Глава 6. Пак Су Хо.

      Ночь в Накано была влажной и липкой, схожей на внутренности свежевскрытой рыбы, из которой пинцетом, разочек за разочком, вытаскивают хрупкие косточки. Узкие улочки спального района, зажатые между старыми домами, блестели после недавнего дождя, и в этом маслянистом отражении города Кадзуки чувствовал себя частью пейзажа — ещё одной темной кляксой среди теней. Он шёл, засунув руки в карманы лёгкой куртки, и старался не смотреть на своё отражение в витринах закрытых магазинов.       Район засыпал. Где-то вдалеке сигналила машина, на втором этаже одного из домов горел свет — кто-то не мог уснуть или просто забыл выключить лампу, заснув перед телевизором. Кадзуки знал эти улочки и знал, в каких переулках не работают камеры, где можно пройти, не встретив ни одного человека, и какая из круглосуточных лавок закрывается на час раньше остальных. Он знал этот район, как свою собственную комнату в общежитии — от первой трещины на асфальте, до последнего мусорного бака у стены.       Ему двадцать три. Или двадцать четыре. Кадзуки сам перестал считать после того, когда понял, что годы не приносят никаких изменений. Работа в маленькой фирме по блату у дяди. Комната в общаге с плесенью на стенах, которую он не может вывести, потому что плесень — единственное живое существо, которое разделяет с ним его одиночество. Девушки, смотрящие сквозь него, а если и оказывающие внимание, то с особенной брезгливостью, которую тот научился распознавать с точностью опытного диагноста. Он привык быть тем, кого не замечают. Тем, кто существует на фоне, как шум вентиляции или гул лифта.       Но совсем недавно в односторонней, пустой и серой жизни Кадзуки появился Он. Или Она. Всё-таки, парень больше склонялся к тому, что его новый герой тру-крайма в реальной жизни, на которого у него встает член, и на мысли о котором он кончает, все же мужского пола. Было что-то в этой жестокости, в этой точности, в этом абсолютном бесстрашии, что говорило о мужской руке. Женщины, как он считал, слишком эмоциональны, слишком непредсказуемы и они убивают в порыве страсти, из ревности, иногда в истерике, а этот делал это спокойно, методично.       Это открытие случилось, ха-ха, случайно. Как всё в его жизни, что имело хоть какой-то смысл, — случайно. Поздний вечер, бессонница, бесконечный скроллинг в поисках хоть чего-то, что могло бы пробить стену серой, беспросветной скуки. И вдруг — ветка на 2chan, который Кадзуки так любил шерстить вечерами в поиске инцестного хентая или извращенностей похуже. Название, которое заставило его задержать дыхание: «ЧТО ЗА ЧЕРТОВЩИНА В НАКАНО И СУГИНАМИ?».       Очередные городские легенды, пересказанные теми, у кого слишком много свободного времени и слишком мало воображения. Но чем глубже Кадзуки погружался в треды, тем отчётливее понимал: здесь что-то другое. Наконец-то что-то другое. Похуже и повкуснее бесконечных подкастов на ютубе — четыре трупа, четыре мужчины, все найдены в одном районе, этом, в состоянии, которое даже полицейские отказывались описывать публично. Ответы шли волнами: кто-то скидывал ссылки на удалённые статьи или фото, кто-то писал, что на месте работают «непростые люди», (пф, дебилы), кто-то утверждал, что это тайный и мистический культ, с флером одиноких красных ворот тории в конце затопленного подземного туннеля. Он перечитывал ответы снова и снова, каждое сообщение, каждую строчку, каждое слово, в котором звучал страх или восхищение, а потом нашёл другие ветки. Те, где люди уже не пытались анализировать, не строили теории и не искали логику, а делились своим страхом. Откровенно, почти исповедально, как будто анонимность экрана была единственным местом, где можно было признаться в том, что ты боишься выходить из дома после десяти, или что ты спишь с включённым светом, начиная проверять замки трижды перед сном. Именно в тот момент Кадзуки понял: этот человек не простой убийца. Этот человек — совершенство.       В сознании Кадзуки Он превзошёл всех, кого мир запечатлел как истинных японских чудовищ. Он мысленно перебирал имена и лица — те, что мелькали в новостных сводках, на телевизионных экранах, в книгах, некогда поглощаемых им ради заполнения вечерней пустоты: Цутому Миядзаки, Футоси Мацунага и Мэми Огата, Кодайра Ёсио, Кэндзи Накада. Кадзуки не мог постичь, как можно быть столь небрежными, и испытывал презрение к этой жажде признания, к этому скрытому желанию быть пойманным. Подлинный преступник не стремится к разоблачению. Подлинный преступник жаждет стать легендой, которой никогда не суждено быть раскрытой.       Этот человек уже был легендой. Не оставлял следов: отпечатков, ДНК, даже свидетелей, которые могли бы описать его лицо. Он не оставлял полиции ни одного шанса. Он превратил страх в искусство, заставил целый Токио говорить о нём шёпотом, сделал из ничего нечто, что теперь жило в головах тысяч людей, не давая им спать по ночам, с каждым днем тишины от органов всё больше и больше. И он был здесь, прямо под боком, в соседнем районе. Не в другой стране, не в другом городе, не в другом времени — в том же самом Токио, где Кадзуки ходил по тем же улицам, дышал тем же воздухом. Он был так близко, что Кадзуки почти чувствовал его присутствие, когда засыпал в своей комнате фантазируя и передёргивая на то, что Он когда-то заметит его, поймет, что Кадзуки такой же, что парнишка его понимает, восхищается им, любит его. Да, вот таким был Кадзуки. Очередным.       Мотивы преступника оставались непостижимыми для всех. Журналисты тиражировали бессодержательные статьи, полицейские беспомощно разводили руками, а завсегдатаи форумов выдвигали умозрительные теории, которые рушились при первом же соприкосновении с фактологией. Следует учитывать, что правоохранительные органы и средства массовой информации и без того зачастую дозируют сведения о деталях преступлений, дабы не провоцировать подражателей. Разгадать его не удавалось никому.       Кроме, конечно же, Кадзуки.       Преступник не убивал ради финансовой выгоды, не руководствовался местью и не действовал вследствие психической патологии. Он убивал, потому что мог. Потому что стремился доказать себе и миру, что стоит выше законов, выше установленных правил, выше всей этой серой, предсказуемой массы людей, которые существуют по расписанию и уходят в небытие, не оставив после себя ничего, кроме налоговых отчислений. Он возводил легенду. И Кадзуки был единственным, кто это осознал. Кто увидел в его действиях не хаос безумия, а целостную архитектуру.       Вот только как же жаль, что бедный Кадзуки не знал, что ошибается. Не знал, что настоящая причина была глубже и темнее, чем его фантазии, и что Он не искал признания — а лишь говорил, показывая нечто другое, что не укладывалось в голове Кадзуки, потому что он никогда не сталкивался с миром, в котором жил Его герой.       Но да ладно! Кадзуки начал возвращаться к этим темам каждую ночь. Сначала просто, чтобы проверить, не появилось ли чего-то нового. Потом — чтобы впитать каждую деталь и любую новую теорию. Он запоминал названия улиц, время суток, описания поз, в которых находили тела. Он стал Его тенью, одержимым, который живёт в своём воображении, где они связаны общей тайной, где Он — учитель, а Кадзуки — его самый верный ученик. Но образ, который он создал в своей голове, был слишком притягательным, чтобы оставаться просто фантазией, ведь Кадзуки давно фантазировал как кого-то убить, лишь вдохновения не хватало. И вот же оно! Точнее, Он.       Идея созревала внутри, как опухоль, кою он поначалу игнорировал, после привык к ней, а позднее начал культивировать, ухаживать, как за единственным живым существом, что принадлежало только ему. Он делал скриншоты, сохранял карты, запоминал названия улиц и время суток, в которое находили тела. Он перечитывал каждое сообщение, где кто-то упоминал детали — цвет асфальта, запах дождя, расстояние до ближайшего фонаря, были ли жертвы изнасилованы, кстати, по некоторым слухам, были, но это всего лишь слухи, да? Это же были взрослые мужики… Хотя… Можно проверить. Или быть первооткрывателем.       Всё было продумано до деталей, хотя и не до мельчайших. Он приобрёл перчатки — обычные рабочие, не оставляющие отпечатков; подобрал одежду тёмных тонов, лишённую каких-либо опознавательных знаков, которую впоследствии можно было уничтожить сожжением. Оружие было выбрано с расчётом на прочность и бесшумность. Он даже отрепетировал движения перед зеркалом, сжимая рукоять ножа и мысленно моделируя момент проникновения клинка в чужую плоть, оставляющий на теле его фирменный след. Периодически он также наведывался в Накано, курсируя по району взад-вперёд и присматриваясь к обстановке.       Но когда дошло до дела, планы начали давать трещину. Первая попытка была в прошлую пятницу. Он выследил самого обыкновенного мужчину — что уже было самой главной ошибкой к непониманию своего кумира, — высокого, худого, с портфелем в руке, что шёл поздно ночью по пустой улице. Кадзуки следовал за ним два квартала, чувствуя, как его сердце бьётся где-то в горле, сжал рукоятку в кармане, замедлил шаг, подготовился к рывку. Но когда увидел, как мужчина обернулся — случайно, чтобы посмотреть на проехавшую машину, — Кадзуки остановился. Ноги перестали слушаться, рука разжалась сама собой и парнишка понял: он не сможет. Он не сможет напасть на мужчину, потому что мужчина может дать сдачи.       На следующую ночь он попробовал снова. Другой мужчина, постарше, с палкой в руке и толстыми линзами очков. Кадзуки следовал за ним целый квартал, сжимая рукоятку, и когда мужчина остановился, чтобы завязать шнурок, даже сделал шаг вперёд. Но в этот момент на соседней улице залаяла собака, мужчина поднял голову, и Кадзуки отступил.       Но, не-е-ет, Кадзуки не трус. Он просто ждет правильного момента. Действовать нужно точно. Так, чтобы его кумир, чтобы Он понял, что этот жест преподнесен последователем, самым искренним поклонником, и только для него. Как же Кадзуки хотелось, чтобы его заметили и приняли.       И тогда, стоя на перекрёстке в Накано, в очередной раз понимая, что не может заставить себя напасть на мужчину, парень увидел её. Девушка лет двадцати стояла под козырьком закрытой кофейни, одной рукой держа зонт, другой — телефон, и свет фонаря, пробиваясь сквозь мокрую листву, освещал её силуэт мягким, почти театральным светом. Она смотрела в экран, что-то быстро печатая, и улыбалась.       Стоило Кадзуки обратить на неё взгляд, как он внезапно осознал: перед ним идеальная жертва. Не способная дать отпор и лишённая возможности спастись бегством. Это знание придало ему импульс, и он сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Навстречу девушке, которая так и не подняла глаз, всецело поглощённая экраном; в её улыбке сквозило нечто беззащитное, почти детское. Кадзуки ощутил, как в груди разливается горячее, вязкое чувство, которое он так долго выискивал. Он наконец-то делал это. И Он непременно увидит, поймёт, что это послание, личное, почти интимное.       Девушка не успела понять, что происходит. Только короткий, сдавленный вскрик, когда его ладонь сомкнулась на её рту, и запах перчаток — резиновый, химический — заполнил её ноздри. Телефон выпал из руки, шлёпнулся в лужу, экран продолжал светиться, отражая переписку, которая так и останется без ответа.       — Тихо, тихо, — прошептал Кадзуки, и голос его дрожал от возбуждения. — Не бойся. Всё будет хорошо.       Он чувствовал, как девушка бьётся под его рукой — слабо, бестолково, отчаянно, — как пальцы пытаются зацепиться за его куртку, за руку, за что угодно. Она была такая тёплая. Такая живая. И это тепло наполняло его чем-то, чего он никогда не испытывал раньше. Кадзуки ощутил, как внутри него, где-то в паху, разливается чужое, болезненно острое возбуждение, и в этом смешении страха и желания была какая-то грязная, почти первобытная сила.       Внезапно, уже потухший экранчик телефона загорелся, динамики завибрировали, извергая в ночь очень неподходящий ситуации рингтон:

