной, и, если честно, слегка пугающей, но постепенно исчезла.       — Откуда ты? — односложно спросил Таканори.       — Из Саппоро, — так же односложно ответил Юкихиро, глядя на подрагивающее щупальце. — Тебе не больно?       — Где учился? — проигнорировал тот вопрос.       — Нигде, — Хасэгава на секунду задержал на нём взгляд. — Реально не больно?       — В каком техникуме? — видимо подумав, что вопрос был неправильно понят, Мацуда уточнил.       — Ни в каком.       — Как звали первого мага, которого ты убил?       — Никак. Я никого не убивал.       Таканори замолчал, поджимая губы — и не понятно, то ли от разочарования, то ли от скуки. Несколько секунд в комнате слышалось только тихое жужжание лампочки.       — Слышал про убийства в Киото пару лет назад? — спросил он вместо этого.       — Типа про такие же? — Юкихиро задумался, всё еще глядя на щупальце, жалея то. Ну, правда, немного. — Мельком что-то было. Не особо следил.       — Тебя в последнее время кто-нибудь пытался убить?       — Только Курамори.       — Какая жалость, — Мацуда фыркнул. — А я надеялся, что у тебя более насыщенная личная жизнь.       — Не всем так везёт, как тебе, — Хасэгава в ответ попытался хмыкнуть.       — О, поверь, ты даже не представляешь, как мне везёт.       Мацуда больше не задавал вопросов, но и уходить не спешил. Он сидел посреди тесной комнаты, опустив голову, и, наверное, обдумывал. На этот раз его молчание отличалось от прежнего: в нём не было ни желания позлить собеседника, ни привычного издевательского ожидания, когда человек начнёт нервничать и сам выдаст что-нибудь интересное. Таканори будто внезапно перестал видеть перед собой Хасэгаву и переключился на какую-то собственную мысль, складывая в голове детали, которые до этого не желали становиться частью одной картины. Из живота больше не доносилось ругательств, но щупальце всё еще подрагивало, раня о лезвие себя всё сильнее.       — Ладно, — Таканори вздохнул, жалобно выгнув брови. Нижнее веко правого глаза неловко затряслось. — Это всё.       — Всё? — Хасэгава глянул на него, искренне не понимая, что это за допрос такой вышел и почему закончился так. Что за дыры он искал и почему Хасэгава пахнет трупами?       — Тебе чего-то не хватает? — поинтересовался тот, натягивая улыбку. — Я слишком быстро проверил тебя на наличие дыр или мне нужно было сделать в тебе парочку?       Хасэгава некоторое время молча смотрел на то, как чужой глаз отбивал чечетку, а один из уголков рта в улыбке подрагивал в такт — нервный тик? Хотелось понять Мацуду — как человека, если это слово вообще подходило к Таканори без существенных оговорок. Зачем ему понадобилось унижать Хасэгаву, если в конечном счёте он, кажется, искал совсем не то, что пытался найти при осмотре? Почему его отростки разговаривают? Не больно ему протыкать себя ножом? Не хочет ли он сходить и проверить защемивший на лице нерв?       Юкихиро привык к людям, которые прятались за словами, как, например, Курамори, и к тем, кто предпочитал обходиться без них, как, например, он сам. Мацуда досаждал тем, что не укладывался ни в одну из этих категорий. Он не столько скрывал свои намерения, сколько постоянно менял их на ходу, оставляя собеседника гадать, была ли предыдущая минута проявлением жестокости, профессиональной необходимости или очередного приступа скуки. Возможно, всё сразу. Возможно, Таканори и сам не видел между этими вещами особой разницы.       — Нет, спасибо, — наконец ответил Хасэгава. — На сегодня мне достаточно.       — Вот и славно.       Вставая, втягивая внутрь живота щупальца и освобождая одно из плена лезвия, Мацуда направился к двери, махнув в воздухе рукой:       — Пошли.       Взгляд Юкихиро зацепился за тонкое кольцо на безымянном пальце, которого раньше до этого не замечал. Женат? Какой ужас, бедная женщина. А может… замужем? Какой ужас вдвойне, бедный мужик! Но оставив рассуждения и ощущение экзистенциального ужаса, Хасэгава последовал за ним. Когда дверь открылась, в комнату коридора ворвался белёсый свет больничных ламп, и на мгновение Юкихиро испытал почти физическое облегчение оттого, что больше не придётся дышать затхлым воздухом тесного чулана. Он поправил рубашку, провёл ладонью по затылку и вышел вслед, стараясь не думать о том, что именно тот понял за эти несколько секунд молчания.       