Глава 9. Пейдж

      После шоу талантов и закрепления себя в роли фронтмена, жизнь Эдди Мансона на какое-то время обрела равновесие. В репертуаре юной группы уже имелось около семи собственных песен, рассказывающих эпические истории — пусть пока только для друзей и близких родственников, посещавших их репетиционную базу. Corroded Coffin медленно, но верно становились чем-то большим, чем просто кучкой аутсайдеров из трейлерного парка. Но обычная жизнь не стояла на месте. Приближался выпускной год.       Эдди Мансон: В шестнадцать лет я решил взрослеть. Я и раньше перебивался подработками вроде мытья тачек и стрижки газонов, но мне хотелось чего-нибудь стабильного, чтобы накопить на нормальный усилитель Marshall и — в порядке немыслимого — записать профессиональное демо. В октябре Дуги рассказал мне, что его мама слышала, мол, в The Hideout, баре на окраине Хоукинса, нужен уборщик. Платить обещали сущие гроши, зато наличие сцены сошло за примирительный бонус. Да, настоящая, пусть и крошечная, сцена, где мы могли бы выступать и может даже получать за это чаевые — это же находка, мать твою! Так что я немедленно рванул туда.       До чего ж я скучаю по The Hideout, Нэнси! До чего это была колоритная дыра! Владелица заведения, Бев, была очень маленькой и очень суровой теткой лет шестидесяти. Меня всегда немного пугал ее кислотно-розовый начес на голове. Она ходила по бару всегда с сигаретой в зубах и говорила со всеми голосом сержанта морской пехоты (и используя ту же лексику). Бев держала The Hideout еще со времен молодости Уэйна и, по слухам, его бывшего владельца — своего мужа — она замочила и прикопала на заднем дворе бара. Как ты можешь угадать, никто, включая меня, не решался проверять, правда ли это (Смеется).       В общем, когда я пришел наниматься, а она оглядела меня с ног до головы таким презрительным взглядом, словно я тут ей воздух порчу, и крякнула:       — Тебе чего, малыш?       — Я по поводу работы, — я не сдрейфил перед ней. — Вам же требуется уборщик, верно?       — М-м… — она медленно осмотрела меня. — Как зовут?       — Мансон. Эдди Мансон.       — Мансон… Что-то знакомое.       — Уэйн Мансон мой дядя.       — А, мальчишка Уэйна? Вот оно что, — ее взгляд смягчился; Уэйна многие знали добрым словом. — Сколько тебе лет?       — Шестнадцать, — смело улыбнулся я. В Хоукинсе подростки рано выходили на работу, так что мой возраст никого бы не смутил и в более приличном заведении.       Бев хмыкнула, выпустив дым из носа, — один в один дракониха — и отчеканила:       — Четыре дня в неделю. Мыть полы и туалеты, вытирать столы, выносить мусор. Никакой выпивки пока работаешь, никаких девок в подсобке. За переработки процентов не даю, если что сломаешь — вычту из зарплаты. Вопросы?       — Ноль, мэм! То есть… Всего один!       — Ну.       — В общем, у меня есть группа…       Я болтал ей о том что мы играем, какие мы великолепные и какие толпы поклонников мы собираем (нихрена), но Бев было начхать на все это. Она лишь отмахнулась:       — По средам у нас пусто, вот тогда и можешь приводить свою банду. Но если кто пожалуется — вылетишь вместе со своими дружками пинком под задницу.       Так я получил первую настоящую работу, а группа — постоянную сцену. На ней почти негде было развернуться, пахло пивом и въевшимся в доски жиром, да и за шоу нам едва ли платили… Но, черт подери, для нас это была арена Live Aid!       Ронни Экер: Скажу сразу — The Hideout был дырой. Вот просто дырой, как есть! Стены из темного дерева липли к коже из-за отслоившегося клея, над стойкой жутко качалась голая лампочка, которая то и дело моргала. Из туалета несло так, что глаза слезились, а добавлялось к этому омбре целая туча алкогольных паров. Эдди, помню, уверял нас в первый вечер, что у этого места «металлическая душа». Что ж, не знаю как насчет души, но душок там точно был отменный! (Фыркает)       Дуги Драмм: Сцена была крошечной и скрипучей, а из света — всего пара прожекторов, которые моргали когда ты ускорял шаг по сцене. Приходилось настраиваться чуть ли не по часу, да и таскать туда инструменты было тяжело… Но для начала? С перспективой подзаработать на кино и комиксы? Это было супер! Правду тебе говорю!       Эдди Мансон: Бев лукавила — совсем пусто по средам не бывало, но на наше первое выступление все равно пришло всего лишь три дальнобойщика, и большую часть времени они просто пили и клали на нашу группу хрен (Смеется). Мы обычно играли для них каверы Стоунс, Aerosmith, Scorpions и AC/DC. В основном… Да, нас обычно слушало не больше десяти пьяниц. Но мы не отчаивались. Все равно чертовски собой гордились и обрабатывали всех этих ребят, как со сцены Мэдисон-сквер-гарден!       Бев мне как-то сказала после очередного такого шоу:       — Неплохо двигаешься, малыш. Продолжайте в том же духе.       С ее стороны это было лучшей похвалой из возможных. И я продолжал.       Ронни Экер: На Рождество Уэйн пригнал к трейлеру старый фургон, выкупленный у друга с завода, и подарил его Эдди. Теперь вместо того, чтобы гонять на велике с помойки или таскать ключи от машины дяди, он водил собственную машину, чем чертовски гордился. Фургончик, к слову, был замечательный, этот кособокий и серьезный сине-белый «Chevrolet G20»; Эдди и Уэйн привели его в чувство и покрасили, так что он получился совсем чудесным. Эдди позже еще вынул старые сиденья и все там обложил пледами, постерами и прочими безделушками для уюта. Стало гораздо проще ездить с аппаратурой на работу, да вообще куда-нибудь прокатиться втроем!       Эдди Мансон: (Стонет) Господи Иисусе, я скучаю по моему фургону каждый день. Сегодня я вожу отличную дорогую тачку «Джип Гранд» и могу позволить себе любую другую, но тот фургон… он был моим космическим кораблем в этой вселенной размером с Хоукинс. Мы гоняли на нем на концерты, на вечеринки в соседнем городе. Мы любили завалиться назад и курить травку с Ронни где-нибудь у обрыва. А сколько штрафов от шерифа я получил, гоняя на нем по улицам! (Смеется) Чувак, я скучаю по тем дням. Только благодаря этому фургону я смог выехать куда-то за пределы Хоукинса впервые за многие годы. Я пока не мог уезжать надолго из-за школы и Уэйна, но хотя бы на несколько часов мог пересекать черту Хоукинса, и это было… как покинуть аномальную зону. Знаешь, как опьяняли меня эти глотки свободы каждый раз? Мне хотелось еще и еще. Мы побывали в куче клевых мест, типа небольших фестивалей, накупили себе там уйму кассет, значков и нашивок, они продавались в палатках с мерчем… А в Индианаполисе, в одном из музыкальных магазинах, я увидел ее — мою малышку Warlock!       Она была красной, с острыми, как бритва, углами, и потрясающим рычащим звуком, точь-в-точь как описывали в журналах. Клянусь, как только она легла мне в руки и я сыграл первые пару аккордов, она тотчас замурлыкала всеми своими струнами, как пантера. Я не задумываясь спустил все свои деньги на нее и комбоусилитель для нее, и она стала моей первой электрогитарой. Благодаря Warlock я мог спокойно перейти на атаку, то есть более мощный скоростной звук, и виртуозничать по полной. Из всех гитар, с которыми я выступаю по сей день, она — моя главная фаворитка. Она прошла со мной все взлеты и падения, буквально, — как раз играя на ней я часто грохался со сцены под «этим» делом! (Смеется) Обожаю брать ее в турне.       Дуги Драмм: Мне неплохо удавалось балансировать между группой, работой красильщиком заборов и учебой. Я тот еще раздолбай, это я тебе прямо скажу. Но C+ я получал стабильно! Да еще своими деньгами обзавелся. Хорошо жил, в общем.       Ронни Экер: Я тоже подрабатывала няней и училась. Чертовски хорошо училась, скромничать не буду. Учителя уважали меня за старания, хоть и не всегда понимали мой стиль. Я метила в хороший колледж. Очевидно, без отличных оценок я бы не обошлась, поскольку у бабули попросту не было денег платить за мое высшее образование… Так что за свои A и B я, что называется, рвала жилы.       Эдди Мансон: Оценки я более-менее выправил, хотя к результатам начальной школы так никогда и не вернулся. Но Уэйна обрадовало, что я выполнил обещание. Я сумел продержаться предпоследний год, а в декабре 1983-го я задумался о клубе.       Ронни Экер: Эдди грезил о собственном школьном D&D-клубе с тех пор как мы начали тусоваться с ребятами по подвалам. Он понимал, что это маловероятная перспектива, учитывая сатанинскую истерию в стране, но не собирался сдаваться без боя. Я тоже считала, что идея дельная: дать островок спокойствия изгоям в старшей школе Хоукинса. И вот, во время репетиции в гараже, мы вместе с Дуги подсказали ему план.       Дуги Драмм: Я сказал ему, пока мы сидели на перерыве и курили:       — Если ты хочешь открыть клуб, тебе нужен учитель, который за тебя подпишется.       — И хорошая легенда, — поддакнула Ронни.       — Да-да, не говори что это клуб по Dungeons & Dragons. Скажи что, не знаю, что это кружок по истории! Или по социологии, или по радиостроению, да хоть по балету! Короче, просто что-нибудь правдоподобное, чтобы директор не докопался.       — И кто за меня подпишется? Большая часть учителей в Хоукинсе от фамилии Мансон шарахается, как вурдалак от чеснока, — сказал Эдди.       Он не лукавил. Мы задумались, а через пару минут Ронни щелкнула пальцами:       — Мистер Корнуэлл!       — Историк? — нахмурился Эдди.       — Да! Помнишь, он однажды задержался после уроков и заметил, как мы с тобой в коридоре обсуждали карту для кампании? Он сказал типа: «Интересная тактическая задача, но поработайте над логистикой».       — Он даже не понял, о чем шла речь.       — Но он увидел записи! И ничего об этом не сказал!       — Я не уверен…       — Попробовать можно. Олли Корнуэлл классный парень. Я в его классе, — кивнул я. Ронни сказала:       — Предлагаю пойти к нему и попросить вписаться за наш клуб, э-э…       — Hellfire, — ухмыльнулся Эдди и щелкнул зажигалкой. — Как в песне Артура Брауна. И да буду я Бог его!       Мы с Ронни переглянулись и одновременно закатили глаза из-за нашего скромника.       Эдди Мансон: Я отправился к Корнуэллу на следующий же день. Вернулся сияющий, как начищенный пятак! Олли не только согласился курировать Hellfire, но и поведал мне по секрету, что сам с удовольствием бы посмотрел, как эта D&D работает — под обещание, что мы будем вести себя прилично и не подставлять его. «Только, — предупредил он, — не называйте это при директоре игрой. Если что, вы кружок по моделированию и стратегическому планированию».       — Да я рожден для моделирования и стратегии, сэр! — заулыбался я. По сути-то оно так и было! Ронни помогла мне собрать подписи, а потом я пошел к директору.       Клянусь Богом, мне хотелось расцеловать это парня после того, как я вышел от Хиггинса с подписанным разрешением! Оказывается, не все учителя в школе были предвзятыми мудаками, а?       Дуги Драмм: Увы, свободных кабинетов больше не было, но мистер Корнуэлл подговорил заведующую драмкружка Кэролайн и наш Hellfire в итоге пристроили в комнату для реквизита. Матерь божья, как там было тесно! Мы оттуда с трудом все выскребли, но, все равно, после каждого ваншота в том месте я возвращался домой, на 90% состоящим из пыли (Смеется).       Эдди Мансон: Первыми членами Hellfire Club были я, Ронни, Дуги и братья, с которыми мы раньше пару раз играли, — Джордж и Джош Смиты, тихие скромняги, но превращавшиеся в абсолютных зверей во время игры. Ясен хрен, я хотел больше игроков, но в то же время я понимал, что большое количество участников — риск попасться Хиггинсу. Поэтому мы чувствовали себя настоящим тайным правительством, собираясь своей крошечной партией после уроков в четверг; освещенные желтоватым свечением единственного прожектора, окруженные кривыми острыми картонками в форме деревьев, чучелом вороны и валунами из папье-маше; рассевшись по периметру стола с расстеленной на нем картой и нашими самодельными фигурками… что за атмосфера! Чуть позже я еще наделал всем одинаковых футболок с демонической рогатой головой и летающими с обеих ее сторон дайсами… Мы надевали их на игры и походили на настоящий гребаный Суд Сов!       Я всегда приходил первым, поскольку был президентом и Мастером. Я приносил колу, свою ширму Мастера, зажигал свечи для атмосферы и раскладывал карту и фигурки, которых вырезал и красил полночи накануне. Остальные подваливали позже, кто-нибудь обязательно притаскивал закуски… Мы садились и сразу начинали. В такие моменты вся эта внешняя хрень типа школы и ублюдков, что ненавидели нас, разом таяла в тумане; я будто шептал заклинание, после которого вместо скучной каморки драмкружка мы оказывались в другом мире. Мы попадали к берегам Астрального Моря, или в Глубоководье, или к руинам замка, где на каждом углу поджидала смерть. Мы становились чемпионами. Я вспоминал все, о чем прочел в книгах, и старался словами воссоздать максимально детализированную обстановку, не теряя при этом атмосферу мира. К счастью, помещение и декорации во многом делали работу за меня (Улыбается).       Я делал все, чтобы они забыли, где находятся. Я знал, насколько им нужно забыть обо всем рутинном в те моменты.       — Вы погружаетесь в подземелье, не выпадая из отряда. Чувствуете вонь гниющей плоти и старой кожи, что въедаются в каждую пору. Где-то размеренно капает вода — кап, кап, кап. Эхо ваших шагов разносится по коридору, и вы не знаете, слышит ли вас кто-нибудь еще… Вдалеке — вш-ш! — пробегает маленькая стайка саблезубых крыс…       Я мог быть самым ненавистным ублюдком на свете, а мог быть нежной поющей девой, которую команда должна была спасти. Я был и ветром, и лесом, даже гребаным камнем, если требовалось! Менял голос для каждого NPC, — то вел кампанию шипяще и надменно, то рычал за каких-нибудь орков так, что у ребят вибрировало в груди. Я вскакивал с места, размахивал руками, падал на стул, изображая смертельно раненого героя, я неистовствовал и успокаивался, как штиль. И, Нэнси, клянусь тебе, — я видел по их блестящим глазам, — они верили каждой моей клоунаде. Внимали каждому моему вздоху, потому что нуждались в нем слишком долго. Они верили, что благодаря мне той паршивой несправедливой реальности не существовало в стенах Hellfire Club; я не позволял ей туда проникать.       Это было наше королевство уродов. Хотя бы на несколько часов в неделю.       Дуги Драмм: То, как себя ведет Эдди на сцене, похоже на его поведение в образе гейм-мастера. Он прекрасно адаптируется, смекаешь? Мужик полностью заполняет собой пространство и как бы приглашает тебя; если кто-то заскучает, он немедленно выкинет какое-нибудь внезапное дерьмо или подбросит вам моральную дилемму, включая вас в событие по максимуму. Если кто-то хочет иначе, как-то закрутить сюжет по своему, Эдди тотчас дает ему минуту славы. Ронни любила тактические задачки, я — неожиданные повороты, а Смиты — кровавые мясорубки. Эдди жонглировал всем этим как гребаный циркач, и каждый уходил с ощущением, что это была его личная история.       Смекаешь? Это… Это дар от бога, вот что я тебе скажу. С таким либо рождаются, либо нет.       Ронни Экер: Играть в клубе было чертовски весело. Мы могли находиться там часами и забывать даже сходить в туалет. Потом вечно толпились у закрытого туалета и бесили уборщицу (Смеется). Эдди писал длинные кампании, которые могли длиться месяцами, и всегда заканчивал на самом интересном месте, заставляя нас изнемогать без продолжения. Причем он никому не подсказывал раньше времени, даже мне! Никто не мог предугадать, что он придумает для нас дальше. Это было здорово.       Эдди Мансон: Помню, как к нам на ваншот внезапно пришел мистер Корнуэлл (Смеется). Якобы всего лишь проверить, точно ли мы занимаемся приличными вещами. Но я-то видел его глаза, которые горели как у всех, кто хоть раз попробовал себя в D&D. Это меня прям позабавило, ведь он был преподавателем, годящимся нам в отцы! Я, недолго думая, всучил ему лист персонажа и сказал: «Будете полуэльфом-жрецом. Лечите этих болванов и молитесь, чтобы дракон вас не сожрал». И будь я проклят, Уилер он играл! Так вошел в роль, что к концу сессии весь вспотел от напряжения и загубил своего персонажа в схватке с ордой гоблинов. Мы все лежали под столом от смеха, когда он сдерживался, чтобы не выругаться, бросив тройку на здоровье.       Когда сессия закончилась, он вытер пот со лба и сказал мне, что я отличный актер, но «эта игра не для слабонервных, стоит признать». «Я вас предупреждал, сэр! Я не виноват!»       Да уж… (Улыбается с едва уловимой печалью) Он поддерживал нас. Насколько это было возможно.