«Hey, Mr. Wonderful, oh, you're so incredible

Hey, Mr. Wonderful, wonderful to me»

      Он потащил её в переулок, туда, где бетонные стены глушили любые звуки. Девушка сопротивлялась, но чужая хватка была сильнее, и он сдавливал ей рот так сильно, что чувствовал, как челюсть начинает поддаваться под пальцами. Она попыталась вывернуться, попала мудаку по ноге — кроссовки скользили по мокрому асфальту, и та не могла найти точку опоры.       Девушка издавала нечленораздельные звуки, предпринимая попытки кричать, однако Кадзуки уже прижал её к стене, продолжая одной рукой зажимать ей рот, а другой — скользя вниз, по увлажнённой футболке, по юбке, лишённой шорт и колгот, которую она, по-видимому, надела в расчёте на тёплый вечер. Она судорожно дёрнулась, попыталась нанести ему удар, пришедшийся в плечо, но он не возымел существенного эффекта.       Кадзуки навалился на девушку всем телом, чувствуя, как она сжимается под ним, как её дыхание становится прерывистым, как она начинает плакать — тихо, сдавленно, не в силах издать ни звука. А вдалеке всё раздавалось:

«Hey, Mr. Wonderful, oh, you're irresistible

Hey, Mr. Wonderful, a miracle to me»

      Звуки, которые она издавала, были влажными, прерывистыми — смешивались с его дыханием, когда Кадзуки двигался в ней с грубой, механической настойчивостью. Это было не то, что он планировал. В его фантазиях всё было чище, эстетичнее, как в тех сценах, которые он представлял, лежа в темноте своей комнаты. Но реальность была липкой, грязной и вонючей. Реальность пахла потом и чужими слезами, и ему это нравилось.       Когда тот закончил её насиловать, даже не засовывая полуобмякший член в пустом презервативе обратно в трусы, она лежала на мокром асфальте, дрожа, глядя в пустоту. Кадзуки смотрел на неё сверху, сжимая в руке острый нож. Он должен был сделать это правильно. Он должен был сделать это как Он. И Кадзуки больше не смотрел на неё. Не хотел видеть её лица, потому что случайная девушка больше не была человеком, а лишь материалом. Инструментом, с помощью которого он должен был доказать свою преданность легенде.       Первый удар пришёлся в шею. Кровь брызнула так, как он не ожидал — тёплая, густая, вязкая, она залила его пальцы, куртку вместе с лицом. Девушка попыталась закричать, но крик тут же утонул в бульканье, и руки ослабли, застеклялись глаза. Второй удар пришёлся в грудь. Третий — в живот. Кадзуки, двадцать четыре года, работающий у дяди в фирме, типичный инцел, бил снова и снова, не останавливаясь, даже когда понял, что та уже не дышит, даже когда хрупкое тело перестало дёргаться, когда его руки онемели от напряжения.       Он проделывал в ней дыры, особенно полюбилась ему в моменте та, что была посередине горла, и заполнял, срываясь на глубокие стоны. Презерватив всё заполнялся изнутри белой отвратной отравой, а снаружи пачкался в алое, липкое. Горло, рот, горло с другой стороны, грудь, горло, горло, горло.       К сожалению, или, к счастью, Кадзуки не знал, что его кумир сделает с его горлом, когда придет повидаться с поклонником через недельку-другую, вечером. Но пока Кадзуки на свободе, и еще не планирует висеть на фонарном столбе, повешенный на собственных кишках. «Спойлер», — скажите вы, на что автор ответит: «да».       Кадзуки смотрел на свои руки и с трудом понимал, чья это кровь. Некоторое время он просто стоял, глядя на то, что осталось от девушки, а потом сделал то, чего от него требовала легенда — с хрустом выломал ей руки, раздробил об асфальт челюсть, и истерзал в мясо бедра, забирая себе кусочек на память. Но вот Кадзуки всё же не был похож на Него. Не был чистым и бесшумным, но он мог хотя бы попытаться. Его руки дрожали, когда он сбрасывал тело в придорожный овраг, по скользкому мху, туда, где воняло гнилью и канализацией. Там, в темноте, это было почти красиво — как будто он укладывал её спать. Её тело полетело вниз, глухо ударившись о бетонные блоки. Город не заметил, что только что потерял одного жителя.       Её звали, кстати, Саюри Морита. В таких историях никогда не уделяется должного внимания жертвам. Всегда одно и то же: убил девушку, изнасиловал ребенка, расчленил старушку, проделал дыру в черепе мальчика и залил туда соляную кислоту. Имена раскрываются попозже, но о биографии жертв почти не говорят.       Так вот, её звали Саюри Морита. Ей было девятнадцать лет, а дома на попечительстве мамы ждал ту её годовалый сын. Она забеременела от своего дружка со школы, с которым у них был увлекательный юношеский роман. Работала в кофейне и часто оставалась до ночи, чтобы вымыть рабочее место до блеска, а так же провести ночную инвентаризацию. Многие жители этой улочки в Накано часто брали утром у неё отменный кофе перед работой. Мечтала стать поваром. В ночь 29 мая её изнасиловал, убил, а потом ещё раз изнасиловал посмертно какой-то мудак, после изуродовав её тело и спустив вниз.