Когда они вернулись в палату, Джунко и Эндо по-прежнему были там и, к всеобщему не удивлению, собачились. Точнее, тявкала одна лишь Джунко, едко спрашивая, как жизнь, как служба, чего это он вернулся, и не мучает ли его совесть, пока Сёдзи отвечал односложно и незаинтересованно. Но тут Курамори вскинула голову, едва они показались в дверях, и первым делом посмотрела на Хасэгаву. Тот выглядел чересчур целым для человека, которого совсем недавно оставили наедине с Мацудой. Это почему-то тревожило больше, чем если бы он вышел оттуда с синяками и переломанными пальцами. По крайней мере, в таком случае она понимала бы, что произошло. А теперь оставалось только гадать, что именно они друг другу сказали и почему Мацуда, обычно не упускавший возможности вцепиться в чужую слабость, внезапно утратил интерес к своей игрушке.       — Нашел то, что искал? — рыкнула Курамори в сторону Таканори, разминающего в этот момент спину.       — Отстань, Курамори, — на выдохе ответил тот.       — О, а может расскажешь, что же вы ещё нашли? — Джунко скрестила руки на груди, видимо, до этого не получив никакой информации от Сёдзи. — Может, наш маньяк, как Ганнибал Лектор, вырезает у жертв части тела, чтобы потом их сожрать?       — Не. Проявлений антропофагии мы, к сожалению, ещё не засекли.       — К сожалению?       — Образ бы сложился чётче. — Мацуда пожал плечами, улыбнувшись. — Если бы он нас ещё и ел, можно было бы провести неплохую нить с тем, что он считает магов проклятиями, а, убивая и поедая, очищает нас от греха. Или что он сам считает себя неполноценным магом и, пожирая части тела полноценных, пытается таким образом стать одним из них. А играет он в догонялки, потому что ему так интереснее. Без людоедства сложнее.       Курамори несколько секунд смотрела на него, пытаясь решить, что именно в этом ответе нервировало сильнее: содержание или то, с какой лёгкостью Мацуда рассуждал о поедании человеческих останков. Впрочем, с первым она уже сталкивалась. За последние недели её порог терпимости к отвратительному заметно вырос, и это было, пожалуй, единственным достижением, коим она не собиралась гордиться.       — Может, это месть? — предположил Эндо. — Или обида? Это самая частая причина.       — Проблема в том, что он точно психопат, — Таканори улыбнулся еще шире. — Да не человек, а маг.       — Психопат и маг — не взаимоисключающие категории? — саркастично протянула Джунко.       — Просто если бы он был обычным маньяком, который убивает коллег, это было бы одно, — Мацуда прошёл вглубь палаты, нарочито постукивая каблуками об кафель. — Но то, как он нас убивает, какими способами, что делает с телами, как оставляет подсказки или устраивает уловки, говорит о том, что ему важно, чтобы мы поняли, что именно он делает и почему. Или чтобы мы решили, будто поняли.       На этом Мацуда иссяк. Он устало потёр глаза и на несколько секунд замолчал, глядя в одну точку, словно присутствие остальных троих внезапно перестало иметь к нему какое-либо отношение. Курамори вновь мельком проверила состояние Хасэгавы: тот стоял у стены, и выглядел абсолютно привычно, лишь поглядывая на живот Таканори. Это, разумеется, ничего не доказывало, но почему-то та не поверила, что Мацуда показал ему свой большой секретик. После того, что Таканори мог устроить с ним в соседней комнате, Юкихиро вполне мог испытывать что угодно — от желания немедленно уйти до стремления придушить кого-нибудь собственными руками. Его лицо, однако, по-прежнему оставалось невозмутимым.       Таканори наконец вспомнил, что в комнате он не один. Его лицо постепенно приобретало знакомое выражение: усталое, раздражённое и откровенно недовольное тем, что окружающие люди продолжали существовать в непосредственной близости, правой стороной подрагивая в тике.       — Вам тут мёдом намазано? Свободны.       — Как мило, — отозвалась Джунко. — А я-то думала, вы собираетесь поделиться с нами всей информацией, которую собрали по делу. Учитывая, что мы с Хасэгавой тоже им занимаемся.       — Нет, — улыбаясь, Таканори хихикнул. — Сами разберетесь.       — Нет?       — Нет, — терпеливо повторил. — Ты слишком многого хочешь, Курамори. Работай, а не требуй от других. А, и я буду очень рад, если вы сейчас съебётесь в свой Токио и я вас больше не увижу.       Джунко медленно повернула голову к Хасэгаве. Последовательность, конечно, в поведении осьминожного дьявола, имелась. Просто понять её мог, вероятно, только сам Мацуда — да и то не факт.       — Извини, а как ты собираешься расследовать убийства в Токио, если сам сидишь в Киото? — спросила Джунко.       Мацуда посмотрел на неё как на дуру, и, ничего не ответив, вышел.       Дверь осталась открытой. Несколько секунд все трое слушали удаляющиеся шаги, пока те не затерялись в коридоре среди привычных звуков технического колледжа: чьего-то кашля, скрипа тележки, приглушённых голосов за стеной. Где-то дальше хлопнула дверь. В здании продолжалась жизнь, совершенно равнодушная к тому, что происходило в её приделах.       Джунко ещё немного постояла, глядя на пустой дверной проём, а затем развернулась к Эндо:       — Нет, реально. Как?       — Что именно?       — Как он расследует убийства в Токио, если сидит в Киото?       — Мы были там до этого неделю, пока вы отсутствовали, — Эндо вздохнул. Судя по выражению его лица, вопрос не показался ему ни особенно сложным, ни особенно интересным. — Кажется, Мацуда не считает нужным сообщать вам такие вещи.       — Какое облегчение. Тебе видимо норм, что от нас скрывают детали следствия? — пробормотала Джунко. — Напоминаю, Сёдзи, что я не токийская белоручка, а нахожусь под киотским управлением, и это прямой саботаж.       — Директор Гакуганджи дал ему право вести расследование, как он хочет, — кинув взгляд на застывшие настенные часы, Эндо нахмурился. — Но я не Мацуда, так что предоставлю вам нужные детали дела, пока мы будем ехать в Токио. Устраивает?       — А сразу сказать нельзя было? — Курамори оскалилась, резко рявкнув теперь уже на Юкихиро: — А ты чё молчишь? Что он с тобой делал?       — Я предпочту это не комментировать. Кажется, у меня травма.

***

      Они забрали несчастные остатки своих вещей и вышли из здания, оставив за спиной запах антисептика, пыльных коридоров и чужого присутствия, которое, казалось, успело въесться в стены. На улице было тихо. Неуютно, словно вся территория ненадолго вымерла и никто не удосужился предупредить об этом троих случайных посетителей. Ветер шевелил кроны деревьев, но даже этот звук раздражал своей обыденностью. Когда та была моложе, на территорию своей Альма-матер Курамори смотрела с восхищением и трепетом, сейчас же, почему-то, ощущение было горьковатое. Из-за Таканори, скорее всего.       К стоянке они добрались почти без приключений. Им никто не встретился, никто не окликнул, никто не поинтересовался, почему великая ищейка и подкидыш с раздолбанным очком и плеером выглядят так, будто последние несколько дней провели в пасти у чего-то крупного и зубастого. Эндо собирался отвезти их на машине Хасэгавы, любезно пригнанной из окраин Инунаки и до серой «Тойоты» оставалось несколько шагов, когда Сёдзи остановился. Джунко едва не впечаталась ему в спину и уже открыла рот, чтобы сообщить, куда именно он может засунуть свою внезапную остановку, но проследила за напряженным взглядом и передумала.       Возле машины что-то лежало. Издалека предмет казался бесформенным пятном на асфальте, грязным и чужеродным. Ничего особенного. Однако стоило задержать на пятне внимание, как оно начинало цеплять взгляд, вытягивая из окружающего пространства всё остальное. Машина, деревья, серое небо — всё понемногу отступало, оставляя только этот маленький предмет.       Подойдя ближе, те обнаружили, что взор их цепляла обычная коробка. Аккуратная, поставленная у самого колеса. На её поверхности не было ни грязи, ни следов небрежного обращения. Она выглядела почти нелепо опрятной среди пыли и мелкого мусора, скопившегося вдоль бордюра.       На крышке белела напечатанная записка:

Курамори Джунко. Хасэгава Юкихиро.