***

      Чикаго встречает меня дождем и пробкой на пути до отеля. Пройдя регистрацию, я прошу администратора забронировать столик в ресторане на первом этаже, откуда открывается замечательный вид. Я прошу посадить нас возле окна — так мне будет лучше виден плачущий город. Как говорил мой первый редактор: «Чтобы понять человека, нужно сначала понять, куда он смотрит».       Пейдж Уорнер смотрит на озеро Мичиган, сев напротив меня и закуривая сигарету. Ей около тридцати двух; ухоженная, в красном брючном костюме, с аккуратной стрижкой-боб — мало общего с дерзкой стажеркой в потертой кожаной куртке, которую я видела на старых фото из архивов CMG. Над водой зависла белая шапка тумана; я наблюдаю за тем, как сизый дым такой же легкой мглой кружится в ее темных кудрявых волосах. В свете ресторанных ламп они отливают насыщенной раскаленной медью.       Она согласилась на встречу не сразу — ее колебания я услышала по паузе, что повисла в трубке после того, как я произнесла имя Эдди Мансона. Этой паузы мне было достаточно, чтобы понять: она помнит. Я надеялась, что она поделится нахлынувшими воспоминаниями со мной.       Я вижу, что мои надежды оправдались.       Она заказала черный кофе и, прежде чем я успела задать первый вопрос, сказала:       Пейдж Уорнер: Только не думай, что я здесь ради мести. Я не хочу никому мстить.       Я уверяю ее, что не жажду скандала. По крайней мере, если она сама не поставит его между нами и любезно приоткроет крышку.       Выяснилось, что Пейдж Уорнер не из тех, кто прячет очевидные вещи.       Пейдж Уорнер: Не ожидала, что кому-либо захочется обсудить со мной это. Я сама долго не вспоминала об этом, ну, насколько это было возможно с 1986-го, когда группа начала прорываться на музыкальный Олимп. Однако я старалась максимально отгородиться от этого. Может быть от страха, или стыда, или… Не знаю. Это было запутанной и неловкой историей. Но она была, и, кажется, настал черед прекратить бежать от нее сломя голову.       Итак… Да, это правда. Это я нашла его первой и принесла его песни Лоре Каннингем на стол.