«Hey, Mr. Wonderful, oh, you're so incredible

Hey, Mr. Wonderful, wonderful to me»

      Какой-то мудак стоял на краю оврага и смотрел вниз. Его руки всё ещё дрожали. Он посмотрел на свои пальцы — красные, липкие, и улыбнулся.

***

Токио, Япония.

31 мая. 2016 год.

      — Может, ты не уловила, но у тебя на улице маньяк вальнул какую-то тётку, — фыркнул Су Хо, засовывая себе картошку в рот с такой агрессией, будто это было лицо Яманаки-сана. — Я прекрасно понимаю, почему ты хочешь домой, но пойми контекст — сейчас своим комфортом нужно пожертвовать.       — Статистически, — Сато, приподняв булочку у своего бургера и у чужого, ловко подцепила ногтем все соленые огурцы у Пака и легко переложила к себе, — вероятность того, что преступник нападёт на меня именно в тот момент, когда район оцеплен, крайне мала. Не думаю, что мне что-то угрожает.       Когда коллеги, бывало, в коридорах шептались о том, почему кореец так носится с этой странной офис-менеджеркой, Су Хо лишь пожимал плечами. Если вторжение в его персональное пространство вызывало у Пака готовность к риторической дуэли, то любая, даже самая завуалированная, инвектива в адрес Сато мгновенно активировала латентный режим «Защитник-2000». Он прописывал коллегам такие словесные пощёчины, нанося противникам столь сокрушительные репутационные удары, что последние, потерпев фиаско и испытывая моральную деконструкцию, уходили, потирая уязвлённое самолюбие, и с тех пор старались избегать даже случайных взглядов в её сторону.       Нанами было интересно, почему. При всём уважении, Пак Су Хо пусть и был лучшим другом Сато Гайко, но был совершенно на него не похож. Разве близкие могут позволить себе растрепать твой секрет кому-то другому без разрешения? Кенто и так слегка смущала их динамика отношений, пусть он упорно старался туда не лезть, всё же, ситуация, что произошла на крыше около часа назад, пошатнула его сомнения.       — Кенто, скажи ей, — забрав свой чизбургер, Су Хо вновь принялся есть.       — Считаете, — подняв взгляд от созерцания перекладывания ингредиентов из одного бургера в другой, Нанами одарил им саму Сато, — что это безопасно?       — О, безопасно, — ответив вместо Гайко, поджал губы Пак, активно отмахнувшись. — Каждую секунду в мире умирают по двадцать человек. Хоб — умер, хоб-хоб — умерли. За минуту может умереть пять тысяч человек. Кого-то изнасиловали прям вот только что, пока я это говорю, кому-то отрезали голову, и это происходит на нашей планете. Люди жестокие, и сидеть вот прикидываться, что якобы этого нет или так сильно удивляться тому, что это есть и в твоей жизни — тупо. И чем раньше ты осознаешь, что мир нихуя не радужный и не красочный, тем быстрее поймешь, что за свою жизнь отвечаешь только ты сам. Вот только в моменты, когда Сато не может отвечать за свою жизнь, за неё отвечаю я.       Су Хо замолчал, оставляя свои слова висеть в воздухе над пластиковым столиком, переводя взгляд на Гайко, что с абсолютной сосредоточенностью жевала его нагло украденные из-под носа огурцы, вполуха слушая ненужный диалог. Сато и плечом не повела, начиная раскладывать оставшуюся картошку в упаковке по убыванию. Задается ли она вопросом, почему Пак по-разному себя так ведет? Что у него в голове? Или за долгие года дружбы все паттерны поведения Су Хо были настолько предельно изучены, что такое, грубо говоря, безалаберное смешанное с крайне выверенной серьезностью, списывалось на его нормальность?       — Ясно, блять, — фыркнул Пак для самого себя излишне нешуточно. — Считаешь меня параноиком, но я знаю, о чем говорю. И я не хочу, чтобы ты стала двадцать первым человеком, который умер сегодня. Или тридцать первым. Или сто пятьдесят первым.       — Су Хо, я понимаю твою тревогу, — мерно проговорила офис-менеджер. Ритм его голоса, ускоренный и сбивчивый, не совпадал с её внутренним метрономом, и она на секунду задержала дыхание, чтобы выровнять ощущение. — Но статистика говорит, что шанс быть убитой в собственном районе в ту ночь, когда его оцепила полиция, экстремально низок. Даже с учётом того, что там было уже четыре убийства, это не делает вероятность нападения на меня выше. Ты же понимаешь, что это нелогично?       — Ты, что, целый день будешь говорить только про статистику?       Пак вздохнул так, будто ему только что сказали, что его любимая корейская курочка в липком остро-сладком соусе яннём чикхин закончилась навсегда и исчезла из этого мира бесповоротно, и повернулся к Нанами, кой всё это время сидел практически безмолвно, делая вид, что его горячий кофе в стаканчике — единственное, что имеет значение во вселенной.       — Ну Кенто-о-о-о, — подвывал Су Хо, — Она меня не слушает. Объясни, что даже статистика — это не гарантия. Что маньяки не спрашивают разрешения у полиции, когда решают напасть. Что ей нечего делать одной в этом районе сегодня. Если она не хочет слушать умного человека, то может послушает… ну… более умного?       — Сато, я не буду говорить вам, что делать, — начал Нанами неторопливо. — Но скажу так: даже если статистика на вашей стороне, Пак прав в одном — лучше пожертвовать комфортом, чем рисковать. Я считаю, что лучше быть в безопасности, чем потом жалеть. Не говорю, что это обязательно случится, но если есть хоть маленький шанс, что это может произойти, я бы не рисковал.       Пак, услышав это, с потворством выдохнул и одарил подругу победоносным видом.       — Слышишь? Даже Кенто так считает. А, вообще-то, он у нас самый разумный человек в офисе. Если он говорит, что лучше перестраховаться — значит, так оно и есть.       Гайко молчала, глядя на свой бургер и в её опущенных глазах медленно, как восход солнца над токийскими крышами, начало появляться что-то новое, крайне похожее на уступку. Тёплый пар поднимался от булочки, смешиваясь с запахом жареного мяса и плавленого сыра, и Сато чувствовала, как этот смрад заполняет пространство, создавая барьер между ней и голосом Пака. Голова гудела и сил, чтобы объяснить тому же Нанами, почему ей нужно на самом деле домой — не было. Пусть и его реакция на её «отличность» от других её приятно удивила, всё равно было неимоверно сложно открыв рот заявить, что Сато не сможет нормально выспаться в чужой квартире, без своих трех мягеньких тюленей под одеялом. Нервная система уже подвывала от многочисленных и неприятных событий за день: Яманака и та долбанная справка, Су Хо и его бестактность, теперь убийство на улице, норовясь схлопнуться, породив за собой огромный взрыв сотен килограммов тротила в голове.       Подвергнув мысленной ревизии все гипотетические варианты развития событий, она вздохнула: оптимальным и наиболее комфортным для окружающих стал бы исход, при котором Гайко выразила бы согласие, поэтому, слегка недовольно поджав губы, та ответила:       — Ладно.       — Победа! О, Кхенто, спасибо, ты мой герой, — Пак поднял руки в победном жесте, поворачиваясь к Нанами. — А, и ты, кстати, идешь с нами.       Нанами обернулся к Паку так резко, что чуть не пролил остывший кофе на брюки.       — Что?       — Ну, вы же в одном районе живёте, — Су Хо пожал плечами. — Там опасно. Маньяк этот и на мужчин нападает, не забыл? Пусть у тебя и плечи шире, чем среднестатистический шкаф из ИКЕА, но ты тоже в зоне риска.       Нанами открыл рот, чтобы возразить — не собирался Кенто никуда идти, у него были планы, которые включали в себя горячий душ и полное отсутствие человеческого общения до утра, — но Сато, что до этого молча собирала мусор в одну аккуратную кучку, вдруг подняла голову и, как ни в чем не бывало, произнесла:       — Это всё опять из-за рубашки.       Нанами на долю секунды застыл, после чего, не совладав с собой, издал короткий смешок — столь выразительный, что стаканчик в его руке предательски дрогнул. Поспешно прикрыв рот, он симулировал банальный кашель, однако взгляд его, вопреки стараниям, красноречиво свидетельствовал об обратном. Су Хо, переводя взгляд с одного на другого, явственно ощущал, что упускает какую-то важную часть пазла, и эта мысль начала его нервировать.       — Ай-яй, Сато. Ты смотришь на его рубашку, — медленно, с нарастающей хитринкой, протянул он, — или на его фигуру?       Сато, не поднимая глаз, аккуратно собрала обёртки от бургеров в одну стопку, сложила их ровно посередине подноса, точно готовила презентацию для совета директоров, и ответила с той же невозмутимостью:       — На рубашку.       — Чего это с тобой? — тут же вновь спросил Пак, заговорщически понизив голос. — Я не помню, чтобы тебя хоть одна чужая рубашка заботила.       Сато не откликнулась, взяв в руки весь собранный мусор, поднялась и направилась к урне, оставляя их смотреть ей в спину. Свет на мгновение отразился в стёклах очков, скрыв глаза, и в этом отблеске Су Хо не сумел распознать ничего определённого — то ли нежелание продолжать беседу, то ли отточенная способность уходить от вопросов, на которые не было готовых ответов. Нанами, не выдержав этой странной, тягучей паузы, поднял левую руку и бросил короткий взгляд на механические Seiko, показывающие уже много лет время без малейшего сбоя, — стрелки ползли к восьми вечера. Солнце клонилось к закату, и тени на асфальте становились длиннее, угрожающее.       Пак проводил взглядом удаляющуюся фигуру Сато, что с идеальной точностью опустила стопку мусора в урну, и только после этого развернулась, чтобы вернуться к столу. Он перевёл взор на Нанами, что всё ещё смотрел на свои часы, и вздохнул:       — И не пить же нам с Сато пятничное пиво вдвоём? Это же уныло. Как корпоратив без начальника. Как суши без васаби. Как моя жизнь без драмы. Как... Как...       Нанами, который уже собирался ответить саркастичным намеком, что это не смешно, вдруг осознал, что Пак не шутит. Су Хо действительно ждал, что Кенто согласится.       — Пак, — начал тот осторожно, — я не приму твоё приглашение, извини. У меня есть дела.       — Вот именно. Какие, нахрен, дела после работы в пятницу вечером? — усмехнулся Пак, резко зачесывая осветленную челку назад. — Ты уже и позабыл, что такое отдыхать, мой верный друг и коллега. И я хочу, чтобы вспомнил. Хотя бы на один вечер. Пока мы не превратились в серых офисных мышей, которые умирают в своих кабинках, не оставив после себя ничего, кроме недописанных отчётов и чувства вины за то, что не успели сделать что-то важное.       — Я же не пью пиво, — появившись ровно над ними нависающей фигурой, прервала их Сато, глядя на Пака. — Кроме номикаев.       — Ох, прошу прощения, золотая моя, — Пак переместил взгляд с неё на Нанами, и на лице расплылась широкая, довольная улыбка. — Виски? Чай?       Глядя на Су Хо в упор, один уголок губ Гайко в тот же момент приподнялся в довольной ухмылке.       — Хорошо. Пошли.       Пак поднялся первым, потянулся, хрустнув позвоночником, и кивнул Нанами.       — Ну что, Кхенто? — Су Хо вновь зазвучал привычной, немного наглой уверенностью. — Идём? Маньяк не дремлет, а пиво не ждёт.       — Нет. Я, пожалуй, откажусь.