      Хасэгава обошёл коробку сбоку, наклонив голову, пытаясь рассмотреть находку под таким углом, при котором происходящее наконец обрело бы хоть какой-то смысл. Джунко присела на корточки напротив него, не приближаясь настолько, чтобы задеть картон коленом. Они осматривали посылку с двух сторон, стараясь не заслонять друг другу обзор, и чем дольше смотрели, тем сильнее коробка раздражала своим невинным видом. Ни проводов, ни торчащих из-под крышки нитей, ни маслянистых пятен, ни прочих признаков того, что кто-то решил превратить парковку в место последнего упокоения троих идиотов.       — Может, не стоит? — подал голос Эндо за их спинами.       Хасэгава уже протянул руку к крышке, но замер, даже не успев коснуться картона.       — А вдруг там бомба? — продолжил Сёдзи. — Или проклятый предмет.       — Прекрасно, — отозвалась Джунко. — Значит, оставим её здесь и спокойно уедем.       Курамори выпрямилась и огляделась в поисках чего-нибудь подходящего. Под ногами валялась сухая ветка, достаточно длинная, чтобы не приближаться к коробке вплотную. Джунко подобрала её, отряхнула от налипшей грязи и снова присела:       — Даже если там проклятый предмет, проигнорировать его мы не можем. А если это связано с расследованием, то тем более. Я уже заебалась от рандомных приколов, так что давайте быстро глянем и забудем.       Хасэгава благоразумно отступил на полшага, когда женщина подцепила палкой край крышки. Картон поддался не сразу, размокшая складка намертво пристала к стенке, а затем с тихим шорохом приподнялся. Она осторожно отвела его в сторону, заглянула внутрь и тут же отпрянула, сморщив нос.       — Какого ху…       Хасэгава подошёл ближе, заглянув следом. Несколько секунд он молча изучал содержимое, не выказывая той же реакции, что и Курамори. Эндо, видимо, решил, что раз двое уже увидели нечто, способное испортить им аппетит на неделю, то ему незачем сохранять остатки душевного здоровья в неведении, и тоже приблизился.       Отрезанное коровье вымя занимало почти всё пространство, втиснутое между скомканными газетами, которые, судя по всему, должны были служить упаковочным материалом. Крупное, серовато-розовое, с желтоватыми пятнами на коже, оно выглядело чудовищно неуместно среди обычной бумаги и дешёвого картона. Четыре соска торчали под разными углами, придавая находке почти карикатурный вид, от которого становилось не смешно, а стыдно за саму возможность существования такого зрелища. На одном из краёв темнела неровная полоса засохшей крови.       Поначалу запах почти не ощущался. От коробки тянуло сыростью, типографской краской и пылью, и Джунко успела подумать, что, возможно, сегодня ей всё-таки повезло. Затем ветер качнулся в их сторону. Вонь ударила в лицо тяжёлой волной. Сырое мясо, кислый дух разложения и специфический животный запах, который не спутаешь ни с чем, даже если всю жизнь прожил в городе и ближайшую корову видел только на упаковке молока.       Джунко поморщилась и отвернулась, прикрыв нос рукавом.       — Господи. Оно ещё и воняет.       — Чего ты ожидала? Что оно будет пахнуть розами? — протянул Хасэгава.       — Я ожидала, что мне не придётся смотреть на отрезанную коровью сиську посреди стоянки!       — Технически это не совсем…       — Договоришь — и я отрежу тебе твою.       Хасэгава замолчал. Судя по выражению его лица, он счёл угрозу вполне обоснованной и предпочёл не проверять, насколько буквально Джунко готова относиться к анатомической точности.       Эндо молча глядел на коробку и пытался мысленно вернуться на несколько минут назад, когда самым неприятным событием его вечера было общество двух коллег, не способных провести и десяти минут без взаимных угроз. Теперь эта версия прошлого казалась ему почти роскошной.       На самом верху, поверх мяса и газет, лежал сложенный пополам лист бумаги.       Джунко заметила его почти сразу, но наклоняться не спешила. После вымени ей почему-то казалось, что бумага может оказаться самым безобидным предметом в коробке лишь до тех пор, пока она не возьмёт её в руки. Разум подсказывал, что это глупость; опыт последних недель настойчиво возражал. Но медлить больше не хотелось, воняло уж слишком сильно. Та снова взяла палку и осторожно подцепила край листа, перевернув его так, чтобы надпись оказалась сверху. Бумага была чистой, без пятен и следов влаги, словно её положили в коробку последней и особенно тщательно следили, чтобы она не испачкалась. Курамори прищурилась, разбирая крупные буквы:

«Му-у-у-у, коровка, му-у-у-у».