***

      Эдди Мансон: Наступил 1984-й год, а с ним мое восемнадцатилетие.             Последний год в школе, долгожданная финишная прямая — аллелуя, черт побери! Хоукинс уже сидел у меня в печенках, и я рисовал вполне четкие картины своего будущего; в колледж идти не планировал — да и кто бы меня взял? — поэтому сконцентрировался на реальной цели: я Обязан, с большой буквы «о», покинуть этот город едва чернила высохнут на дипломе! Я не желал оставаться там ни на день позже и вовсю копил на отъезд, чтобы на что-то жить первые дни в — Индианаполисе? Чикаго? Лос-Анджелесе? Честно говоря, я просто собирался ткнуть пальцем на карту и гнать фургон подальше от Хоукинса, пока не закончится бензин, а уже на месте импровизировать — что я исключительно обожаю (Усмехается).       Планы у меня были по меньшей мере грандиозные. Мы с Ронни и Дуги уже всерьез обсуждали как нам записать демо в настоящей студии, а не на раздолбанный магнитофон в гараже. Я писал песни как ни в себя и откладывал каждый цент с работы в The Hideout, который не уходил на бензин и струны. Уэйн, видя мое усердие, однажды молча пододвинул ко мне конверт с парой купюр, но, хотя я их благодарно принял, взял с дяди слово довериться мне в этом вопросе.       Я смерть как хотел собрать эти деньги самостоятельно — и вполне верил, что у меня это получится. Ребята тоже зажглись этой идеей, хотя по Ронни было видно, что она не торопилась ставить все на внезапный переезд. Тем не менее, нас она не бросала, и я уверился, что выберемся мы из Хоукинса, так или иначе, но втроем.       Hellfire Club процветал. Ронни и я нарисовали и расклеили по школе объявления с приглашением, так что к весне у нас собралась порядочная команда из десяти человек. Нас все еще гнобили в школе, но зато мы нашли своих людей, с кем собирались каждый четверг, чтобы оттянуться. Я вел кампанию «Падение Огненного Покрова», которая, не буду скромничать, по всеобщему вердикту стала моим магнум опусом. Я чувствовал себя на коне! Жизнь налаживалась во всем… Ну, почти во всем. Оценки по-прежнему хромали. Не пойму как, но как-то я выкручивался, — в основном с помощью списывания у Ронни (Улыбается). Уэйн ворчал, но уже не так сурово; кажется, он тоже поверил, что я выплыву. О, и я вновь отрастил себе волосы! Для всех это было также очень хорошей новостью, потому что под ноль я выглядел, блять, отвратительно (Смеется).       Четыре дня в неделю я топал после школы на работу в The Hideout, где драил полы и столы как гребаная Золушка, а по вечерам там же мы играли музыку. Я добавил в сет к старым каверам наш новый материал, который мы репетировали заранее, и проверял, где что подправить до того, как мы запишем демо. Точно помню, что мы регулярно исполняли Mindflyer и Simple Way to Be. Помимо привычной пары залитых дальнобойщиков к нашим постоянным слушателям прибавились старина Матео из Форест Хилз, который когда-то орал на нас за шум, ребята из Hellfire, иногда люди, приезжие на отдых или в гости к родным. Не тридцать тысяч на Live Aid, но мне хватало. Я выходил на сцену и кайфовал от того, что мы делаем, играл и пел, как чокнутый, и, знаешь, Нэнси, это работало. Я тогда усвоил, что неважно, насколько крошечная у тебя аудитория, — всегда выступай так, будто перед тобой ревущий стадион. Так, будто каждое твое шоу — последнее, что ты сделаешь в своей сраной жизни.       Как оказалось, мой подход сработал. Даже слишком хорошо.       Пейдж Уорнер: В CMG я попала в марте, по объявлению. Лора Каннингем только начинала расширять сеть скаутов, и я была одной из тех, кого она взяла на пробу. Молодая амбициозная провинциалка, приехавшая в Нью-Йорк как только окончила школу, и готовая на все, лишь бы доказать, что я чего-то стою, я работала в клубах и искала место, где могу проявить свой менеджерский талант. Я с детства была убеждена, что могу неплохо организовывать людей. Музыка была моим билетом в мир, о котором я читала в журналах; я следила за индустрией и зачитывалась статьями Боба Ньюби о Лоре Каннингем, изучала ее историю. «Снежная королева шоу-бизнеса», британка из разрушенных войной доков, самостоятельно выбравшаяся из бедности в американский истеблишмент, а теперь создающая из забытых нищих артистов суперзвезд в переливающихся небоскребах Манхэттена! Любую молодую женщину, жаждущую сделать себе имя в насквозь патриархальном бизнесе, это бы вдохновило. Надо ли повторять, как сильно я желала быть похожей на госпожу Каннингем?       Разумеется, едва компания объявила о наборе скаутов, я незамедлительно отправила туда письмо с предложением своей кандидатуры. Не помню как и почему, но примерно через месяц мне ответили: «Приезжайте. Посмотрим, на что вы способны». Я была в шоке. Я была… Ну, просто вне себя от счастья! Такой шанс? Конечно! Я готовилась к интервью целый день, а на следующее утро отправилась в роскошный офис на Лексингтон-авеню, предвкушая, как моя жизнь изменится навсегда.       Собеседование проходило не с самой Лорой, а с ее секретаршей, мисс Айвз. Мы сидели в приемной с тем большим панно и она задавала вопросы — вернее сказать, швыряла их в меня как сюрикены. «Откуда вы? Что вы знаете о музыкальном бизнесе? Какой образ артиста вы считаете коммерчески перспективным?» Раз, два, три! Я отвечала, стараясь не сбиться и не показать, как дрожат колени. В конце собеседования она удалилась на несколько минут в главный кабинет, а вернувшись, сообщила:       — Госпожа Каннингем вас ожидает. Пройдемте за мной.       Я чуть не поседела, пока шла по коридору вдоль трофеев, оставшихся от артистов CMG! (Улыбается) Когда я вошла в ее просторный красивый кабинет, с авторскими картинами на стенах и сверкающей чистотой лакированной мебелью, я раскрыла рот от изумления. Подумала: «Боже, это место словно из каталога! Как бы мне хотелось работать в таком же!» А потом я увидела саму госпожу Каннингем.       Я помню, как она сидела за столом в сером приталенном костюме, с уложенными светлыми волосами, просматривала какие-то бумаги, и даже не подняла глаз, когда заговорила со мной.       — Пейдж Уорнер. Индиана, Хоукинс. Далековато вас занесло.       — Я решила, что Хоукинс слишком мал для моих целей, мэм, — ломко хихикнула я. Лора промычала и, полистав бумаги, отбила на одном дыхании:       — Хорошо. Мне нужны люди, которые знают провинциальную сцену. У вас месяц испытательного срока, я дам вам контакты нескольких промоутеров в регионе, бланки для отчетов и бюджет на дорогу. Если найдете что-то стоящее и принесете мне готовое досье плюс запись — получите работу в компании. Если нет — я даже не вспомню вашего имени. Номер для регулярных отчетов оставите мисс Айвз, и еще возьмите у нее визитки для артистов. Вопросы?       Я опешила от такой артиллерии и пискнула:       — Нет, мэм. Все п-понятно.       — Отлично. Можете идти. Желаю удачи, мисс Уорнер.       Я прошептала благодарность, но Лора в секунду потеряла ко мне интерес и продолжила копаться в бумагах. Я вышла, как сейчас помню, с трясущимися как у алкоголика руками. Никогда ни от кого не чувствовала такой… ледяной уверенности.       Вся встреча заняла минуты три, но я запомнила каждую секунду и тот безапелляционный железный подход Лоры. Он напугал меня, но в то же время безумно вдохновил. Лора Каннингем позволила мне пройти стажировку! Это же был шанс, который дается один раз на миллион! И я вцепилась в него зубами.       В Хоукинс меня занесло вскоре после начала стажировки, весной 84-го. Он был одним из городов в списке Лоры, но, вообще-то, я совсем не планировала там задерживаться; я рассчитывала просто навестить бабушку на недельку и приступить к работе в другом месте, потому что… рок-звезды? В Хоукинсе? Смешно. Да там никогда не бывало чего-то интереснее фермерских ярмарок на четвертое июля! Я бежала из этого скучного городишки с искрами из-под подошв, а меня все равно затянуло обратно, так что мне совершенно не льстило оставаться тут и ковыряться в стоге сена в надежде на алмаз. И… Господи Иисусе, как иронично то, что именно в тот раз моя крошечная родина умудрился меня удивить как ни один город до или после нее.       В The Hideout я отправилась тем мартовским вечерком только лишь ради дешевой выпивки. Мой карман оттягивал этот чертов список городов, а нутро грыз страх не успеть и упустить все, о чем мечтала. Упустить CMG. Упустить работу с такой акулой, как Лора Каннингем! Я села на ободранный стул у барной стойки и заказала не то виски, не то ром, — что-то, чтобы расслабиться и выкинуть страхи из головы. Краем глаза я заметила какую-то возню на сцене; местная группа готовилась к выступлению…       Эдди Мансон: В ту среду вечером мы с Дуги и Ронни вели себя как обычно. Мы нарядились, загрузили инструменты в мой фургон и погнали в бар. По пути я обсуждал с ними изменения в сет-листе, — хотел, чтобы мы попробовали сегодня сыграть новую песню, которую я написал вместе с Дуги, Fire Shroud. Она родилась после одной из наших кампаний, где партия попала в ловушку в храме огненного культа. Я написал текст от лица жреца, который сам себя приносит в жертву, чтобы спасти остальных, и добавил гитарное соло после последнего припева, когда герой уже падает в огонь. Оно достаточно затянутое, с долгими бендами, которые звучат почти как плач. Мне хотелось, чтобы гитара не просто играла, а умирала вместе с героем. Дуги придумал басовую партию, которая буквально ползла под кожей, а Ронни добавила эти зловещие удары по тарелкам в бридже — будто капли крови падают на каменный пол. Получилась тяжелая контрастная песня с медленным, почти похоронным вступлением, соло в конце, и взрывным припевом. Она потерпела незначительные изменения, но, в общем, дух сохранился в его первозданном трагическом виде.       Короче, приехали к бару, Бев заплатила мне за сегодняшнюю смену и угостила виски. Я разогрел им горло и отправился помогать ребятам выгружать инструменты и все настраивать. Затем перебирал пальцами по грифу, чтобы размяться. Ронни в это время сидела за установкой и протирала тарелки. Рутина, ничего странного. Тут ко мне подошел Дуги, пихнул меня и прошептал:       — Пст, чувак, смотри. Там, у бара.       Я оглянулся туда, куда он сказал. За барной стойкой сидела… (Эдди хмыкает, делает паузу) За барной стойкой сидела девушка. Примерно нашего возраста, может чуть постарше, но явно не из нашей школы; я так определенно ее нигде прежде не видел, иначе бы точно запомнил, ибо она была чертовски привлекательной! Густые темные кудри до плеч, переливающиеся на свету медным оттенком; все лицо усыпано крупными рыжими веснушками; губы красные и пухлые, в форме сердечка; кожаная куртка поверх кружевной майки и джинсы — греховно узкие, подчеркивающие офигенную фигурку до последнего офигенного изгиба. В The Hideout сроду не захаживали такие женщины, так что яркий образ незнакомки немедленно приковал все мое внимание.       — Черт подери, — присвистнул я, разглядывая ее. — Это что-то новенькое.       — Наверно, туристка, — шептал Дуги. — Или студентка… Я ее здесь раньше не видел.       — Тоже.       — Твою мать, Эдди, ты только глянь. Вот это ножки!       — Ножки что надо, — согласился я и вытаращился прямо на них.       Послушай, мне было восемнадцать лет, которые я, как любой уважающий себя подросток, проводил в порножурналах и заводился от дуновения ветерка! Если мимо проходила красотка, в 90% случаев я пялился ей вслед!       — Вы о чем там шепчетесь, принцессы? — окатил нас ледяным душем голос Ронни. — У нас саундчек! Тащите жопы на сцену!       Мы с Дуги отшатнулись друг от друга и отвернулись, хихикая, но я успел заметить, как девушка у барной стойки посмотрела на меня в ответ.       Пейдж Уорнер: Эдди… Тогда он, знаешь… он был очень ранимым и внешне, и внутренне. Глядя на него сейчас, позирующего на обложках журналов в образе дерзкого фронтмена, сложно представить его другим, но так оно и было! Эдди встретился мне высоким, худым, в старых джинсах и этой драной жилетке с кучей нашивок, лохматый, словно только что проснулся… Смотря на него ты думал, что этот парень похож на растрепанного, только оперившегося щегла. Но я видела его другим. Я увидела его, когда еще никто понятия не имел, что это за стихия — Эдди Мансон!       Помнится, я сижу, цежу этот дерьмовый виски, а он с другом, Дуги Драммом, о чем-то болтают у сцены и исподтишка бросают на меня взгляды. Конечно, я заметила, как они на меня смотрели. Помню, как меня это развеселило и расстроило одновременно; в Нью-Йорке я уже успела напороться на нескольких мудаков, которых интересовали только мои связи в клубах, а не я сама, так что внимание со стороны кучки тинейджеров? Ну, не самый худший способ поднять даме самооценку пьяным вечером (Усмехается).       Они начали настраиваться. Я смотрела на них поверх стакана и внутренне поежилась: «Господи, сейчас начнут какой-нибудь режущий уши кавер». В Нью-Йорке я постоянно натыкалась на такие группы: парни, которые думают, что три аккорда, обрезанные футболки и громкий ор делают их рок-звездами. Единственное, что отличало этих троих — девушка на барабанах, с жилистыми и явно рабочими руками. В то время девушка в мужском рок-коллективе была смелым ходом. Но я все равно приготовилась скучать.       Эдди Мансон: Красотка в узких джинсах смотрела на нас не отрываясь, чем здорово нервировала меня. Я даже пару раз лажанул на гитаре, пока шел саундчек. Ронни спросила, все ли со мной нормально, я что-то пробубнел… Иисусе, конечно со мной нихрена не было нормально! Ведь, о небеса, впервые в жизни нас пришла послушать не толпа старых пьяниц, а взрослая горячая девчонка (Эдди закатывает глаза и фыркает).       Пейдж Уорнер: Эдди то и дело поглядывал на меня, делая вид, что увлечен гитарой. Я уже откровенно хихикала в стакан. Это было так мило!       Ронни Экер, хихикая: Послушай, я буду говорить прямо и уверена, он подтвердит. Эдди в восемнадцать лет — это хрестоматийный парень-подросток. Просто как будто из шаблонной комедии, честное слово! Ему всю школу не везло с девушками, хотя он был довольно-таки влюбчивым и увивался за несколькими, но никогда не получал большего чем поцелуй, да и тот случился лишь потому, что Николь Бертон из его класса проспорила подружкам. А теперь представь себя на его месте, видящего, что твою группу пришла заценить взрослая, красивая незнакомка… В нем, естественно, тут же включился павлин.       Эдди Мансон: Я не вытерпел, подошел к ребятам и заявил:       — Народ, предлагаю внести небольшие изменения. Начнем с Fire Shroud.       Дуги Драмм: Мы с Ронни переглянулись и я сказал:       — Зачем?       — А почему нет? Это классная… песня. Мы ее отточили.       — Вообще-то нет, — выгнула бровь Ронни.       — Значит, отточим сейчас! Иисусе, не поджимайте хвосты, а?       — Лучше начать с каверов и разогреть публику, а Fire Shroud оставим на финал. Она же, ну, жесткая, — разумно предложил я.       Но этот парень… Бесполезно с ним спорить. Тем более когда на него смотрит симпатичная леди. Смекаешь?       Эдди Мансон, смеясь: Черт подери, я если завожусь, то уперт как осел! Мне просто как в голову щелкнуло, типа: «Мне нужно показать, что мы умеем. Пусть эта девчонка у бара смотрит на меня с открытым ртом». Бедным Ронни и Дуги пришлось начать вечер с абсолютно не подходящей для вступления Fire Shroud — только потому, что я захотел повыпендриваться перед незнакомой девушкой! Господи Иисусе… Типичный чертов Мансон.       Пейдж Уорнер: Эдди шагнул к микрофону и обхватил его рукой с множеством колец на пальцах, приблизив к губам. Гитара низко висела на ремне, почти у самых его бедер. Руки были сильными, вены вздулись, готовясь к игре. Я машинально отметила, что осанка у лид-гитариста неправильная и он сутулится, а еще постоянно постукивает ногой, видимо, от волнения, но, знаешь, ему шла эта… неотесанность. Я имею в виду, она была органичной частью его образа, понимаешь? Он не был хорошо выдрессированной собачкой в цирке. Думаю, он никогда не умел быть прилизанным артистом, даже если пытался. Это просто не то в случае человека, чья сущность буквально соткана из артистизма, — так зачем строить из себя нечто другое?       — Добрый вечер, The Hideout, — низко промурлыкал Эдди, таинственно оглядев полупустой бар. — Мы — Corroded Coffin, и мы рады приветствовать вас на нашем шоу. Сегодня вы станете свидетелями адского пламени. И, возможно, — его голос упал почти до шепота. Он выдержал театральную паузу, а затем улыбнулся — в уголках его глаз появились морщинки, — вы сгорите вместе с нами.       Он ударил по струнам, и барабанщица начала со зловещих ударов по эффект-тарелкам через один-два-три-четыре, которые напоминали звонкое падение капель о камни в пещере: диньг, диньг… Я сразу узнала этот прием, потому что так делали Black Sabbath на альбоме Black Sabbath, создавая музыкальный саспенс, чтобы слушатель почувствовал себя так, будто его ведут на жертвенный алтарь, и я приятно удивилась, поскольку тот альбом один из моих любимых. Потом вступил низкий и очень плотный бас в духе Гизера Батлера, и только потом — лид-гитара. О-очень тяжелая. Эдди играл так, словно вырывал из себя с мясом каждый аккорд.       Я смотрела на его пальцы, длинные, тонкие, в кольцах, — и видела, как они впиваются в струны, будто он пытался задушить гитару. Эдди демонстрировал полную одержимость той музыкой, что он играл, и когда ты следил за его игрой, ты верил в это и погружался в это состояние вместе с ним. И то, как… С каким внутренним перегрузом он выдерживал этот звук… Ну, ты и сама видела его выступления, как он выкладывается на сцене как в последний раз, как он любит навязывать себя зрителю. А тогда в нем-молодом он искрил особенно напористо, точно оголенный нерв, и меня, что называется, примагнитило. Ну и, конечно, не стану скрывать — Эдди в тот момент на сцене показался мне весьма сексуальным.       А затем он запел и я поняла, что он, мягко говоря, вообще не профессиональный вокалист (Смеется). Диапазон у него широченный, но контроля над ним почти никакого не было; он попросту надрывал связки. На высоких нотах Эдди орал и к концу выступления заметно сипел, но, черт возьми, каким-то образом от него это звучало настолько аутентично, что техника отходила на второй план.       Он всегда брал живой эмоцией на контрасте с артистизмом, понимаешь? Как Брюс Дикинсон, как Дио, но оставаясь собой. Эдди выплескивал всего себя на сцене и увлекал тебя рассказанной с надрывом историей. И кажется, тогда при виде его игры у меня промелькнула мысль: а ведь если Лора приоденет их и даст ему педагога по вокалу, через год-два это будет оружие массового поражения.       Только на середине второго припева я заметила, что полностью развернулась к сцене лицом и качала ногой в такт.       Эдди Мансон: Я играл Fire Shroud как в последний раз. Во-первых, мне дико нравилась сама песня, а во-вторых, я увидел, что девушка у бара глядела на меня во все глаза. Более того, она качала ногой в такт! Ей нравилось как мы играем! Потому-то я расстарался вдвойне.       Пейдж Уорнер: Я смотрела на группу и в моей голове одна за другой возникали статьи из Creem и Circus, где говорилось о том, что рифф должен быть простым, но цепляющим, и должен вгрызаться в мозг и не отпускать. Эдди сделал именно это. Его рифф был местами примитивным, но в нем слышалась мрачная закольцованная мелодия, крепко западающая в память. Я безусловно узнала в его игре влияние Sabbath, сырую скорость Iron Maiden, Saxon, кажется, было еще кое-что от Diamond Head и Def Leppard… А текст — чистый темный фэнтези Дио, Боже мой. Вот только Эдди отличался гораздо более густыми, структурированными и целостными описаниями и собственным эпическим и психологическим шармом. Я хочу повторить то что о нем уже неоднократно писали критики и подтвердить: его музыка не представляла собой сборную солянку всего того, что большинство музыкантов-мужчин считали крутым и захватывающим, а образовывала одну картину, четко вырисовывавшуюся в голове.       В середине песни он внезапно отошел от микрофона и исполнил соло, всячески крутился, выгибался, но без излишнего циркачества, — впрочем, там и развернуться-то было негде, даже если бы он очень захотел. Эдди закрыл глаза, и его лицо перекосилось, из-за теней бара походя на жутковатую маску мученика. Как будто он сам был этим жрецом, падающим в огонь, о котором пел. Я смотрела на это зрелище и думала: «Господи, он же верит в это. Каждый его мускул поет эту чертову песню». Я просто… (Пейдж показывает пальцами выстрел в висок) Казалось сущим безумием, что такой талантливый парень выступает в этой зловонной дыре в богом забытом Хоукинсе, а не на Мэдисон-сквер-гарден. Он, блять, этого заслуживал!       Когда песня закончилась, в баре повисла тишина. Пьяный дальнобойщик за стойкой зааплодировал, а я сидела, вцепившись в стакан, и с удивлением чувствовала, как быстро колотится мое сердце.       Эдди Мансон: Я закончил финальное соло и поклонился залу, — то есть, всей нашей толпе зрителей из трех человек (Фыркает). Девушка у бара красиво улыбалась мне. Я тоже улыбнулся ей и выдохнул в микрофон что-то вроде: «Спасибо, что слушаете». Дальше мы играли наши стандартные каверы. В конце я воскликнул, что нам было классно и мы еще вернемся и с облегчением стянул с себя гитару. Горло у меня саднило точно кошки драли; я тогда нихрена не умел контролировать вокал, орал до изнеможения…       Дуги Драмм: Концерт удался, это правда. Помню, мы втроем пошли к бару попросить у Бев выпить, так как здорово упахались и вспотели до нитки, и Ронни, да, она каким-то чудом выпросила у этой жадной тетки соленый арахис. Сидим с ней, грызем орешки… И тут я понимаю, что Эдди куда-то исчез.       Пейдж Уорнер: Лора Каннингем как-то сказала в интервью одну мудрую фразу: «Либо ты действуешь сейчас, либо в следующей жизни». Второй жизни у меня не было. Я опрокинула остатки виски залпом и двинула навстречу ему.       Эдди Мансон: Она окликнула меня у бара:       — Эй, фронтмен!       — Эй, — я заулыбался насколько мог увереннее, хотя сам думал: «Вот черт, я же сейчас выгляжу как мокрый кот на помойке! Да и пахну так же!» Но девчонка все равно подошла поближе. Она оказалась ниже, чем я предполагал, но все еще отпадной. Чем-то напоминала Мадонну, только с карими глазами и кучей веснушек. В ее ушах при каждом шаге качались огромные сережки-кольца.       — Слушай, это было очень круто! Как вы, э-э…       — Corroded Coffin.       — Corroded Coffin, — сладко протянула она, точно попробовала классное мороженое и теперь смаковала его вкус. Может, я и был королем девственников тогда, но ни за что бы не спутал этот тон; услышав такое раз, тебе сразу становится ясно, что девчонка хочет откусить от тебя кусочек.       — А ты, э-э… — я облокотился на барную стойку, стараясь выглядеть круто и непринужденно. Непринужденно круто. — Ты из Хоукинса? Не припомню, чтобы я тебя раньше здесь видел, иначе однозначно бы запомнил.       Она посмеялась и зачесала волосы назад, из-за чего ее майка немного поднялась, оголив полоску бледного живота. Я увидел чернила какой-то татуировки, исчезающей за поясом джинс. Я подумал, что это самое горячее зрелище из всех, что я видел.       Пейдж Уорнер: — Я родом отсюда, но приехала из Нью-Йорка к бабушке. На неделю, — сказала я.       — Из Нью-Йорка? — Эдди присвистнул. — Это круто! Там же, ну, столько всего…       — В основном пробки и больше уличного мусора, чем рисуют на открытках, — пошутила я. Эдди широко улыбнулся, отчего у него вновь появились его фирменные морщинки в уголках глаз, напоминающие маленькие радостные лучики… Кажется, тогда я впервые поняла, что на самом деле означает фраза «лучезарная улыбка». У Эдди она именно такая — ослепительная и теплая, словно при виде тебя внутри него зажигается свет.       — Все равно звучит веселее, чем Хоукинс, — фыркнул Эдди.       — Не стану спорить. Хотя я не ожидала, что из всех мест услышу такое здесь.       — Такое — это какое?       Эдди Мансон: Я приготовился. «Ну вот, рано радовался, приятель — сейчас она скажет, что мы играли как дерьмо! Сейчас она просто засмеет меня, как и все прочие девчонки до нее!»       Однако Пейдж приподнялась на цыпочках и, глядя глаза в глаза, прошептала, обдав меня запахом виски:       — Такое, от чего у меня до сих пор мурашки бегут по телу.       Пейдж усмехается мне и разводит руками.       Пейдж Уорнер: Слушай, я не святая. А он и тогда был убийственно обаятельным.       Эдди Мансон: Клянусь Христом, у меня в тот момент задрожали мои гребаные колени. Я едва не спятил, пока пытался придумать, что ответить, как бы звучать круто, а мозг как назло замкнуло просто к чертовой матери. Только чудом я квакнул:       — О, э-эм, это хорошо или плохо?       — Однозначно хорошо, — хихикнула она. Она спросила мое имя и назвала свое: Пейдж Уорнер. Потом спросила: — Вы сами написали ту первую песню?       — Fire Shroud? Да, эм… Вообще-то ее написал я. Ребята помогли с аранжировкой, но идея и текст полностью мои, — я криво улыбнулся.       — Это звучало потрясающе, Эдди. Правда.       — Серьезно? То есть, хм, да! Спасибо.       Мысленно я поносил себя по полной; «не веди себя как идиот, не веди себя как идиот, не веди…»       Пейдж продолжила:       — Знаешь, в Нью-Йорке я провела два года и повидала просто десятки разных групп! Многие были гораздо техничнее вас, с дорогими инструментами и в брендовых шмотках… Но они все такие… скучные.       — Правда?       — Мгм. Мне кажется, ни у одной из них я не увидела того, что я увидела сегодня.       — И что же ты увидела, Пейдж?       — Чистый голод, — лукаво улыбнулась она этими пухлыми губами. — Вы, ребята, играете так, словно это ваш последний шанс. У меня ни разу не сложилось впечатление, что вы просто играете ради игры — вы горели этой песней на пределе возможного. И это… — она облизнула губы, — даже как-то заводит.       Меня в сотый раз за вечер в пот бросило, можешь себе представить (Фыркает). А Пейдж то ли не замечала как я там пылаю перед ней, то ли замечала — и ей это нравилось. В общем, она отстранилась, достала из кармана куртки визитку и протянула мне.       — Я работаю скаутом в компании Cunningham Management Group. У них офис на Манхэттене, занимаются менеджментом артистов типа Бобби Рэя. Лора Каннингем. Может, слышал?       Я взял визитку и прочитал ее имя и номер. CMG. Тогда мне эти три буквы ни о чем не сказали, но описание… Бобби Рэй, который повсюду гремел в конце 1970-х… сам чертов факт, что это происходило… Только с благословением богов я не грохнулся там же на пол, Нэнси. Только сраным чудом.       Гребаный скаут из нью-йоркской компании, создающей звезд, заметила нас.       — Бобби Рэй? Ты… ты это серьезно? — прохрипел я. Я даже говорить с трудом мог; язык перекатывался во рту, как вяленая говядина.       — Более чем. Я не разбрасываюсь этими визитками черт знает с кем, — улыбалась Пейдж. — Сказать по правде, сегодня я вовсе не планировала заниматься работой. Я пришла в The Hideout выпить и расслабиться, а вместо этого попала на отличный концерт группы, мимо которой просто не могу пройти! И за это спасибо тебе, Эдди. Ты был ядром этой силы…       — Да, это… — я запнулся, засмеялся, закашлялся, и все это одновременно (Эдди смеется и качает головой). — Это заслуга нас всех. Меня, Ронни и Дуги, — я показал ей назад на сидящих у бара друзей, но Пейдж на них толком не взглянула. Ее взгляд приклеился ко мне и оставлял на мне следы — красные, как ее помада.       — Я вижу в вас большой потенциал. У вас есть то, что Лора Каннингем ищет годами — дикую страсть к музыке, которую вы не стесняетесь использовать ради лучшего перфоманса. К тому же она давно хочет поработать с хард-рок группой.       — Правда? То есть, она… Это… — я издал истерический смешок. Мне казалось, еще секунда, и зазвенит мерзкий будильник Уэйна, чтобы выкинуть меня из этого сна. — Пейдж, это охренеть какой шанс для нас. С нами никогда ничего подобного…       — Знаю. Именно поэтому я хочу вам помочь.       Она объяснила, что нам нужно записать демо, и не просто шипящее говно на магнитофоне, а качественный студийный сборник песен. Пейдж обещала помочь с организацией и найти нам место, где записываться, — даже пообещала оплатить все это добро. А когда мы запишемся, то она сможет отвезти наше демо Лоре Каннингем и презентовать нас как новый, перспективный проект, который она откопала буквально из ниоткуда. И если Лора Каннингем одобрит нас… то все изменится.       Навсегда.       Я слушал ее и не верил своим ушам. Два года я мыл толчки в этом баре, играл для пьяных дальнобойщиков и мечтал, что однажды нас кто-нибудь заметит. А теперь моя мечта стояла передо мной в охренительно сексуальных джинсах, пахла виски и говорила, что мы с Ронни и Дуги перспективные музыканты, — столь перспективные, что нас не стыдно представить гребаной королеве нью-йоркской музыкальной сцены!       Мне стало до усрачки страшно в тот момент, Нэнси. Но волков бояться — в лес не ходить.       — Что нужно делать? — я впился в нее испытывающим взглядом (одновременно стараясь не таращиться на ее грудь).       Пейдж Уорнер: Господи, он был невыносимо милым.       — Для начала — отберите три-четыре ваших лучших песни, которые пойдут на запись. Вы должны показать на этой демо весь ваш диапазон, все, на что вы способны, поэтому тщательно проработайте материал. Потом я найду студию; в Индианаполисе есть парочка мест, где можно записаться за вменяемые деньги. Вы репетируете, показываете результат мне, я одобряю, и мы едем и пишем. Поездка с записью займут один день, может, два. У вас есть машины?       — У меня есть. Фургон.       — Отлично, значит, вы сможете привезти с собой оборудование. Хотя на месте наверняка оно будет.       Я говорила, говорила, говорила, а в голове вовсю крутились шестеренки. Внутри меня звенел такой азарт, что я поражена, как не принялась прямо на месте записывать их на старый магнитофон на полке бара (Смеется).       Мне не терпелось начать работать с ними и как можно скорее привезти Лоре это демо. А потом, кто знает… я могла бы попросить ее дать мне курировать Corroded Coffin. Или вообще сделаться их младшим менеджером…       Я говорила и смотрела на Эдди, ловящего каждое мое слово, с этими его большими доверчивыми глазами и дурацкими кудрями, которые прилипли ко лбу, — и мысленно составляла план. Студия. Я знала пару мест, где мы могли поработать, а если что, можно попросить аванс у мисс Айвз и снять студию получше. Рисковала ли я? Да, рисковала. Если демо не понравится Лоре, я потеряю и деньги, и работу. Но если понравится… если понравится, я перестану быть ее девочкой на побегушках. Я стану той, кто нашел будущую легенду метала, Эдди Мансона из Corroded Coffin. Я уже видела, как это будет: Лора слушает запись, вскидывает свои идеальные брови и говорит: «Отличная работа, Пейдж. Езжай за ними, мне надо посмотреть вживую». Я ставила на то, что Лора непременно увидит в Эдди то же, что и я: дикий голод. Одержимость тем, что ты делаешь, и великолепный артистизм. Такому не научишь, с этим либо рождаются, либо нет, — и гораздо реже, чем ты думаешь.       Я готова была на все ради этого шанса.       Эдди Мансон: Она закончила объяснять что мы будем делать вместе с ней и спросила меня, где я учусь, как дела у меня с предками… Я сказал, что живу с дядей, но он меня поддерживает и проблем не будет. Я хотел было подозвать Ронни и Дуги для знакомства, но Пейдж вдруг засуетилась домой.       Мне крайне не хотелось с ней прощаться — не после таких новостей и таких горячих ног. И я подумал: «Давай попробуем, парень! Мы в кои-то веки понравились красивой девчонке! Ты просто свихнулся, если упустишь такой шанс!» (Усмехается) Так что я, как говорится, быстренько вдавил педаль газа в пол.       — Пейдж, я, эм, я работаю здесь с четырех часов дня завтра и послезавтра. Ты… могла бы прийти, чтобы… чтобы мы обсудили, знаешь, мои песни. Я бы послушал твой совет, как профессионала.       — Я подумаю, — улыбнулась она. — На визитке я дописала домашний номер, так что, если есть какие-то вопросы, звони.       — Обязательно, — ухмыльнулся в ответ я. Пейдж напоследок хихикнула, затем попрощалась и ушла. Ну, а я стоял с открытым ртом и смотрел вслед ее заднице.       Ронни Экер: Мы подошли к Эдди и я сказала:       — Кто это был? Чего она хотела?       И тут он медленно развернулся к нам с полубезумной улыбкой и глазами размером с шарики для пинг-понга и на одном дыхании выдал, будто в цирке выступал:       — Дуглас и Вероника… Кажется, я только что продал душу дьяволу. Эта девушка — скаут из CMG, и она хочет от нас демо, чтобы отвезти его в Нью-Йорк!