***

      Каким вообще образом Нанами Кенто оказался в квартире Пака Су Хо он объяснить может, пусть и довольно смутно. Нанами трижды сказал «нет», пока они шли в сторону метро. Еще трижды сказал «нет», когда Су Хо взял его под локоть и повел в другом направлении. Ещё два раза, когда они вышли на Шибуе и его силком поволокли в сторону дома Пака. И почему-то не смог сказать «нет» в девятый раз, когда Сато, остановившись с ним у лифта, пожала плечами с робким: «Не хотите пить с Председателем Самсунга, выпейте со мной».       Выпейте со мной.       И теперь они все втроем сидели в гостиной Пака, на диване, который, судя по всему, уже давно перестал быть мебелью и превратился в памятник человеческой выносливости — обивка вытерлась до дыр, пружины жалобно поскрипывали при каждом движении, но это был именно тот диван, на котором можно было развалиться и чувствовать себя почти как дома, если, конечно, не обращать внимания на то, что твоя задница через полчаса начнёт отправлять в мозг сигналы SOS. Нанами держал в руке первую бутылку пива — холодную, покрытую капельками конденсата, — и пил её медленно, и не был уверен, что ему это вообще нравится. Пак, напротив, расстегнув две верхние пуговицы у черной рубашки, уже успел расправиться со второй, и теперь с видом знатока наблюдал за телевизором, где на экране мелькали кадры из независимой новостной сводки, перемежающиеся с фотографиями мест преступлений, которые были слишком размытыми, чтобы разглядеть детали. Сато сидела на краю дивана, сжавшись в аккуратную позу, но пиджак уже был снят и аккуратно повешен на спинку стула, а рукава блузки закатаны до локтей, открывая бледные запястья, — она медленно потягивала виски на дне стакана, маленькими, почти незаметными глотками.       — Мы продолжаем следить за серией убийств в районе Накано, и сегодня, всего несколько часов назад, стало известно о пятом случае. Но есть одно «но», которое заставляет нас задуматься: это убийство кардинально отличается от предыдущих четырёх.       На экране выступал криминальный блогер — худощавый парень с неестественно яркими глазами и голосом, который намеренно играл на контрасте страха и развлечения. Он рассказывал о последнем душегубстве, последовательно перечисляя факты, выдвигая теории, указывая на несоответствия и скептически качая головой при обсуждении различий между этим трупом и предыдущими четырьмя.       — Неужели он решил изменить почерк? Или у нашего маньяка появился подражатель? Потому что, друзья, это убийство совсем не похоже на предыдущие.       Су Хо фыркнул, отставляя пустую бутылку на журнальный столик, вставая и направляясь к холодильнику за третьей себе, и, дай Бог, второй для Кенто:       — Никогда не понимал, почему какие-то фрики подражают убийцам. Типа, они смотрят на какого-то психа, который делает страшные вещи, и думают: «О, это круто! Я тоже хочу быть крутым!» Что за логика? Если ты хочешь быть крутым, стань рок-звездой или сдай экзамен на соточку, а не копируй маньяка.       — Это не про крутость, Су Хо, — Нанами отставил бутылку и посмотрел на Пака. — Речь о потребности быть замеченным. Некоторые люди существуют с ощущением, что они — пустое место, и, столкнувшись с тем, кто сумел стать значимым — пусть даже ценой страха и жестокости, — они приходят к выводу, что, повторив этот путь, обретут признание.       — Дебилизм, — Пак приподнял брови, явно удивлённый такой развёрнутой речью, и перевел взгляд на Гайко. — А ты что думаешь?       — Это не он, — ответила та, разглядывая экран телевизора.       — Что?       — Не он совершил это убийство.       Нанами, до этого полулежавший на диване смирившись с тем, что его вечер пошёл по странному сценарию, подался вперёд, с мелькнувшим в глазах интересом.       — Почему вы так думаете?       Гайко поставила стакан на стол — ровно на салфетку, где он стоял до этого, — и медленно поднялась. Её пальцы, с длинными, аккуратными ногтями, покрытыми тёмно-бордовым лаком, скользнули по темной капроновой поверхности колготок на бедре, оставляя на ней короткие, почти незаметные следы. Нанами, следивший за каждым её движением, ощутил, как тело, до этого напряжённое, начало расслабляться. Он чуть скрестил ноги и, сам того не замечая, подался корпусом вперёд, когда Гайко начала говорить, подходя к телевизору, где блогер уже переключился на другую тему, оставляя на экране карту района с цветными маркерами, обозначающими места преступлений.       — Ранее его модус операнди…       — Что-что? — скривился Пак.       — Почерк… предполагал выбор жертв исключительно мужского пола в возрасте от двадцати пяти до сорока пяти лет, отличавшихся крепким телосложением. Преступления совершались под покровом ночи в селитебных…       — Каких-каких?       — …зонах, лишённых камер наблюдения и практически необитаемых в указанные часы. Обнаруженные останки претерпевали столь серьёзные повреждения, что восстановление прижизненного облика было практически невозможным. При этом, как сказано в некоторых источниках, все жертвы пытались убежать — но никто не слышал криков.       Она поправила гульку на затылке — волосы, казалось, ни на миллиметр не сбились за весь вечер, — и провела ладонью по шее, снимая невидимое напряжение, что накопилось там за долгий день.       — Текущий же эпизод — молодая женщина, убитая в подворотне, тело, пусть и изуродованное, сохранило анатомическую целостность. Налицо вопиющее нарушение всех ранее установленных паттернов. С какой целью преступник, придерживавшийся единого сценария, столь резко его изменил — при отсутствии дополнительных улик, наводок или очевидного мотива? — Гайко сделала паузу. — Психопатический разум так не функционирует. У каждого серийного преступника существует виктимологический типаж, и если он четырежды выбирал мужчин, это не случайность, а статистически значимая закономерность. Цумоту Миядзаки убивал только маленьких девочек, и отсылал их останки родственникам — почерк. Кодайра — десять женщин. Тед Банди убил более тридцати женщин, а Дамер выбирал жертв обоих полов, но среди различных расовых меньшинств. Эд Гин — похититель трупов. Ну… и так далее.       Су Хо несколько секунд молча смотрел на Сато, а потом расплылся в ухмылке.       — Ого, я ни слова не понял, — протянул, откидываясь на спинку дивана, — так стереотип про то, что все аутисты — гении, не стереотип?       — Пак Су Хо, — Нанами, только успевший переварить монолог Сато и краем глаза наблюдавший, как она поправляет воротник рубашки, медленно повернул голову в сторону Пака.       — Да что? — Пак, ничуть не смутившись, вскинул руки в примирительном жесте. — Сато же не обижается, когда я так говорю. Правда, Сато?       Сато, присевшая на место и медленно допивающая виски на дне стакана, изучая оставшиеся капли с той же сосредоточенностью, с какой изучала бы финансовую отчётность, подняла глаза. Не было в её взгляде ни раздражения, ни удивления, лишь клиническая оценка, которую Гайко обычно приберегала для особо запутанных случаев — ответ на такой вопрос один из них. Поставив стакан на стол, девушка провела кончиками пальцев по его краю и перевела взгляд на галстук Нанами, задержав на секунду дольше, чем требовала вежливость.       — Ему можно, — а потом, чуть погодя, добавила: — Вам, если что, нет.       — Оу. Это было резко, — Пак повернулся к Нанами и одними губами прошептал.       Сато вскинула брови — ровно настолько, чтобы они приподнялись на пару миллиметров, что считалось высшим проявлением удивления. Разве это действительно было резко? Она лишь обозначила прямые границы. Девушка переводила взгляд с Пака на Нанами, и при переходе было что-то почти измеримое — как будто она перемещала внимание с одного объекта на другой с деловой точностью, без возможности понять, где ошиблась.       — Правда? — Гайко наклонила голову.       Нанами медленно покачал головой и сделал это, частично, по правде, не для того, чтобы ответить, а для того, чтобы увидеть, как зелёные очи, почти прозрачные в тусклом свете торшера, следят за ним, словно движение его было частью сложного механизма, который та так пыталась понять.       — Нет, — после ответил Кенто, чуть тише, чем обычно. — Неправда. Я ничего резкого не увидел.       Казалось бы, благодарно вздохнув, Сато кивнула, один раз, коротко, и отвела взгляд, возвращаясь к своему стакану, как будто ничего не произошло. Но в том, как она вновь поправила край своей блузки, слегка нахмурившись, когда наклонялась, было что-то новое — Нанами чувствовал кончиками пальцев, лежащих на подлокотнике кресла.       Пак резко выпрямился на диване — его только что ударило током воспоминание, и хлопнул себя по лбу с такой силой, что это, наверное, оставило красное пятно на бледной и девственной коже недо-айдола.       — Чёрт, я же хотел тебе рассказать, — Су Хо стремительно развернулся к мужчине, выпрямившись. — Кхенто, ты помнишь, я тебя спрашивал, любишь ли ты море?       — Допустим, — Нанами поднял бровь, отрывая взгляд от своих рук, лежащих на коленях. Не нравилось ему, почему-то, такое начало.       