***

      Пейдж закуривает новую сигарету. Мы заказываем две порции салата с рукколой и говядиной; в свою Пейдж осторожно добавляет две щепотки перца.       Пейдж Уорнер: Очень люблю острые ощущения. Впрочем, ты это уже поняла (Улыбается).       Ронни Экер, вздыхая: Пейдж Уорнер…       Дуги Драмм: Черт, Пейдж (Смеется и чешет затылок).       Эдди Мансон: Пейдж. Ха. Да уж, та еще история.       Крисси Мансон, выдержав паузу: Знаешь, я… Я уже слышала эту историю от Эдди, и еще в первый раз когда услышала, подумала, что… Наверное, я должна поблагодарить ее. В конце концов, она увидела его первее всех. Без нее я бы… Он и я бы просто не встретились. Никто не услышал бы Corroded Coffin и не узнал, что где-то в Хоукинсе горит яркий, прекрасный талант. Я понимаю это.       Но, честно? Как женщина, я понятия не имею, как она умудрилась так легко его упустить! (Смеется)       Эдди Мансон: Я созвонился с Пейдж где-то спустя три дня после нашей встречи в The Hideout, чтобы обсудить дальнейшие действия. Предварительно я посоветовался с Ронни и Дуги и мы единогласно решили, что попробовать стоит. Только полный идиот упустил бы такую возможность.       Пейдж Уорнер: Я продлила свой отпуск в Хоукинсе еще на неделю. Все это время, конечно, отправляла отчеты…       Эдди Мансон: Пейдж наказала нам репетировать и работать над материалом, так что мы вплотную сосредоточились на подготовке первой демо-записи. Я хотел чтобы все звучало идеально. Не просто неплохо, — идеально, Нэнс. Я хотел, чтобы эта Лора, кем бы она ни была, послушала нас и охренела. Так что я отложил все прочее, включая кампании для клуба, и ночами напролет торчал над тетрадями, исписывая их текстами и аккордами, слушал радио, гонял по кругу клипы на MTV и вникал в каждый чертов атом: как двигаться, как петь, почему играть вот так, а не эдак. И все в таком духе. Ронни и Дуги помогали мне, хотя и не с такой больной одержимостью — для них еще была важна школа и работа. Я же брал отгулы, а на школу забил напрочь. Опять.       Ронни Экер: Эдди на тех репетициях был совершенно невыносим! Я не преувеличиваю! У него есть такая фишка, когда он слышит в голове какой-то идеальный звук и начинает требовать, чтобы мы его воспроизвели, но сам толком не мог объяснить, чего хочет. «Нет, Ронни, медленнее, но не так медленно! Барабаны должны звучать как землетрясение, а не как гроза, понимаешь?» Я не понимала нихрена! И эта галиматья могла длиться часами! Мы ссорились, мирились, но в конце концов начинали по новой и играли пока не потемнеет. Потому что, когда у него получалось, это действительно звучало круто. А еще я видела его глаза, как они сияли. Я не хотела обнадеживаться раньше времени, но где-то внутри у меня тоже зажглась искра. Вдруг эта Пейдж правда сможет что-то изменить? Сможет вытащить нас в мир большой музыки?       Эдди Мансон: Я позвонил Пейдж и пригласил ее на нашу репетицию в гараже. Даже заранее там убрался (Фыркает). Она пришла с этими своими кольцами в ушах, в коротких шортах и майке… Сидела на нашем продавленном диване, скрестив бледные ноги, и все время делала какие-то заметки, поглядывая на нас. Приходилось о-очень стараться, чтоб не отвлечься от гитары.       Дуги Драмм: Ронни не замечала, но я-то как парень сразу понял, в чем тут соль, смекаешь? Эдди втрескался в эту нью-йоркскую штучку по уши. В смысле, пока не появилась Крисси, Пейдж реально была единственной за все время нашего знакомства, кто ему так крепко запал в голову. Он из кожи вон лез, чтобы ее впечатлить.       Ронни Экер: Нравилась ли мне Пейдж?.. (Пауза) Ты знаешь, я не рвалась заводить с ней дружбу. Она могла нам помочь, и меня полностью устраивало вести с ней чисто деловые отношения: ты советуешь, я работаю. В остальном она показалась мне… скрытной. Да, пожалуй, скрытная подойдет.       Эдди Мансон: Я старался не пялиться на Пейдж, честно — старался. Но когда она поднимала глаза и смотрела прямо на меня, у меня внутри будто карусель крутилась. Я начинал играть громче, быстрее, злее, точно пытался доказать ей что-то… Наверно, что я стою ее внимания и шанса, который она мне вверила. Что я не просто парень из трейлерного парка, на которого она тратит свое время; я покажу ей, что я — профессионал, и получу этот чертов золотой билет в компанию Лоры Каннингем.       Скажу искренне, Пейдж реально крутой специалист. Во-первых, с ней всегда можно было обсудить любимую музыку; она рассказывала безумно интересные истории о рок-концертах на Восточном побережье, о клубной жизни там, — для нас ее истории звучали все равно что кампании в Hellfire Club, какие-то гребаные чудеса из другого мира. Она круто разбиралась в технике, никогда не прерывала нас во время игры, если только мы не начинали совсем уж сбиваться с темпа, и тонко подмечала моменты, которые мы тогда не замечали: «Эдди, попробуй здесь взять чуть выше, не бойся раскрыть диапазон!». Или: «Вот этот переход крутой, один в один Motörhead, но давай сделаем его медленнее, чтобы не терять твою атмосферу». Она прилетела из мира, куда я так отчаянно рвался, и она смотрела на меня и говорила: «У тебя прекрасно получается. Слушай меня». Конечно, я ловил каждое ее слово, точно апостол около Христа. Пейдж одним своим существованием доказывала мне, что моя мечта серьезна, что где-то там, за сотни тысяч миль от Хоукинса, моя музыка реально может быть кому-то нужна!       Ну, и словами не описать, как у меня стояло на нее. Вот так все просто (Смеется).       Ронни Экер: Я слышала, как они общались. Видела, как он на нее смотрит. Честно, меня это напрягло. Не потому что я ревновала, а потому что Эдди… ну, он немного… знаешь, он — сплошная эмоция, и иногда он может запутаться в этом. Он прямо-таки заглядывал Пейдж в рот, видя в ней своего спасителя. Он не верил, что может выбраться без чьей-либо руки помощи, и бросил все, о чем мечтал, к ногам Пейдж, а она, понятное дело, это заметила. Женщины всегда такое замечают, всег-да. Я боялась, что она споткнется о его надежду и просто пойдет дальше, даже не заметив.       Помню, как-то раз, после джема, когда Пейдж и Дуги уже ушли, мы с Эдди раскурили в гараже один косяк на двоих, и я ему прямо сказала:       — Чувак, не теряй из-за нее голову.       — М? Ты о чем?       — Я о Пейдж. Ты едва ее знаешь, а уже смотришь на нее как Голлум на кольцо всевластия.       — Что? Пф-ф, Ронни, — он насмешливо поморщился, передавая мне косяк. — Что за бред? Я просто хочу, чтобы она помогла нам с записью! Она профи, знает всю эту кухню большого шоу-бизнеса… Без нее мы до этой Лоры Каннингем не доберемся, ты же знаешь.       — Дело не только в демо, Эдди, и даже не спорь. Я, блять, знаю тебя с десяти лет. Сегодня она сказала тебе, что новый рифф в Simple Way to Be это отличная идея, а ты потом вилял тут по всему гаражу с дебильной улыбкой, как собака динго.       — Ничего я не вилял!       — Конечно. Слушай, я не хочу указывать тебе, с кем тусоваться, это твое дело… Просто будь осторожен. Она взрослая. И она тоже хочет кое-что заработать от этой записи. Понимаешь?       Он что-то невнятно пробормотал мне и утонул в диване, куря в потолок. Не думаю, что он тогда меня понял!       Эдди Мансон, мягко улыбаясь: Крисси потом расскажет тебе об этом поподробнее, я уверен. Но я скажу так… В душе я романтик, Уилер. Знаю, сопливо и банально, но это правда. Мне реально нравится любить, я тащусь от любви. Любовь — топливо для всего в нашей жизни, знаешь? Творчество, работа, секс, войны, убийства. Куда ни копни, увидишь на дне эти розовые блестящие корни. И тогда, будучи юным и отчаянным, я искал их везде где мог. Я рад, что мои корни в итоге проросли в правильном месте. Я чертовски рад, что понял это вовремя.       Пейдж Уорнер: Когда я приходила к ним в их миленький крошечный гараж, то чувствовала себя неоднозначно. С одной стороны, я была там по делу, а с другой — я ловила себя на том, что жду этих репетиций. Жду, когда увижу, как он играет, как хмурится, когда не получается нота, как улыбается мне, когда все выходит, алча моего одобрения. Он просто был таким… настоящим, оголённые нервом без капли притворства. К слову, таким и остался. И это такая редкость, Нэнси. В Нью-Йорке моей юности все носили маски, чтобы побольше заработать, но Эдди был открыт, как книга. Я знала, что не должна привязываться, не уверенная в том, получится ли у нас. Но когда он смотрел на меня этими своими темными глазами, мне… не хотелось останавливаться. Эдди и Corroded Coffin вдохнули в меня невиданный ранее порыв творить.       Параллельно я обзванивала студии в Индианаполисе, пока не нашла маленькое бюджетное место, где записывались местные группы. Договорилась и заплатила из своего кармана. Это был риск, но я верила в них. И в себя. Я обязана была верить в себя.       Накануне отъезда в Индианаполис они устроили мне финальный прогон, и, что ж, они выглядели великолепно! Все трое играли четко, громко и именно так, как я от них ожидала. Вот тогда я подумала: «Супер, Уорнер, ты молодчина. Осталось совсем чуть-чуть». Я реально опьянела от своей удачи! Даже в отчете для мисс Айвз выдала нечто вроде: «Я скоро привезу вам лучшую хард-рок группу последних десяти лет!» Я стала до смешного самоуверенной сучкой (Смеется и закатывает глаза).       Дуги Драмм: Мы сошлись на том, что запишем Mindflyer, Simple Way to Be, Mr.Whats-It и Fire Shroud. Где-то через три дня после финальной репетиции Пейдж сказала, что мы выезжаем в Индианаполис вечером в пятницу, чтобы запись выпала на выходные и мы не пропустили школу, — мы пообещали предкам. Родители переживали, но отпустили меня, пожелав удачи и сунув денег на дорогу.       Эдди Мансон: Мы решили не брать инструменты, полагаясь на студийные. Хотя я свою Warlock все равно кинул в кузов, — на всякий случай.       Ронни Экер: Я вся буквально гудела от предвкушения, как электрощиток. Путешествие с друзьями в настоящую студию звукозаписи! Твою мать!       Пейдж Уорнер: Я арендовала студию на все выходные. Нужно было иметь в запасе хотя бы день на всякий случай.       Эдди Мансон: Мы все, блин, и переживались накануне того путешествия. Вечером перед отъездом Уэйн сказал мне:       — Удачи вам, Эдди. Умоляю, не гони фургон.       — Спасибо, дядя.       — Не гони фургон.       — Да услышал я, услышал! — я фыркнул и обнял его. — Мне кажется, у нас выйдет что-то монументальное, дядя.       — Я не сомневаюсь. По другому Мансоны дела не делают, — усмехнулся он и похлопал меня по спине.       Дуги Драмм: Все три с половиной часа до Индианаполиса мы провели, скуривая мои запасы травы и подпевая радио. Один из самых веселых дней в моей жизни, чувак. Эдди был за рулем — он никому не доверял свой драгоценный фургон, — так что курил меньше всех, но зато болтал без остановки: как себя вести в студии, как Лора Каннингем от нас в обморок упадет после демо и все такое прочее. Ронни лежала на пледе сзади со мной и мы, укуренные, боролись большими пальцами полдороги (Хихикает), а Пейдж сидела рядом с Эдди. Помню, я ловил, как она иногда клала руку ему на плечо, когда он слишком разгонялся, и так сладенько щебетала типа: «Осторожнее, Эдди! Не так быстро, Эдди!» Он моментально сбавлял скорость, красный до ушей, и бормотал извинения.       Знаешь, у нас потом было еще куча таких поездок… Но именно тот теплый ветер с привкусом сигарет и песка я запомнил навсегда. Господи, что это было за время! Правду тебе говорю!       В Индианаполис мы въехали уже затемно и решили заночевать в мотеле. Скинулись каждый по десятке и в целях экономии сняли один номер с двумя кроватями. Пейдж легла с Ронни, а я с Эдди. Наутро мы перекусили на заправке сендвичами, заправились кисловатым кофе и рванули в студию. И вот там-то все и началось по-настоящему.       Эдди Мансон: Студия находилась в подвале кирпичного дома прямо под магазином пластинок и пованивала сыростью, но, в общем, выглядела неплохо для своей цены. Для звукоизоляции стены обшили старыми коврами, в углу стоял такой прикольный кислотный диванчик. Из техники только микшерный пульт, пара мониторов, несколько микрофонов на стойках и катушечный магнитофон. Ленни, звукоинженер, был толстым мужиком лет сорока с кучей косичек и в длиннющей рубахе, и практически не вынимал изо рта сигарету. Когда мы ввалились всей компанией, он лениво объяснил нам что кому делать и сел за микшер. Пейдж пошла к нему контролировать все, что называется, из рулевой рубки. Мы же рассредоточились по местам в студии.       Ронни Экер: Ленни меня замучал: «Ударь в малый барабан! Теперь тарелки! Громче! Тише! Заново и так как делала до этого!». Мне хотелось его убить (Смеется). Но когда он наконец одобрил, я услышала в мониторах свои барабаны — и они звучали потрясающе мощно. И я, помню, подумала: «Что ж, мои нервные клетки сгорели не зря».       Дуги Драмм: Я подключил гитару к усилителю и дождался когда Ленни покрутит там на пульте все что надо. Потом заиграл, и меня все устроило. В целом я уже не нервничал.       Эдди Мансон: Мы с Warlock расположились по центру. Я подключил ее к усилителю и по привычке выкрутил гейн на полную. Ленни послушал, сморщился и велел мне убрать перегруз, чтоб не загрязнять сигнал. Я скрипнул зубами, но послушался, и да, звук стал прозрачнее. Ленни еще поколдовал над эквалайзером, поднял средние частоты… Потом, кажись, попросил сыграть рифф из Mindflyer. Когда он включил мониторы и я услышал свою гитару, у меня мурашки пошли. Она звучала как гребаная горная река! Никакого больше лишнего шума, только чистая и сильная мелодия. Я улыбнулся про себя: вот как, оказывается, звучит профессионализм.       Пейдж Уорнер: Я сидела на том кислотном диванчике в углу, делала заметки в блокноте и почти не вмешивалась, только краем уха слушала, что происходит. Они записали базовый трек, после чего я подошла к Ленни и попросила дать мне послушать в мониторах. Барабаны звучали плосковато, так что я предложила добавить ревербации, чтобы было похоже на гулкое и в то же время мощное эхо в каменной пещере, — как у Black Sabbath на первом альбоме. Как по мне, получилось очень прилично!       Ронни Экер: Пейдж каждые пять минут подрывалась с места с какими-то советами — и, сказать честно, не всегда нужными. Мы с Дуги уже порядком бесились про себя, а Эдди только кивал головой, точно игрушка на приборной панели: «Да, ты права, да, конечно, да, мы начнем заново». Боже мой (Закатывает глаза). Главное, когда я предлагала дельные идеи для записи, он со мной спорил! А тут — пара взмахов ресничками, и на тебе, пожалуйста, что угодно. Мужчины.       Пейдж Уорнер: Помню, ближе к концу Эдди начал перезаписывать гитару. Я видела, как у него трясутся руки от волнения; он очень боялся все испортить в тот день, да к тому же устал после четырех часов за рулем. Ну, вот я и решила… (Улыбается) Я попросила о перерыве и подошла к нему. Села рядом, положила руку ему на плечо и сказала: «Я смотрю на тебя. Можешь сыграть так, как в тот вечер, когда мы встретились?». Он выдохнул, кивнул и следующий дубль сыграл идеально, просто потрясающе. Ленни, помню, даже присвистнул.       Эдди Мансон: Играл на гитаре я в той демо через раз удачно. Сейчас я понимаю, что мог быть лучше. Но тогда я сильно нервничал и стремился запрыгнуть на гору с разбегу… Это был неразумный подход. Я был бестолочью. Но, отдам себе должное, весьма целеустремленной бестолочью.       С вокалом мы возились в самом конце и, пожалуй, это было самым занудным делом из всей программы. Как я уже говорил, в то время я вообще не готовил глотку к пению как это обязан делать нормальный вокалист. Вместо того, чтобы как-то тренироваться, работать с мелодией, дыханием, я тупо орал. Я нахрен срывал связки, и к концу первого дня мой голос мог успешно соперничать со скрежетом ржавого гвоздя по стеклу (Фыркает). Ну, и постоянное курение моему голосу тоже не подсобило. Пейдж заметила как я мучаюсь и сказала Ленни нечто вроде: «Давай перенесем вокал на завтра. Ему нужно отдохнуть». Тот что-то поворчал про время-деньги — небось пытался нагреть нас на штраф, — но в итоге пошел навстречу. Я оглянулся на ребят и увидел, что они тоже порядком вымотались; всего мы пробыли в студии в первый день где-то пять-шесть часов.       Пейдж Уорнер: Я принесла Эдди теплый чай с медом из закусочной через дорогу, а он взглянул на меня этими большими глазами побитого щенка и таким тихим сбитым голосом пробормотал: «Спасибо»… словно не ожидал, что я вообще могу это сделать… Кажется, именно в тот момент я решила, что смерть как хочу его поцеловать.       Эдди Мансон: Я сидел на том цветастом диване, сгорбившись, грел ладони о стаканчик с чаем и переваривал последние сутки. Мы были в настоящей гребаной студии звукозаписи, записывая наше первое демо, и вскоре оно отправится в главный офис CMG; в моей голове это все еще не укладывалось в реальную концепцию. Ребята поспокойнее вели себя, расслабились, а все думал: «Ты переборщил во время соло. Ты хреново поешь. Ты мог постараться лучше». Короче, просто радоваться моя больная голова не умела, мне обязательно надо было заниматься христианским самобичеванием (Хмыкает). Пейдж села рядом, и мы какое-то время молчали. Помню, что от нее пахло потом смешанным с каким-то фруктовым запахом, наверное, жвачки. Я представлял, каково было бы попробовать его на вкус.       — Спасибо, что ты здесь, — наконец решился я. Мне важно было сообщить ей, что я не беру за должное ее заботу, что она… ну, что она член команды, которого я ценю. Пейдж нежно улыбнулась мне и сказала:       — Ты отлично поработал, Эдди. Остался вокал, и демо будет готова. Я уверена, получится великолепно.       Мы взглянули друг на друга. Смотрели, долго так… А затем Ленни вдруг взревел своим басом:       — Эй, народ! Мож кто хочет бесплатных татуировок?       Мы вздрогнули, и я с досадой ощутил, как магия вокруг нас рассеялась.       Дуги Драмм, смеясь: Оказывается, Ленни был не только звукоинженером, но и тату-мастером. Сказал нам, что часто предлагает тем кто пишется у него набить что-нибудь, и таким образом оттачивает навык. У него в подсобке стоял аппарат, который он собрал сам из каких-то моторчиков и деталей от тостера — я не шучу, он так и сказал, — вот его он выкатил и заулыбался нам: «Ну, детвора, кто первый?» Ронни с Эдди колебались, а я подумал: а почему бы и нет? У отца тоже было несколько татушек, так что я не опасался что на мне они будут выглядеть тупо.       А выбрал я вот этот крест (закатывает рукав правой руки и демонстрирует бледный черный кельтский крест на предплечье). Ленни набил его минут за сорок.       Ронни Экер оттягивает вниз рубашку, чтобы показать татуировку скрещенный барабанных палочек на левом плече: Я больше не занимаюсь ударными, но они навсегда со мной. Они — символ моей независимости и воспоминания о времени, когда я верила, что могу покорить мир.       Эдди Мансон с гордой улыбкой расстегивает пуговицы рубашки и показывает часть груди с правой стороны. Помимо прочих, свежих татуировок, под ключицей отчетливо заметен несколько выцветший рисунок черной вдовы.       Эдди Мансон: Я всю жизнь только и делал, что плел паутину собственной судьбы — через песни, кампании в D&D, отношения. Я не был самым сильным и уж точно не самым везучим, но зато я был упрямым: как паук, который плетет паутину, даже если ветер рвет ее из раза в раза. Что бы ни случилось, этот парень поднимется назад и закончит свою работу. Вот чему я научился у пауков. Жуткие, маленькие и упрямые ткачи судьбы, — прямо как ваш покорный слуга!       Ронни Экер: В комнату в мотеле мы скорее вползли, чем вернулись, — так устали. Даже не помню что делала после первого дня в студии. Просто рухнула на подушку и провалилась в сон.       Дуги Драмм: Я даже есть не мог. Сразу упал на постель и захрапел!       Эдди Мансон: Мы все очень вымотались и легли без ужина. Ронни и Дуги мгновенно уснули, а мне все никак не удавалось сомкнуть глаз. Лежа на той скрипучей кровати мотеля, я смотрел в потолок и прокручивал в голове весь день. Я думал о том, как громогласно звучала моя гитара в мониторах, и о том, что завтра у нас запись вокала и мне необходимо перестать лажать, потому что каждый мой вдох, каждое слово, что я написал в комнате в трейлере дяди, останутся на той пленке навсегда. Еще я думал о школе, — вернее, о том, как мало меня там держит. Выпускной год, экзамены на носу, а я сижу в мотеле в Индианаполисе и записываю демо для женщины, которая, может, даже не станет его слушать. Услышь мои мысль Уэйн, он бы точно сказал что-нибудь вроде: «Эдди, не рассчитывай на улов в первом же заплыве» (Улыбается). Но у меня никогда не было другого заплыва — только этот. Вот что имело самое огромное значение в тот момент. И если мы провалимся, если Лора не заценит нас… Возвращаться в Хоукинс, мыть унитазы в баре и притворяться, что это лучшее, что у Мансона может быть?       Нет. Я не мог. Я должен был вырваться. Любой ценой.       Эти фаталистические мысли без конца лезли в голову… Не выдержав их натиска, я подорвался с кровати, взял сигареты Дуги с тумбочки и вышел на улицу. Мотель находился прямо впритык к трассе, а через нее расстилалась сине-черная равнина и чуть дальше стена леса. Казалось, что нас занесло на отшиб Долины Отчаяния, как из моей кампании за осень 83-го. Я забрался на крышу фургона и закурил. Потом лег на прогретое железо и пялился на низко висящую россыпь звезд. Удивился, помню, как их много — и каждая сияет ничуть не хуже соседней…       Через десять минут я услышал шаги.       Пейдж Уорнер: Я тоже не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок и думала о работе. В конце концов я встала, накинула свою кожаную куртку и вышла на улицу подышать. И вдруг увидела Эдди. Он лежал на крыше фургона, смотрел на звезды, и в свете луны его профиль казался вырезанным из черного мрамора. Я замерла на секунду, наблюдая за ним… А потом подумала: «Да пошло оно все». Закусила мятный леденец и направилась к нему.       Похоже, с Эдди Мансоном я всегда решалась на все на чистом импульсе.       Эдди Мансон: — Эдди, можно к тебе?       Голос Пейдж вывел меня из полудремы. Я сразу же подвинулся, чтобы освободить ей место…       Пейдж Уорнер: Я увидела как он выкинул сигарету. Я вскарабкалась к нему и села практически плечом к плечу.       — Спасибо.       — Без проблем. Тоже не спится?       — Да уж… Это были очень напряженные две недели, — посмеялась я. Эдди тоже хихикнул:       — Это мягко сказано. Я до сих пор боюсь, что еще немного, и я проснусь в своей комнате и пойму, что все это было результатом пяти косяков за раз в трейлере Дуги.       — Господи, ты курил пять косяков сразу?       — Это случилось исключительно в научных целях! Мы проверяли, сколько удовольствия может выдержать человек, прежде чем его вытошнит прямо на ковер, — Эдди поморщился и я рассмеялась. У него была такая естественная живая мимика, когда он говорил, и его морщинки… ну, ты понимаешь. Очаровашка.       — Как твоя татуировка? — я кивнула на его грудь, прикрытую футболкой.       — Побаливает немного.       — Постарайся не задевать это место и не расчесывать. После моей первой татуировки я не удержалась и принялась ее скрести, потому что зуд был адский! И это… как ты понимаешь, была плохая идея.       — Что ж, я согласен потерпеть небольшую боль ради искусства, — Эдди поправил футболку. — Уэйн с ума сойдет.       — Он строгий?       — Дядя? Нет, нет. То есть, если только ты не выведешь его из себя по-настоящему!       — Дай угадаю, ты в этом мастер.       — Ты ранишь мое скромное джентльменское сердце, Уорнер! — ахнул он и забавно схватился за сердце. Затем ойкнул, случайно дотронувшись до места татуировки. — Ай, твою мать! Придется завтра поосторожнее обращаться с этой штукой, если не хочу корчиться на полу, как червяк.       Я смеялась над его театральщиной, смотрела на него и думала: «Господи, как же мне нравится этот парень». Эта мысль ошеломила меня, выбила из меня воздух, хотя внешне я этого не показала. Вдруг мне сделалось так тепло от этой мысли… Слишком уж давно я не думала ни о ком так.       И это пугало.       Эдди Мансон: — Тебе понравилось записываться в студии? — спросила Пейдж.       — Черт, однозначно! Я думал, мы начнем суетиться из-за нулевого опыта, но все прошло отлично. Нам с Ронни и Дуги давно не было так весело.       — Мне тоже.       — А ты?.. То есть, — я облизнул пересохшие губы и заковырял дырку в шортах. Вел я себя как последний тупица. — Тебе понравилось? Как мы играли т-там?       Пейдж не отвечала. Я поднял взгляд, чтобы понять по ее лицу, о чем она думает… а она вдруг прильнула ко мне и поцеловала.       Пейдж Уорнер: Губы у него были сухие и мягкие, на вкус как сигареты…       Эдди Мансон: Это было очень приятно. У меня будто свет в башке выключили (Смеется). До Пейдж меня целовали всего раз или два и ни один из тех разов не вызвал у меня чего-то помимо легкой дрожи в животе. Но с Пейдж это был гребаный взрыв вулкана. Я чувствовал каждую составляющую нашего поцелуя: теплый ветер вокруг нас, ее тепло, ее запах, ее полные вкусные губы, которые вминались в мои… И я просто… (Эдди пожимает плечами и показывает рукой взрыв: пщ-щ!) Мне не требовалось многого в те года, совсем нет.       Пейдж Уорнер: Я целовала его и буквально не могла остановиться (Хихикает). Все что мы пережили за это небольшое путешествие обрушилось на меня волной; я больше не хотела думать, — только чувствовать, что называется, голыми нервами — а потому завалилась на спину и потянула Эдди за собой. В моих мыслях было только то, что я хочу пробыть с ним здесь до утра…       Эдди Мансон, хохоча: И тут очень вовремя притопал чертов Дуги!       Дуги Драмм: Я только вышел взять из фургона газировку, потому что проснулся от жуткого сушняка — а там эти двое, на крыше! С таким упоением засасывали языки друг друга, что слышно было на всю парковку! Ну, я пробормотал что-то вроде «простите, я ничего не видел» и свалил оттуда побыстрее. Слава небесам, хоть газировку не забыл!       Эдди Мансон, все еще смеясь: Господи Иисусе, Дуги в трусах полностью испортил мне момент! Я имею в виду, я мог потерять девственность тогда! На крыше фургона посреди гребаного Индианаполиса! (Вытирает щеку)       Пейдж Уорнер: Нам пришлось нехотя остановиться… Когда дверь мотеля закрылась, мы с Эдди переглянулись и расхохотались. Это было так нелепо, но так чертовски… не знаю, по-настоящему. Мне безумно понравилось чувствовать себя настолько живой.       — Кажется, нас прервали, — прошептал он. В его глазах отражалось мое собственное румяное лицо.       — Похоже на то, — я все же чмокнула его еще раз. — Но только сегодня.       — Ты имеешь в виду?.. — изумленно пробормотал Эдди.       — Мгм. Но после поездки. Когда вернемся в Хоукинс. Хорошо?       Эдди кивнул, улыбаясь от уха до уха. Мы поцеловались в последний раз и потом еще долго лежали на крыше, держась за руки, и наблюдали за блеском звезд. Я думала о том, что… (Пауза) На самом деле, я в основном думала о том, как мне с ним хорошо.

***

      Эдди Мансон: В воскресенье мы быстро записали вокал, и Ленни дал нам послушать черновой микс. Сначала шло какое-то шипение, а через пару секунд… Господи, Нэнси, мы звучали как буря. Клянусь тебе, я был сражен. Все было именно так, как мы планировали: сначала взрывная песня, чтобы Лора не заскучала, потом поспокойнее, потом опять взрывная, и в конце кульминация — Fire Shroud! Этакие русские горы длинной в несколько минут.       Барабаны Ронни прогремели из динамиков как торнадо — с ревером, который предложила Пейдж, плюс к ним присоединился еще утробный звук баса от Дуги, звук стал куда плотнее. Дальше была моя гитара, и, Господи Иисусе, я почти расплакался от того, каким пронзительным стал каждый рифф: Ленни поднял средние частоты, и гитара разрезала воздух, не теряя плотности, напоминая несущийся на полном ходу поезд. А вот мой голос по-прежнему звучал нестройно, но благодаря тому, что я пришел на запись бодрым, мне удалось как-то взять это под контроль и не слететь в визг. Все это было интересным как будто именно в своей честности… словно я стоял перед зеркалом и впервые увидел себя без маски.       Когда запись закончилась, Ленни смачно затянулся сигаретой и хмыкнул: «Хаотично, но потенциал однозначно есть. Звук типа внебрачного ребенка Дио и Iron Maiden».       Мы переглянулись. Ронни сияла от гордости за свою работу, Дуги тоже улыбался. Пейдж улыбалась мне счастливо и с пылающей надеждой в глазах. И в тот момент я понял: мы сделали это, блять. Мы создали первый сборник песен Corroded Coffin — и, бля, при всех наших косяках, нам реально понравилось то, что мы в нем натворили.       Дуги Драмм: Слышать себя в первый раз на записи в студии — это как впервые держать своего первенца. Я понял там, у Ленни, со всей осознанностью своего молодого умишки, что больше не смогу оправиться от такого опыта. Вот просто не смогу. Что бы ни случилось между нами, с этой… долбанной жизнью, полной проблем… я все равно продолжу играть! Я видел для себя только такое будущее, черт подери.       В идеале, конечно же, я видел, как я делаю это с Ронни и Эдди.       Ронни Экер: Я от всей души насладилась услышанным; мы и вправду поработали на славу над той демо-записью, да… Вот только, знаешь… Я тогда думала о том, что мне уж очень хочется вернуться в Хоукинс и обсудить все с бабушкой, как-то увидеться с ней, побыть вместе. Не знаю, почему я так сильно соскучилась. Думая, я очень устала за те два дня дороги и сутолоки с демо, и, помню, лежа позже в мотеле, задумалась: «А если у нас все получится и мы станем рок-звездами, это ведь придется каждый день жить в таком темпе». Я впервые всерьез задумалась об этой перспективе, без всей этой романтичной шелухи вокруг мечты о славе, чувствуя что… ну, уже не слишком ею соблазнена.       Пейдж Уорнер: Я слушала запись с огромным воодушевлением! В моей голове мигала, как неоновая вывеска, только одна мысль: «Поздравляю, Уорнер. Кажется, ты будешь работать в CMG».       Ронни Экер: Ленни сказал, что сведение займет от двух до пяти дней, в зависимости от обстоятельства, но он сразу звякнет, когда закончит. Пейдж ушла куда-то звонить прямо в студии. Кажется, в Нью-Йорк.       Пейдж Уорнер: Я позвонила в приемную Лоры и заявила им, что у меня готов «шикарнейший» материал и я привезу его через десять дней. Отчетливо помню, что у меня болели уголки губ от того, как отчаянно я сдерживала торжествующий хохот во время разговора.       Дуги Драмм: Мы чуть ли не от стен отскакивали после такого фурора. Все это мне очень напоминало наши кампании после чьей-нибудь блестяще брошенной «двадцать». Corroded Coffin только что дали эпический бой на все очки харизмы, — теперь пришло время вернуться домой!       Эдди Мансон: Руку на сердце, Нэнси? Несмотря на радость, я практически не думал о демо в тот момент. Первое, что занимало мои мысли — это что случится между мной и Пейдж, когда мы доберемся до Хоукинса.       Пейдж Уорнер: (Улыбается) Что я могу сказать… Я сдержала обещание.       Эдди Мансон, спустя паузу: Черт, нам обязательно об этом говорить, да?.. Господи, Уилер, ты же меня подставляешь! Имей в виду, из-за тебя меня могут сегодня отправить спать в гараже! (Смеется)       Ладно-ладно, я скажу, как оно было. Все равно Крисси уже слышала эту историю. Черта-с два я бы скрыл это от нее.       Пейдж Уорнер: Мы вернулись в Хоукинс поздно вечером в воскресенье. Эдди завез Ронни и Дуги в трейлерный парк и повез меня домой. Мы остановились у бабушкиного дома и какое-то время сидели в странной, но не неловкой тишине. Знаешь, это была тишина, которая наступает перед кульминацией в песне — от этой паузы в животе начинается сладкая адреналиновая щекотка.       Эдди Мансон: Я смотрел на ее профиль, усыпанный веснушками, и гадал, поцеловать сейчас или сначала поговорить.       — Теперь все изменится? — тихо спросил я. Мне необходимо было знать, чувствовала ли Пейдж… не знаю… то же что, и я?.. Замирало ли у нее все внутри, как замирало у меня, до такой степени, что каждый вздох ощущался фатальным. Вот что я хотел понять.       Она улыбнулась и переплела наши ладони, поглаживая пальцем кольцо моей матери на безымянном пальце. Я завел фургон и отъехал на старое место у обрыва, куда мы с Ронни иногда приезжали поймать вдохновение для песен и кампаний; там всегда стояла какая-то особенная минорная тишина, и только ветер гулял над полем да стрекотали сверчки. Я и Пейдж целовались до потери дыхания, затем перебрались назад, на сваленные в кучу пледы, ну и…       Эдди качает головой, посмеиваясь, и смотрит в сторону.       В том же месте истории, сидя со мной в ресторане в Чикаго, Пейдж улыбается, прикасаясь сигаретой к красным губам.       Эдди Мансон: Знаешь… Пока мы с тобой болтали об этом… Я вспоминал, гонял все это в голове… Если честно, я думал, что буду вспоминать об этом с куда большим стыдом за свою наивность. Но сейчас я просто чертовски счастлив за того дурака Эдди Мансона.       Он был молод. Он был счастлив, и верил в свое дело как ни во что другое, как в Бога, как в ебаную судьбу. Он чувствовал себя на вершине мира в те два дня своего путешествия в Индианаполис, просто занимаясь музыкой со своими друзьями и девушкой, которая ему нравилась, — и, Бог свидетель, я ни за что не посмею отнять у него этот уикенд.       Даже зная, что позже все покатилось к черту.       Пейдж Уорнер: Эдди был неопытен, но, видит Бог, он был большим энтузиастом. Ты понимаешь, о чем я (Улыбается). Где-то спустя час мы лежали в том душном кузове в обнимку и говорили обо всем на свете: о его школьном кружке, о моей жизни в Нью-Йорке, о наших планах на потом, когда Лора послушает демо-запись. На такой случай я предложила ему — и да, только ему — пожить со мной в моей квартире на Мюррей-Хилл. Впервые я строила какие-то далеко идущие планы с парнем… Я действительно поверила, что у нас может получиться их осуществить.