Не дай Бог, ох, как часто он сегодня вспоминается, ну, что поделать, времена такие, Су Хо что-то уже придумал… Пусть только…       — Я тут выбил для нас отпуск на начало июля. Целых две недели, море, солнце, пляж, никаких таблиц и дедлайнов. И с нами будет Сато.       Нанами намеренно медленно перевёл взгляд с Пака на Сато, которая, казалось, не удостоила его вниманием, продолжая с преувеличенным интересом изучать остатки виски на дне стакана, — либо, что куда более вероятно, сознательно устранилась от любых невербальных контактов, дабы не оказаться втянутой в дискуссию.       — Смею надеяться, это была попытка пошутить, ибо в ином случае твое поведение граничит с бестактностью. Знаешь, что прежде чем что-то предлагать, нужно спросить, хочет ли другой человек этого? — на сколько мог сдержанно, поинтересовался Нанами, пусть и нахмурившись, да так, неприятненько.       Иногда надо рассмешить человека, чтобы отвлечь его от намерения вас повесить. Так вот, Пак Су Хо поступал сейчас ровно противоположно.       — А зачем? — ответил Пак, разводя руками особенной сейчас небрежностью. — Накамура, когда узнал, что я пришёл выбивать отпуск за тебя, аж выдохнул с облегчением и сказал, что ты не брал отпуск два года. Если бы я не сказал ему, что хочу увезти тебя на море, он бы сам привязал тебя к машине и отправил в какой-нибудь отель с видом на океан.       — Су Хо, ты начинаешь наглеть.       — А ты начинаешь сопротивляться, — парировал Пак и повернулся к Сато, которая сидела на краю дивана и смотрела в экран своего мобильного с отсутствующим видом. — Сато, ты же не против?       Нанами очень хотелось спросить, при чем тут Сато, когда нарушают его границы. Очень хотелось спросить, с какого перепугу Су Хо подумал, что Кенто куда-то с ним поедет. Знает ли этот кореец, что такое этика и, как минимум, интерес к точке зрения других. Кенто не нравилось подолгу объяснять очевидные вещи — это начинало раздражать и нарушать ход мыслей. Не может не работать. Он просто не может взять и не работать.       — Не против, — Гайко пожала плечами, копаясь в телефоне, — Но я никуда не поеду, пока не куплю нормальный аэрогриль.       — А что с тем, который ты выбрала? — тут же скривился Пак недовольно. — Он же вроде подходил по всем параметрам.       — Мой дом не входит в их радиус доставки, — та устало покачала головой, показывая на страничку товара на экранчике. — А времени ехать и забирать его вечером после работы нет. У меня на выходных врачи, потом ещё куча дел, и мама приезжает в гости. А мне нужен именно этот аэрогриль. Я уже проверила все отзывы, сравнила модели, и он — лучший в своей ценовой категории.       Нанами, мирясь с желанием встать и уйти от выходки Пака, внимал голосу Сато как умиротворяющей радиотрансляции, и в какой-то момент его взгляд невольно остановился на её руках, что нервно терзали брелок в форме тюленя на бордовом чехле. Удлинённые пальцы едва заметно подрагивали — вероятно, вследствие волнения или внутреннего неприятия сложившейся ситуации. Мужчина не мог знать наверняка, а потому, проводя языком по пересохшим губам, немного подумав, предложил:       — Если вы не возражаете, Сато-сан, можно заказать на мой адрес, а я вам после его занесу.       Дернув головой, Сато даже ответить не успела, ибо тут же вмешался вездесущий Су Хо:       — Ну, я считаю, тогда вопрос решён, — и довольно потянулся. — Сато, ты получишь свой аэрогриль. Кхенто, ты получишь отпуск. А я получу море и двух друзей, которые наконец-то перестанут сидеть в офисе до полуночи. Все довольны.       — Не сложно, — добавил Кенто, заставив парня замереть. — Но я никуда не поеду.       Сато тут же смогла перехватить инициативу диалога на себя, пока Пак удивленно хлопал глазами:       — Су Хо, прости, но мне аэрогриль дороже отпуска.       — Ты че, офигела? — крашеный блондин подорвался, чуть ли не вплотную пересев к Нанами. — Ну почему? Ну Кенто, ну пожалуйста! Ну не хочешь в Окинаву, поедем чуть дальше, на Кераму. Не хочешь туда, можем просто в Камакуре по храмам пробежаться. Кюсю? Кагосима?       — Пак Су Хо… — устало протянул Нанами, отсаживаясь подальше. — Успокойся.       — Чеджу? Хочешь, съездим на Чеджу? И виза не нужна.       — Умей принимать отказы, — сдержанно покачал головой Кенто. — Мне не нужен этот отпуск.       — На самом деле, — не вовремя для Нанами вздохнула Гайко, заставив почувствовать того неприятный укол спидозной иголкой под дых. И, как и тогда ночью на корпоративной кухне, начала: — Согласно оценкам Международной организации труда, регулярная работа по пятьдесят пять часов в неделю и больше связана с повышенным риском ишемической болезни сердца и инсульта. Чем дольше вы игнорируете переработки, тем выше вероятность, что нервная система перестанет адекватно реагировать на внешние раздражители. Нарушения сна, снижение когнитивных функций, эмоциональная лабильность, снижение либидо, — Сато сделала небольшую паузу, переводя дух. — Вам нужен отпуск.       Внутри Нанами, где обычно царила ледяная пустота, сейчас закипало прилипчивое и недоброжелательное — смесь досады и желания доказать, что он не безыскусный винтик в привычной корпоративной мясорубке.       — Сато-сан, я понимаю, но взять и уехать на две недели не в моих силах. На мне лежат обязательства перед клиентами, ожидающими ответов, а также отчётность, которую никто не сделает, кроме меня самого.       — Вы ошибаетесь, — парировала Сато. — Ваши отчёты не важнее вашего здоровья. Когда стресс становится хроническим, организму приходится снова и снова поддерживать системы адаптации в рабочем состоянии. Со временем это может приводить к тому, что называют аллостатической нагрузкой, — накопленной физиологической ценой длительной адаптации к стрессу, и тогда вам понадобится уже не две недели отпуска, а месяц больничного.       Пак сидел между ними с бутылкой в руке и переводил взгляд с одного на другую. Улыбка, которая появилась на лице, была красноречивее любых слов. Он не вмешивался, а лишь наблюдал, как два человека, которые ещё пару часов назад еле-еле смотрели друг на друга, сейчас спорят так, будто от этого спора зависела их жизнь. И это зрелище стоило того, чтобы просто сидеть и пить пиво, не мешая.       Нанами провёл пальцами по переносице, чувствуя, как напряжение пульсирует где-то за глазами.       — Даже если соглашусь, планирование отпуска за месяц — нереалистичная задача, особенно когда нет времени на сборы. Вещи, документы, бронь, билеты — всё это требует организации. И в разгар туристического сезона, Сато-сан, подобные мероприятия существенно усложняются.       — Бронь и билеты организует Су Хо, потому что он хочет этого больше, чем вы не хотите, — Гайко, кажется, попыталась приулыбнуться, но быстро бросила эту затею, нахмурившись. От резкой боли в голове пришлось помассировать висок. — Сборы занимают пару часов, если не откладывать на потом.       — Наплыв туристов, жара, и пляжи…       — Вы не обязаны любить пляжи, — прервала его Сато, помассировав второй висок. — Отпуск бывает разным: горы, храмы, леса, обычная смена обстановки. Су Хо выберет то, что вам подойдёт. Если вы не хотите решать, он решит за вас. Как всегда, в прочем.       — В какой момент вы начали срать меня? — заурчал кореец где-то сбоку, но устремленные на него одновременно карий взгляд Кенто и зеленый Гайко, прибили к дивану, даже пошевелиться не разрешая.       Хотев возразить, Нанами всё же на секундочку осёкся, ибо что-то в лице напротив заставило его остановиться. Сато всё чаще глядела в пустоту перед собой, и свет торшера, падая на женское угловатое личико, выхватывал тонкую морщину между бровей, которую Кенто делал вид, что не замечал раньше. Особо не понимал, что с ней происходит — усталость, мигрень, ещё что, — но Кенто стало не по себе от того, что он продолжает давить, когда Гайко явно пытается сохранить равновесие. Кажется? Его аргументы, один за другим, рассыпались, не успев найти опору. В какой-то момент Нанами перестал понимать, о чём они спорят, и зачем он вообще ввязался в этот разговор, и почему спорит об этом вообще с Сато, пока виновник тихонечко сбоку попивает хмельное, и занимает позицию куколда на красном кресле.       — Я позже обсужу это с Су Хо, — не переставая ворчать себе под нос, Нанами скрестил рельефные предплечья на груди.       Гайко выдохнула, чуть склонив голову набок, сказав всё, что думала. И, недолго думая, протянула Кенто свой телефон — в матовом бордовом чехле с брелоком в виде тюленя, что качнулся в воздухе, задев женское запястье, — уже без прежнего запала говоря:       — Хорошо. Запишите свой номер, чтобы я могла связаться с вами по поводу вашего предложения. Если вы не шутили, конечно.       Нанами, решив, что на этом их спор закончен, взял телефон. При соприкосновении рук на корпусе устройства ощутил прохладу чужих пальцев — лёгкую, почти неуловимую, но достаточную, чтобы вызвать короткий импульс неловкости. Поспешно отведя взгляд, он вбил номер, вернул телефон и откинулся на спинку дивана, восстанавливая дистанцию. Сато приняла тот, взглянула на экран, и её пальцы проворно забегали по клавиатуре, добавляя что-то к его контакту. Она не стала скрывать дисплей, и Нанами, вопреки собственному нежеланию подглядывать, невольно зафиксировал:

«Нанами 🦭»

      — Спасибо. У меня режим, — вздохнула Сато, глянув на потухший экран телефона, и зажмурившись от боли в голове. — Пойду умоюсь.       — Хорошо-хорошо, — Пак ткнувшись в экран телевизора, не оборачиваясь, помахал ей рукой. — Твои вещи на твоих законных полках.       — Ещё бы им там не быть.       Скрываясь в глубине квартиры, Сато оставила за собой лёгкий запах виски и неуловимого аромата моря, йодистого и слегка соленого, въедающегося в ноздри без особого разрешения. Пак, проводив её взглядом потемневших в слегка пьяненьком угаре и без того карих глаз, повернулся к практически заинтересованному Нанами и перешёл на более тихий, почти доверительный тон, кажется, впервые осознав, что ему может прилететь по башке.       — Она иногда остаётся у меня, — сказал он, кивая в сторону коридора, где скрылась Сато. — И поэтому я любезно ей предоставил полочку для вещей. Ну, чтобы было… не так стрессово. Хотя, кто это сегодня еще и стрессанул.       Нанами не успел ответить, потому что в этот момент из коридора, держа в руках стопку аккуратно сложенных этих же вещей, вновь появилась Сато. Блузка была расстёгнута на две верхние пуговицы, обнажая тонкую линию ключиц, и теперь пальцы, медленно, почти ритуально двигались по оставшимся пуговицам, освобождая ткань от плена.       Заметив её, Кенто резко отвернулся к экрану телевизора, где шла реклама какого-то дешёвого тонера для лица. Сделал вид, что его очень интересует эта реклама, и что он вообще не заметил как её пальцы расстёгивают пуговицу за пуговицей, на то, как Сато поправляет выбившуюся прядь волос, упавшую на лицо, на то, как край блузки, уже почти свободной, приоткрывает ключицу. Пак, сидящий рядом, с довольной ухмылкой наблюдал за этой сценой, только сжал губы, чтобы не рассмеяться.       — Кхенто, — сказал он негромко, но так, чтобы Нанами услышал, — ты, кажется, покраснел. Это от пива? Или от того, что ты не знаешь, куда смотреть?       Нанами не ответил, подняв бутылку и сделав слишком большой глоток, чувствуя, как холодное пиво обжигает горло.       — Чего ты хочешь, Су Хо?       — Я? — переспросил тот. — Аха-ха-ха. Много чего, если честно.       — От меня, — уточнил Кенто, опуская бутылку.       — Я же уже сказал и совсем не хотел тебя обижать, пойми. Ты вообще не умеешь, да что там, ты вообще не отдыхаешь. Я считаю тебя своим другом и пытаюсь спасти тебя от скорой смерти, — Пак сделал паузу, приподняв бровь. — А то, что твой мозг тебе дорисовывает, ты уж извини, проблемы твои.       Молча глядя на Пака, Кенто застыл в попытке понять, насколько серьёзно всё это звучит и уже собирался ответить чем-то колким или привычно поворчать, вызывая у Су Хо очередной контраргумент, как из коридора послышались шаги — Сато прошла мимо гостиной, умытая, уже в футболке, которая была ей велика на несколько размеров, и, о боже, точно с рисунком тюленя, и коротких шортах, не глядя на них, как будто Пака и Нанами в чужой для неё квартире вообще не существовало. Девушка скрылась в спальне, напоследок махнув вишневыми кончиками волос, и дверь за ней закрылась с вежливым щелчком.       Домой хотелось с той же тоской, с какой смертник смотрит на последнюю сигарету перед расстрелом — вроде и не спасёт, но всё равно хочется ещё один глоток прежней жизни. Прошло где-то около получаса. Две бутылки превратились в три, и Нанами уже перестал различать вкус пива — остался только холод и тупая тяжесть, которая размазывала мир по краям, делая его чуть менее невыносимым. Он всё еще был крайне недоволен тем, как Пак крутит и из него самого, и из Гайко, веревки. Как там было в том сериале? «Я верю, что Бог создал мир за шесть дней, и на седьмой он создал тебя, чтобы ты меня раздражал» — кажется, Нанами наконец выбрал название их отношениям с этим корейцем.       Но в голове, даже под градусом дешёвого алкоголя, билась одна мысль: кровать. С привычным матрасом, принявшего форму его затекшей спины, с подушкой, пахнущей его собственным запахом, а не чужим табаком и дешёвым освежителем воздуха. Даже в техникуме, когда все собирались в чьей-то комнате и сидели до утра, он всегда уходил в свою, когда часы переваливали за полночь. И глядя на дверь спальни, за которой скрылась Сато, он вдруг понял, что прекрасно представляет, каково ей сейчас — некомфортно. А Кенто ещё и глазеет на неё целый вечер, и, кажется, довел ту до головной боли.       Пока Пак открывал ещё одну бутылку и что-то говорил про всё тот же долбанный отпуск, Нанами уже прикидывал, как рухнет на свою кровать, не раздеваясь, и провалится в сон без сновидений. Он знал: как только такси остановится у его дома, он выйдет, закроет дверь, и весь этот вечер — пиво, разговоры, чужая квартира, запах Сато, который всё ещё держался где-то на уровне подсознания, — останется там, на пороге. Потому что если ты начинаешь тащить этот багаж в свою комнату, то завтра проснёшься с ним и уже не сможешь от него отделаться.       — Мне пора, — Нанами поставил пустую бутылку на стол.       — Оставайся, — сказал Пак, даже не глядя. — Диван раскладывается, поверь, все кто на нём спал, не жаловались. Или вызову такси, если ты настаиваешь.       — Ты серьёзно? — медленно опираясь ладонями о собственные бедра, Кенто посмотрел на Пака в упор, пытаясь разглядеть в его глазах насмешку, которая обычно пряталась за любым его предложением. Но её не было. — Или всё еще издеваешься? Хватит, может, Пак Су Хо?       Пак молчал несколько секунд. Он смотрел на свою бутылку, на этикетку, на капли конденсата, стекающие по стеклу. Су Хо из страны, которую мир знает по улыбкам айдолов, неоновым улицам Сеула, бесконечным дорамам, где любовь побеждает всё, включая законы физики. Туда приезжают за эстетикой, за картинкой идеальной жизни, за мечтой, которую продают в ярких упаковках вместе с косметикой и билетами на концерты, а он оттуда сбежал в более консервативную, на первый взгляд, Японию.       Почему?       — Да, серьёзно, — сказал он наконец, лишённый той привычной, почти наглой уверенности. — Как-то из-за одной моей ошибки из-за меня человек умер. Не хочу, чтобы это случалось с остальными.       О, пьяные откровения. Пустые бутылки выстраиваются на столе, как ряд солдат, павших в битве за выходной, и их стеклянные тела тускло поблёскивают в свете торшера, который явно пережил лучшие времена. Алкоголь развязывает языки так же эффективно, как лом открывает старые ящики, и изнутри лезет то, что обычно прячут в самых дальних углах — обрывки воспоминаний, которых стыдишься даже во сне, признания, которые утром захочется запихнуть обратно и залить бетоном.       Нет, подождите, стоп. Что?       — Что ты имеешь в виду? — холодно прожигая взором, спросил Кенто, всё же отклонившись корпусом назад. С этого момента бывшему защитнику хотя бы японской половины человечества было крайне интересно послушать.       Су Хо вздохнул. Нанами всё еще глядел на Су Хо. И тот, разорвав неприятный, удивительно, зрительный контакт, помычал себе под нос, начиная свой не коротенький рассказ.       У каждой медали есть тёмная сторона и за безупречными поклонами и вежливыми улыбками, скрывается жестокая социальная экосистема, где корейские, допустим, подростки каждый день ведут войну и начинается она прямо в школьных коридорах — в Корее это система. Там есть своя иерархия, своя многолетняя история и тысячи жертв, которых до поры до времени никто не считал. В корейском языке для этого есть слово — хакпхок. Школьное насилие. Но это не тот западный буллинг, где один сильный давит на слабого, потому что может. Западная версия — стихийная, а вот корейская — организованная, многоуровневая.       Хакпхок проникает в жизнь настолько глубоко, что многие жертвы, а иногда даже сами участники, долгое время не осознают: происходит что-то ненормальное. И это, наверное, самая страшная его черта. В центре этой машины — неформальная элита класса, которая держит власть не через учителей и оценки, а через страх. Через уважение, выбитое социальным давлением. Это не обязательно самый умный или самый сильный — если твои родители имеют богатство, то закон простит всё.       Стать изгоем в этой системе можно за что угодно: за внешность, за акцент, за слишком хорошую или слишком плохую учёбу, за то, что ты ответил учителю не так, как от тебя ожидали одноклассники, за то, что однажды не засмеялся над шуткой. Иногда достаточно просто быть не таким, выбиваться из образа, нарушая норму. Корейское общество десятилетиями строилось на идее этнической однородности. «Мы один народ» — не патриотичный слоган, а убеждение, вросшее в культурный код, в манеру говорить, в то, как люди смотрят на чужаков.       Министерство образования Кореи, надо отдать им должное, подошло к вопросу с бюрократической серьёзностью, достойной лучшего применения. Они разработали официальную классификацию хакпхока. Девять уровней ада, расписанных по пунктам, с градациями и примечаниями, как техника безопасности на атомной станции, рабочий инструмент, по которому школьные комиссии определяют тяжесть и выносят наказания, словно судьи из фильмов про роботов, которым плевать на лица, лишь бы циферки сошлись.       