***

      Эдди Мансон: Мы ждали когда Ленни сделает запись пять или шесть дней, если я правильно помню. Но по большей части все эти дни ожидания смешались для меня в один сплошной праздник непослушания! (Улыбается) Я едва не летал по Хоукинсу с видом счастливого херувимчика, потому что, да, — первые отношения действуют на тебя порой покрепче первой дозы. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.       Мы с Пейдж тусовались вместе ежедневно. Я водил ее на свидания, старался ухаживать как умел и насколько хватало денег. И, само собой, мы постоянно трахались: фургон, ее дом, ее машина, наш гараж, берег Озера Влюбленных, примерочные, туалеты, даже сцена The Hideout, и да, я серьезно, прямо там — Бев тогда оставила меня закрывать бар, а Пейдж пришла, мы целовались, все в таком духе… а потом она заявила, что всегда мечтала сделать это прямо на сцене. Что ж… кто я такой, чтобы рушить мечты дамы? (Смеется) Вся буря гормонов, что я держал в себе, хлынула наружу, и она прекрасно ее подстегивала. Ты знаешь, Пейдж была очень уверенной в себе. Она хорошо понимала, как распорядиться своей сексуальностью, как одеваться, как-то естественно двигалась, использовала свои женские штучки так, что у меня крышу сносило, и при всем при этом оставалась собой даже в самых диких эскападах. Она научила меня всему, чему я должен был научиться в постели с женщиной: если я спрашивал, то она показывала, я лажал — она говорила где и почему. Пейдж была чертовски хорошей наставницей, а я — очень старательным, любопытным и чертовски наивным учеником. Да здравствует молодость!       Пейдж Уорнер: Сейчас мне кажется, что в те дни я плохо представляла, насколько сильно он может ко мне привязаться. Я считала так: «Нам интересно вместе, весело и мы хорошо подходим друг к другу в постели, но, Боже мой, мы ведь так мало знакомы! Что между нами есть еще, помимо того самого? Да в этом возрасте ничто не случается навсегда!» Мне нужно было только дождаться демо-записи… а все остальное? Оно стало весьма неплохим бонусом к ней.       Вот так.       Что касается секса… Послушай, я бы могла, конечно, во всех подробностях поведать тебе о том, как учила юного фронтмена Corroded Coffin доводить женщину до оргазма на заднем сиденье его фургона… Но эту книгу ведь прочтет его жена, не так ли? Мне бы не хотелось кого-то смущать (Усмехается). Просто скажу, что он очень старался. Схватывал все на лету.       Эдди Мансон: Господи Иисусе… Нет, правда, сейчас об этом смешно вспоминать! Вот же…       Помнится, в один из тех дней мы с ней лежали в кузове — голые, очевидно. И вот я стараюсь там наверху, пыхчу вовсю (Фыркает)… лезу к ней целоваться, потный, лохматый и слюнявый, как дворовая псина, и вдруг решаю, что будет очень горячо и в тему ляпнуть:       — Пейдж, кажется, я люблю тебя.       Самым банальным образом на свете, ага; и тут же осекся. Пейдж, по-моему, меня даже не услышала. Ну и славно — не то бы я со стыда сгорел.       Больше я этого не повторял.       Пейдж Уорнер, приподнимая уголки губ: «Кажется, я люблю тебя»… Я не знала, как на это реагировать. Я думала, что, конечно, он милый, но… но прошло так мало времени! Я не разобралась, что чувствовала в целом, а тут — «люблю тебя»! Слишком, слишком быстро! Поэтому я погромче простонала, делая вид, что ничего не слышу…       Эдди Мансон: В период ожидания демо на мое имя стало приходить в разы больше жалоб от учителей. Кто-то из ребят в Hellfire проболтался, чем мы на самом деле занимались в клубе, из-за чего по школе поползли слухи один безумнее другого: что я совращаю детей, вовлекая их в сатанизм, что мы тренируемся убивать и режем животных, и другое подобное дерьмо. Парочка человек ушла, побоявшись проблем… А я? Ха, я не обращал внимания на инфомусор. У меня в голове в тот период метались совершенно другие мысли. Я имею в виду… Какой в этом всем смысл, если меня вот-вот ждало изумительное будущее с любимой девушкой за тридевять земель от этой дыры?..       Ронни Экер: Эдди совсем помешался на этой девчонке. Чуть только мы с Дуги остаемся с ним наедине — и начина-ается: Пейдж то, Пейдж это, мы с Пейдж сегодня пошли туда-то… Я была рада за него, правда. Но черт бы тебя подрал, у меня уже складывалось впечатление, что я тоже встречаюсь с этой девчонкой, а это, скажу я тебе, далеко не приятное ощущение!       Его мысли в то время были заняты только Пейдж и Нью-Йорком. Помню, как пришла к нему и поделилась о том, что подала документы в классный колледж на северо-западе, а он посмотрел на меня, рассмеялся и такой: «Ты зря тратишь время, Ронни! Зачем тебе колледж, если мы скоро станем звездами?»       Я ничего не ответила тогда. Но, знаешь, меня это задело.       Дуги Драмм: Шесть дней спустя после записи демо Пейдж созвала нас и сообщила, что ей звонил Ленни и сказал, что дело готова. Пейдж скаталась туда на фургоне Эдди и вернулась с кассетой. Мы послушали — и да, звучало отпадно! Мы очень ободрились, Эдди так и вовсе едва не до облаков взлетал. Пейдж сказала, что отправится в Нью-Йорк на следующий же день и все покажет и расскажет Лоре.       Мы сдали ей наши фото на всякий-пожарный, а Эдди выскреб львиную долю карманных денег и всучил ей на билет до Нью-Йорка. Правду тебе говорю, даже не поморщился. Хренов джентльмен.       Ронни Экер: Болван. Милый болван.       Эдди Мансон, спустя долгую паузу: Знаешь, я на удивление хорошо запомнил последний день, когда видел ее. Мы стояли на остановке рядом с автобусом и целовались. Солнце садилось, и я чувствовал затылком стекающий по коже темно-оранжевый закат, а грудью — теплые руки Пейдж, скользящие по мне. Мне казалось, что я медленно погружаюсь в теплую ванну. Она пахла фруктами и сигаретами, как всегда, и ее приятно волосы щекотали мне щеки.       Это был хороший день, Уилер. Да, я помню, что это был хороший день.       — Я хочу тебе кое-что показать, — прошептала Пейдж, когда мы прервались.       — Прямо здесь? По моему, ты достаточно показала мне сегодня утром, — ухмыльнулся я. Пейдж закатила глаза и шлепнула меня, но тоже улыбалась:       — Не веди себя как придурок. Сейчас… — она полезла в карман своей кожаной куртки и вытащила маленький бархатный мешок. Вытряхнув его себе на ладонь, она подняла содержимое и показала мне. Это был белый гитарный медиатор на цепочке, с гравировкой инициалов PW с обеих сторон.       — Ох, — я вскинул брови.       — Я увидела его в магазине над студией Ленни, когда приехала за демо-записью. Подумала, что это хорошая вещь… на удачу, — пробормотала Пейдж. Она надела его мне на шею. Я покрутил медиатор в пальцах, рассматривая ее инициалы. Рыжий блик от цепочки на секунду меня ослепил.       — Однажды я сыграю им на сцене Мэдисон-сквер-гарден, — пообещал я.       В ту секунду я уверился в этом на все сто. Во что еще я мог поверить, когда моя душа пела, как гребаная райская арфа?       — Не сомневаюсь, — мягко улыбнулась Пейдж.       Автобус издал сигнал. Мы поцеловались в последний раз и я помог ей загрузить вещи внутрь. Пейдж пообещала, что позвонит мне сразу как только Лора послушает запись, а я дал слово что буду начеку — с уже готовыми сумками.       Помню как стоял на платформе автовокзала и смотрел вслед автобусу, пока тот не превратился в точку на горизонте.       Я пообещал ее ждать. Она пообещала вернуться.