Пак усмехнулся — но не той своей обычной, победоносной усмешкой, а какой-то другой, горькой и почти усталой. Он взял бутылку, сделал глоток, поставил обратно и откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. Пак Су Хо был таким славным и тихим мальчиком в младших и средних классах, что учителя ставили его в пример, а бабушки-соседки умилялись, глядя на его аккуратный школьный галстук и вежливый поклон. Но каникулы, как известно, меняют людей. Иногда — до неузнаваемости. Никто бы не подумал, что всего за одно лето, после поездки с родителями в горы, между восьмым и девятым классом, этот тихий ребёнок из семьи, которая едва сводила концы с концами, превратится в школьного монстра во плоти. В ту самую тварь, которую сам ненавидел всем своим детским, искренним сердцем.       Все, кто когда-либо смеялся над его дешёвыми кроссовками, прятал его рюкзак в туалете или выливал на него остатки школьного обеда, получили по заслугам десятикратно. А после — и те, кто просто стоял в стороне и молчал. Старшеклассники, которые отбирали деньги у первогодок, заставляли делать за них домашку и прижигали пальцы зажигалками в мужских туалетах, вдруг обнаружили, что в школьной иерархии появился новый хищник — Пак Су Хо, а точнее — Пак Еджун Джихо. И он делал это с той же методичностью, с какой раньше выводил иероглифы хангыль в тетради. Ожоги на телах жертв складывались в узоры. Социальные сети, только появляющиеся, превращались в поле для психологической войны. Школьные коридоры — в зону патрулирования. Он заставлял детей переводиться в другие школы, а тех, кто отказывался, подкарауливал в тёмных переулках и выбивал всю дурь под крики его верной банды, которая, как и положено прихлебателям, смеялась в нужный момент и делала вид, что всё это — просто игра.       Всё закончилось, когда один парень, которого он довёл до предела, перестал приходить в школу.       — Я был малой и глупый, — продолжал Пак. — А он мне нравился… типа. Вот только я был из тех, кто педиков презирает, а не водит с ними дружбу. В той школе все были как собаки, дерущиеся за бедного кролика.       Он замолчал, провёл пальцем по краю бутылки. Родители того парня работали с утра до ночи, старший брат учился в другом городе, и никто не заметил, как тишина в комнате стала слишком плотной, как перестали звенеть чашки по утрам, как погас свет в окне на втором этаже. А потом вся школа взорвалась новостью — мальчишка наложил на себя руки. Недолго думая, старший брат того бедного парня подкараулил Джихо так же, как Джихо подкарауливал своих жертв, и выбил из него всю дурь — в прямом смысле. Сотрясение, сломанные рёбра, пара вырванных ногтей и несколько недель в больнице, где Су Хо впервые за долгое время вновь почувствовал себя не хищником, а добычей.       Но корейское общество, которое обычно защищает своих, в этот раз поступило иначе. Родители, вместо того, чтобы оберегать своё дитятко, публично отреклись от него. Они приняли все обвинения, подписали все бумаги и сделали вид, что никогда не знали этого человека. Пак Еджун Джихо, имя которого теперь было вычеркнуто из семейной истории, забрал, читается-как-украл, приличную часть денег предков, сменил имя на Пак Су Хо, выпустился из школы и в тот же год собрал свои паршивые пожитки и исчез.       Уехал в страну, где никто не знал его лица, где корейская школьная иерархия не имела значения, где он мог начать с нуля, притворяясь тем, кем никогда не был. За все семь с хвостиком лет их дружбы даже Сато Гайко не знала правды. Потому что он никогда не говорил. И никогда не собирался.       Почему Су Хо защищает Сато? Люди ведь меняются? Скорее, вырастают.       Вырос ли Пак Еджун Джихо? А кто знает этого человека? Все знают только Пак Су Хо.       Нанами смотрел на него, чувствуя, как внутри тяжелеет осуждением. А в соседней комнате, на кровати, лежала Сато неподвижно, глядя в потолок. Уснуть она чисто физически не могла, пока в закрытом пространстве с ней находился кто-то другой, ибо технику свою во время сна она контролировать не может. И пусть в Су Хо та уверена — у него самый обычный для человека уровень проклятой энергии, и он за семь лет нахождения рука об руку её еще не сдал тому же Гакуганджи, значит, не маг. А вот Нанами-сан… Не могла даже проверить, не попавшись — если Гайко сейчас отключит своё «Пустотелое тело», то окажись Кенто магом, он сразу почувствует небольшой всплеск из ниоткуда, и всё поймет. Не почувствует — пронесет. Но делать это было опасненько, поэтому стоило проверить эту теорию в офисе, в кучке других людей. Сато зевнула — главное не забыть.       — Что же, это многое объясняет, — Нанами глубоко выдохнул, проводя ладонью по лицу. — Славно, что у тебя есть совесть и чувство вины.       — Многое, но не всё, — ответил Пак, и в голосе снова появилась лёгкая, почти наглая нотка. — Но может быть, в следующий раз. Если ты ещё захочешь прийти и посмотреть на полуголую Сато.       — Су Хо. Нет у тебя совести.       Глухой смешок сотряс плечи корейца. Пак лишь отмахнулся, глянув на экран телефона:       — Таксишка приехала. Я тебя провожу.       Пак проследовал с Нанами до выхода из жилого комплекса, удостоив охранника снисходительным кивком, и терпеливо дождался, пока коллега устроится в такси, после чего зафиксировал прощание взмахом руки. Его взгляд провожал жёлтые огни автомобиля, постепенно тающие во мраке улицы, и в груди, где прежде обитала лишь привычная, комфортная пустота, начало зарождаться тихое, почти неуловимое подобие надежды — быть может, не всё ещё потеряно. Такси скрылось за поворотом, и Пак, издав вздох, поднялся обратно, закрыв за собой дверь и отгородившись от ночного города.       Пройдя в спальню, Су Хо предполагал, что увидит. Сато сидела на кровати, поджав ноги, и совершала ритмичные, почти механические похлопывания ладонями по голове — очевидный акт саморегуляции, позволяющий ей справляться с напряжением ожидания. Смотря на него с тем же отсутствующим выражением, с каким обычно разглядывала отчёты, которые трижды перепроверила, Гайко ждала.       — Чего ты не спишь?       — Я не могу уснуть в присутствии малознакомых людей. Ты же знаешь.       Пак молчал, чувствуя, как внутри него опять появляется то самое, липучее, томительное чувство. Он всё же подозревал, что Гайко его услышит, но внутри надеялся, что виски ту усыпил.       — Почему ты мне не сказал? Я думала, что наши дружеские отношения подразумевают делиться всем.       Подойдя к кровати, Су Хо упал рядом, глядя в потолок, на котором играли тени от уличных фонарей.       — Перед тобой стыдно, — на секунду замялся. — Тебя же… ну, ты рассказывала, что травили. В школе. Вот и стыдно.       — Ну, — протянула Гайко, накрывшись одеялом, — это хорошо, что тебе стыдно. Значит, что-то в твоей башке всё-таки щёлкнуло. Я удивлена.       — Ой, иди ты, — ответил Пак, переворачиваясь на бок, двигаясь к ней и обнял за плечи, уткнулся носом в макушку. — Ты правда не обижаешься?       — Фу, Су Хо, — Сато дёрнула плечом. — Ты же знаешь, как я не люблю спать в обнимку.       — Ага-а-а-а.       — Ты мне сиськи передавливаешь.       — Твоя вина, что такие отрастила, — фыркнул в ответ. — Я тебя видел и сравшей, и ссавшей, и рыгавшей, и голой, и не очень, в истериках и припадках. Че мне твои сиськи? Не помеха.       — Нанами уехал?       — Точно и бесповоротно, — ответил Пак, не разжимая объятий. — Что, скучаешь уже?       Сато молчала. В тишине спальни, где тусклый свет уличных фонарей рисовал на стенах причудливые тени, это молчание длилось ровно столько, сколько требуется, чтобы переварить информацию и выдать ответ, который устроил бы всех.       — М-м-м-м, — протянула Сато, — нет.       — Ты ему симпатизируешь, — заговорщицки зашептал Су Хо, прищурившись скорее чисто для себя. — А он тебе?       — Он слушает о тюленях, — ответила та, кивнув. — И недавно я переключилась на моржей и морских котиков. Кажется, он не против. Даже задавал уточняющие вопросы.       Пак закатил глаза так выразительно, что это было заметно даже при тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы.       — На сколько процентов это показатель того, что он тебе нравится?       — На процентов… — Сато проводила сложные вычисления в уме, — тридцать.       — Боже, какие у тебя низкие запросы, — вздохнул Су Хо, качая головой. — Если так считать, то каждый второй мужик в офисе набирает как минимум двадцать, просто потому что он не пытается тебя зажать в подсобке после пятничного номикая.       — Остальные обычно не дотягивают до десяти.       — О господи, серьёзно? — Пак приподнялся на локте, заглядывая девушке в глаза. — А тот? Как его? Ну, тот, который у тебя был в старшей школе, вроде?       Сато перевела взгляд, и в её глазах промелькнуло нечто новое — не смущение, а скорее отголосок воспоминания, которое она редко позволяла себе извлекать на поверхность.       — Сёдзи Эндо, — на вкус имя отозвалось стареньким фото на полароид, давно забытом в коробке с подростковыми воспоминаниями.       — Ну и чо? — Пак поднял бровь, ожидая ответа. — У него не было тридцати процентов?       Сато смотрела в потолок, и на лице мелькнуло что-то свежее — что можно было принять за лёгкую, почти незаметную тоску.       — У него были все шестьдесят, — сказала она тихо, и отвернулась.

***

      Нанами рухнул на кровать, даже не соизволив раздеться, и уставился в потолок, где тени машин, проносящихся за окном, время от времени выписывали мимолётные па. Сон не шёл. В голове всё ещё крутился спор — голос, ровный и уверенный, как диктор в документальном фильме, который объясняет, почему земля круглая, а люди — дураки.       Он перекатился на бок и с силой стиснул подушку, тщетно взывая к собственному мозгу с требованием прекратить мыслительную активность. Не вышло. Теперь, когда он наконец оказался в полной изоляции, и окружающая тишина перестала казаться чужеродной, мысли начали конденсироваться в нечто более осязаемое. Весь вечер был занят — спорами, пивом, чужими голосами. Не оставалось ни единой свободной секунды, чтобы просто остановиться и предаться, казалось бы, не нужной рефлексии. И ведь Сато, по сути, была совершенно права. И ещё это странное, неотступное чувство. Он отдавал себе отчёт, что сегодня его взгляд обращался к ней с частотой, явно превышающей допустимую. Руки, переносившие солёные огурцы из одного бургера в другой; пальцы, скользившие по ткани колгот на бёдрах. Нанами ловил себя на том, что вновь переживает момент, когда Сато смотрела на него в переулке у идзакаи, когда он солгал про машину. И как Сато поправляла его рубашку в метро.       «Ты сам себе сказал, что не будешь тащить это за собой в квартиру», — напомнил Кенто себе. И сам же нарушил собственное правило.       Садясь на кровати, Нанами провёл ладонью по лицу и, не дожидаясь, пока совесть начнёт читать ему лекции, потянулся к ноутбуку, что лежал на рабочем столе. Крышка открылась с тихим щелчком, экран осветил комнату холодным голубоватым светом. Потянув за и так ослабленный галстук, удушливая петля корпоративной жизни покинула его шею, а саркофаг из белой, уже помятой рубашки, начал потихоньку сползать.       Открыв браузер, мужчина в расстегнутой рабочей рубашке замер на секунду, и ввёл в поисковую строку всего одну фразу: расстройство аутистического спектра. Всё, что ему нужно, — это быть осознанным в своём выборе и ответственным за свои действия. И знать, конечно же, с кем тот имеет дело. И перестать додумывать. И… И… И…