***

      Эдди Мансон: Первые несколько дней после ее отъезда я чувствовал себя хорошо. Никаких сомнений, нихрена подобного я не испытывал, я был полностью в ней уверен. Я представлял, как Пейдж заходит в этот лощеный офис на Манхэттене, ставит кассету, и Лора, эта загадочная богатая тетка, слушает Mindflayer или, может, Fire Shroud, слышит наши инструменты, мой голос, и понимает, что только что услышала шедевр, в который просто грех не вложиться! (Смеется) Я уже прикидывал, что возьму с собой в Нью-Йорк и какие достопримечательности посещу в первый же вечер: мне всегда хотелось поглядеть на Таймс-сквер. Уэйну, конечно, придется объяснить все перед побегом, но он поймет. Он увидит, как я счастлив, и непременно поймет…       Пейдж водит вилкой по полупустой тарелке. Я не тороплю ее, позволяя вспомнить все детали самой и переварить эти воспоминания. Но про себя отмечаю, как напряглись ее алые губы, будто не пуская секрет.       Когда она вновь заговаривает со мной, ее голос звучит ровно, почти безэмоционально — как у человека, который много раз прокручивал этот разговор в голове и наконец может говорить о нем без дрожи.       Пейдж Уорнер: Я не стала тянуть время. Созвонившись с мисс Айвз, я попросила о встрече с Лорой и два дня готовилась, сверяя записи и складывая фото ребят. Пленка лежала в моей сумке в картонном конверте, на котором я аккуратно вывела черным маркером: Corroded Coffin, 84’, Хоукинс, Индиана. Я несла ее точно хрустальную вазу и повторяла про себя свою речь подобно мантре: презентация группы, материала, рассказ о ребятах, об их потенциале, все, что требовалось, чтобы ее зацепить. Я бодрила себя: «Прекрасно, все будет просто прекрасно! Я привезла Лоре золото. Она непременно услышит то же, что и я, не может не услышать — она профессионал».       В назначенное утро я приехала в офис CMG. Помню, как шла мимо личных вещей звезд Лоры, стоящих в витринах в коридоре, и думала: «Да, здесь будет лежать мое демо». В каком-то смысле я не ошиблась (Хмыкает). Мисс Айвз встретила меня вежливой, но несколько кривой улыбкой, и выглядела немного потрепанной. Вообще в тот день в компании царил какой-то нетипичный аврал, — как я потом узнала, из-за приезда неких серьезных партнеров Лоры из Чикаго.       — Госпожа Каннингем ждет вас, мисс Уорнер. У вас пятнадцать минут. Попрошу вас поторопиться — у нее сегодня еще три встречи до обеда.       Я кивнула и быстро проскользнула в кабинет.       Лора Каннингем сидела за своим большим рабочим столом и выглядела как всегда безупречно: светло-серый костюм, идеальная укладка, ни единой лишней детали. Какая бы суета ни случалась во всей остальной компании, ее всегда окружала аура абсолютного порядка. Она поздоровалась со мной и указала на кресло напротив. Я села и выпрямилась, точно школьница перед директором, и еще раз напомнила себе о том, что принесла ей находку, черт подери!       — Мисс Уорнер.       — Добрый день, миссис Каннингем!       — Вас долго не было. Я уж думала, вы сгинули в родных просторах Индианы.       Лора говорила спокойно, одновременно с этим листая бумаги, лежащие перед ней, но я посчитала что она так шутит и нервно посмеялась:       — Ну, это были безумно, безумно насыщенные недели, миссис Каннингем! Знаете, я ни дня не провела в настоящем отпуске, потому что отдыхать времени попросту не было, столько всего…       — Ближе к делу, мисс Уорнер, — мягко прервала она и надела аккуратные очки-половинки в тонкой металлической оправе. После этого Лора вытащила один из листов и обежала его взглядом. — Вы помните, что вашей задачей было найти артиста?       — К-конечно.       — И вы нашли?       Я с трудом подавила дрожь в руках и полезла в сумку. Осторожно разложив фото участников группы на столе, я протянула Лоре конверт с записью и начала презентацию.       — Группа Corroded Coffin, Хоукинс, Индиана. Хард-рок с элементами хэви-метал. Состав: лид-гитара и вокал, бас-гитара, ударные. Возраст участников от семнадцати до восемнадцати лет, выпускники. Играют вместе около шести лет, регулярно выступают в местном баре где собирают стабильную, пусть и небольшую, аудиторию, преимущественно из мужчин от тридцати лет и подростков возраста самих участников…       Я перевела дух, наблюдая, как Лора рассматривает фото Эдди. Там он стоял у дерева в черной футболке, с гитарой на плече, и щурился из-за лучей солнца.       — Их всего трое? — уточнила Лора.       — Да.       — Маловато для их звучания.       — Они компенсируют небольшой состав с лихвой, особенно фронтмен. Это он, — я кивнула на фото. — Эдди Мансон. Вокал, лид-гитара, автор музыки и текстов. Профессионально не обучался, но потенциал огромный. Он проживает каждую песню на сцене.       — В каком смысле?       — Он как будто… рассказывает историю, а не просто поет. Он заполняет собой пространство и моментально увлекает зал. Харизма сногсшибательная.       — Хм. А остальные?       Я пододвинула к ней фотографии Ронни и Дуги.       — Барабанщица, Вероника Экер, использует технику, вдохновленную Биллом Уордом из Black Sabbath и Джоном Бонэмом. Ее фишка в раскатистом груве с акцентами на том-томах и эффект-тарелках. Мне кажется, что это особенное театральное зрелище — девушка, играющая такой тяжелый звук, и, думаю, ее уникальность получится неплохо продать на телешоу. Я предложила добавить реверберации на малый барабан при записи… получилось объемно, почти как на первом альбоме Sabbath. А большой парень, это Дуглас Драмми, бас группы. Играет в стиле Гизера Батлера: плотный низ, который цементирует звук. С ним они звучат как единый организм.       Лора отложила фото Ронни и Дуги, толком не взглянув на них. Ее внимание вернулось к снимку Эдди. Она держала его кончиками пальцев, словно рассматривала грязную салфетку, которая непонятно как оказалась на ее столе.       — Эдди Мансон, — монотонно произнесла она. — Он похож на бродягу.       Я сглотнула.       — У него… своеобразный стиль, но это органичная часть образа! Понимаете, он не пытается быть кем-то другим. Он настоящий во всем, включая некоторую, кхм, неряшливость. И публика это чувствует!       — Надеюсь, не по запаху.       Я хихикнула и тут же умолкла. Лора тоже молчала, разглядывая снимки. У меня ничего не получалось прочесть по ее лицу — нравится ей, разочарована ли она… Наконец, она взяла конверт с кассетой, вытащила ее, покрутила, и сказала:       — Что ж, давайте послушаем ваших малышей.       Я почти что вросла задницей в это чертово кресло! Одеревенев на стуле, я следила за тем, как она ставит кассету в магнитофон Sony. Я не смела даже дышать в предвкушении ее оценки.       И вот настал этот момент, самый решающий в моей карьере. Лора нажала «play», и сперва шло шипение, когда Ленни еще не начал запись, а потом ударили барабаны Ронни, и я, кажется, выдохнула. После нее вступил бас Дуги, утробный, вибрирующий где-то в солнечном сплетении. А затем гитара Эдди. Нестройная в паре мест, но чертовски яростная.       Я вновь метнула взгляд на Лору. Ее лицо оставалось абсолютно неподвижным.       Эдди запел. Честно скажу, его голос звучал очень сыро — теперь, в стерильной тишине ее кабинета, я слышала это гораздо отчетливее, чем в студии. Он срывался на высоких нотах, где-то не дотягивал, где-то пережимал. Но в нем была искра! Этот голод! Отчаянная надежда быть услышанным и рассказать свою историю! Это невозможно было проигнорировать! Просто невозможно, черт подери!       Однако Лора прослушала ровно минуту и сорок секунд; я знаю, потому что смотрела на счетчик на магнитофоне, молясь, чтобы она дослушала хотя бы до припева. Но она выключила ровно в тот момент, когда палочки цифр выстроились в 1:40.       — Достаточно.       Она процокала каблуками назад к столу и села. В кабинете повисла такая тишина, что я услышала пульс в своем горле.       — Мисс Уорнер, — начала Лора голосом ровным, как лезвие. — Вы проехали триста миль, потратили бюджет компании на аренду студии, междугородние звонки и гостиницу — и привезли мне это?       Меня затошнило.       — Мэм, я понимаю, что запись не идеальна, — в ту секунду я ненавидела себя за предательскую дрожь в голосе. — Но если вы увидите их, вы не пожалеете! У этих ребят есть то, чего нет у десятков групп, которых я встречала в Нью-Йорке, — творческая ядерная энергия! У них есть жажда творить на сцене сколько угодно! Перемотайте вперед, там есть песня в конце, Fire Shroud, она…       — У меня хватает опыта, чтобы услышать стоящий материал в первые секунды. Тут его, увы, нет.       — Но мы… они проделали со мной столько работы ради этой записи! — я изо всех сил старалась не сорваться в крик; внутри клокотали отчаяние и гнев. — А их фронтмен… он потрясающий, талантливый, умный парень из бедной семьи, который готов работать на износ! Клянусь вам, он может стать легендой, как Билли Айдол, или Элвис, или Джимми Пейдж! Если одеть их, дать им хорошего продюсера и педагога по вокалу…       — Вы хотите, чтобы я вложила деньги в то, чтобы научить их играть? — перебила Лора. В ее голосе не было злости — лишь недоумение. — Мисс Уорнер, я не благотворительный фонд и не детский репетитор. Я занимаюсь извлечением прибыли из уже готового продукта, который умеет хотя бы — хотя бы — петь.       — Но Сьюзан Мейфилд!..       — Сьюзан Мейфилд была готовой звездой с историей и поставленным голосом, который уже однажды собирал залы. Ей нужно было только вернуть форму и поправить имидж. А это, — она кивнула на магнитофон, — это школьная самодеятельность из провинциальной дыры. Вокалист орет. Это не пение, а крики, хоть и, стоит признать, с относительно приличным лирическим содержанием. Но он не умеет петь. Лид-гитара — какофония с соревнованием на скорость без единой мелодии. Бас жесткий, верно, однако звучит так, будто музыкант пытается задушить свой инструмент. Барабанщица… хотя бы старается. Но в целом, это просто необработанный гаражный шум, мисс Пейдж. Таких групп в Америке десятки тысяч, и 99% из них разваливаются, не доехав до середины первого тура. Я не собираюсь ставить деньги компании на оставшийся один процент только потому, что мой стажер, — она окинула меня взглядом своих сине-серых глаз-рентгенов, — впечатлена их фронтменом.       Пейдж смеется, качая головой.       Черт возьми… Мои уши запылали, словно я обдала их кипятком. Хотелось провалиться сквозь землю от стыда и обиды. Хотелось закричать, что она грубо ошиблась, что она должна послушать до конца и услышать, что я имею в виду! Но я молчала. Потому что я считала, что не имею на это право. Потому что спорить с Лорой Каннингем все равно что спорить с лавиной. Ты смотришь на ее красивое лицо, неумолимо встречающее тебя всегда одним и тем же холодом, и понимаешь — она все уже решила за тебя.       — Вы зря потратили время и деньги, мисс Уорнер, — подвела итог Лора. Она вновь встала и подошла к магнитофону, вынула демо и протянула его мне. — В следующий раз, когда решите, что нашли «будущую легенду», убедитесь, что она умеет играть хотя бы три аккорда, не сбиваясь с ритма. У вас осталась еще неделя испытательного срока. Если за это время вы не принесете мне что-то адекватное, боюсь, нам придется с вами попрощаться. Все понятно?       — Да…       — Можете идти. Хорошего дня.       Внутри меня выросла черная дыра. Столько трудных дней, сил, стараний — и все насмарку!.. Но вердикт был вынесен. Я пробубнела что-то сдавленным голосом, отдаленно похожее на прощание и извинение одновременно, и направилась к выходу. Я брела словно сквозь туман, ничего не слыша и не видя вокруг себя. Прошла мимо витрин с трофеями. Кто-то из работников смял бумажку и швырнул в корзину, отчего шарик стукнулся о пластиковое дно в звенящей тишине офиса. Я почувствовала себя этой бумажкой, Уилер. Всего за одно собеседование из будущего менеджера крутой группы я стала бесполезным, использованным комком.       В тот вечер я сидела в своей крошечной квартире на Мюррей-Хилл, смотрела на телефон и не могла заставить себя снять трубку. Я знала, что должна позвонить Эдди. То есть, конечно же, я должна. Вот только что я могла ему сказать? «Лора Каннингем, которая должна была помочь нам, сказала, что твоя музыка — шумный отстой, а мне пригрозила увольнением»? Я не могла так поступить, ясно?! Я не… Я просто не смогла! Мне было слишком хреново! Моя мечта оказалась ничем!       Так что я не позвонила в Хоукинс с этой новостью ни в тот вечер, ни на следующий. Потом уж Эдди сам позвонил мне. Я нехотя сняла трубку, услышала его голос — взволнованный и полный надежды: «Пейдж? Это ты? Как все прошло?» — и… что-то во мне сломалось. Я не смогла сказать правду; только думая о том, как я передаю ему слова Лоры, мне делалось тошно. Это бы его раздавило. Вместо этого я, с трудом шевеля языком, пробормотала: «Лора еще не послушала, ты же знаешь, она так занята. Жди, я перезвоню».       И я звонила, — достаточное количество раз, надо сказать.       Пока не перестала.

***

      Эдди Мансон: Помнишь, что я говорил о любви? Что я обожаю любить? Так вот у этого моего хобби — как у большинства моих хобби, хе — в свое время существовали серьезные побочные эффекты. Надо сказать, они случались со всеми, в кого я влюблялся, включая Крисси. Мне кажется, перед тем как человеку покажут того, на ком он свихнется башкой, нужно, чтобы появлялся врач и предупреждал типа: «Сэр, у этого препарата есть ряд противопоказаний. Возможны головокружение, потеря сна, потеря аппетита, потеря себя и полное разрушение всего, во что вы верили. И вообще, я бы не советовал его принимать».       Что тут скажешь… Я ненавижу читать инструкции! (Смеется, разведя руками)       Я ждал ее звонка с утра до ночи, и я не шучу — когда просыпался и перед тем как лечь спать, я торчал у трубки. Постоянно доставал Уэйна, прося его прислушиваться к телефону, если дядя был дома. Не мог думать ни о чем другом — ни о школе, ни о клубе, ни о друзьях. Как ни парадоксально, о музыке тоже. Я все лежал в своей комнате и вспоминал ее обещания о наших планах в Нью-Йорке и как здорово нам будет жить вдвоем. Вспоминал как мы круто трахались, как она шептала в это время, какой я классный и талантливый… (Закатывает глаза) Чувак, я должен был пару раз стукнуться головой о стену, чтобы прийти в себя! Но, с другой стороны, мне было восемнадцать и я впервые вступил в отношения с человеком, который мог реально помочь мне осуществить мою мечту. Само собой, я вцепился в эту ожившую мечту и не отпускал ее. Даже когда вселенная уже конкретно принялась стучать мне по голове бейсбольной битой.       Вызов к директору Хиггинсу пришелся на, если я правильно помню, четвертый день после отъезда Пейдж. Я сидел в классе, рисовал на полях тетради схематичную мини-карту для кампании, когда в дверь постучали и секретарша сообщила, что меня ждут в кабинете директора.       — Мистер Мансон, — начал Хиггинс своим резким скрипучим голосом с сильным техасским акцентом, за который его неоднократно дразнили ученики — включая, разумеется, и вашего покорного слугу. — Присядьте.       Я сел и обвел взглядом присутствующих. Помимо нас там были мистер Корнуэлл, поручившийся за Hellfire, миссис О’Доннелл, преподававшая матанализ (и тихо ненавидевшая меня начиная с декабря 83-го), и женщина с большим светлым начесом, которую я не знал. Наверное, кто-то из комитета. Наличие мистера Корнуэлла меня насторожило, но я постарался расслабиться и не пороть горячку, пока нет повода.       — Добрый день, Хиггинс! Давно не виделись! — заулыбался я. — Чем обязан столь представительной делегации? Или вы просто соскучились по созерцанию моего прекрасного лица?       — Вы не в том положении, чтобы сейчас паясничать, Эдвард, — крякнул директор. — До нас дошла крайне тревожная информация по поводу вашего…       — Если вы о той ситуации в мужском толчке, то клянусь Богом, я бы никогда не написал такие гнусные вещи о вас на двери кабинки!       — Речь о вашем клубе, Hellfire Club, — Хиггинс ткнул пальцем на мою футболку с длинными рукавами — такие были у всех в нашем клубе, я сам же их и сделал. — Вы являетесь его президентом, верно?       — Да, сэр. Официально зарегистрированный с вашего одобрения кружок моделирования и стратегического планирования! А что, вы хотите записаться?       — Прекращай придуриваться, Мансон! — отрезал он, теряя терпение. — Мне стало известно, что вы используете этот так называемый «клуб», — он выпалил это слово резко, как ругательство, и капнул на меня слюной, — для вовлечения учеников в оккультные практики! Мне рассказали ужасающие подробности. Дьяволопоклоннические ритуалы! Жертвоприношения животных! Наркотические угары! Вы понимаете, как это звучит?       У меня отвисла челюсть. Какие к чертовой матери жертвоприношения?! В последний раз мы всей командой спасали прекрасную принцессу из логова демогорганов! Да ни у одного из героев даже волосок с головы не упал! А наркотики… ладно, хорошо, грешок был, но ребятам из клуба я бы в жизни не дал ничего тяжелее травки!       Я постарался говорить ровно:       — Вы что-то путаете, директор. Это… это настольная игра, Dungeons & Dragons, а не ритуалы, мы всего лишь…       — Я слышал, что это такое, и я знаю, что оно уже погубило ребенка в этой стране. Джеймс Эгберт, знакомо ли вам это имя? Мальчик, который покончил с собой из-за вашей «игры»?       — Чего… Это неправда! — я скривился. — У него была депрессия, а СМИ напридумывали всякой чуши! D&D не имело к его трагедии никакого отношения! Мистер Корнуэлл, скажите ему!       Я посмотрел на учителя, того, с кем мы однажды весело рубились вместе за игральным столом, с кем обсуждали игры, персонажей, то, как это все круто и какого хрена наше общество, черт его подери, видит в этом угрозу. Корнуэлл молчал. Он просто стоял и смотрел перед собой как гвардеец перед воротами Букингемского дворца.       — Эдди, не усугубляй ситуацию, — тихо сказал он.       — Что? Но вы…       — Мистер Корнуэлл больше не курирует ваш кружок, — сухо сообщил Хиггинс. — С сегодняшнего дня Hellfire Club распущен. Если я узнаю, что вы продолжаете собираться — на территории школы или за ее пределами, — вы будете исключены немедленно.       — Какого хрена?!       — Язык, юноша! — гаркнула цыпочка с начесом.       — У меня выпускной год заканчивается! Вы не можете исключить меня на финишной прямой!       — Вы и так на грани отчисления, Эдвард. Вы бы знали об этом, уделяй вы хотя бы толику внимания учебе, — Хиггинс открыл папку перед собой. — Посмотрим вместе. Ваша успеваемость ниже допустимого уровня. Вы не явились ни на одну из отработок миссис О’Доннелл, хотя она неоднократно — и весьма любезно — просила вас уделить ей время, — та закивала, глядя на меня с разочарованием. — Семнадцать пропусков только за этот семестр, вандализм на территории школы, драки со спортсменами, жалобы от учителей на уроках. Список можно продолжать целый день. Если вы не сдадите выпускные экзамены, то останетесь на второй год — это я вам практически гарантирую. Вы понимаете, что это для вас означает?       Естественно, блять, я понимал. Это означало, что все мои друзья — Ронни, Дуги, ребята из клуба — пойдут вперед, а я застряну здесь, в этом проклятом городе, еще на год. Еще на целый гребаный год. А я никак не мог оставлять за собой такой балласт — по крайней мере, пока Пейдж мне не ответит.       — Я… Я исправлю оценки, — прохрипел я, сжимая подлокотники. — Но я не могу потерять клуб. Прошу, директор, это очень важно для меня. Это мое детище…       — Боюсь, это вопрос уже решенный. Вы ввязались в очень опасное дело, пускай, возможно, и сами того не понимаете.       — Я же сказал, что это всего лишь настольная игра, мистер Хиггинс, — говорил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Мы не проводим никаких ритуалов и в ней нет никакого сатанизма. Просто кубики и воображение.       — Воображение, которое, включает в себя убийства, колдовство и поклонение демоническим сущностям! — вновь встряла истеричная дамочка с начесом. — Мой сын Генри писал в своей тетради жуткие заклинания с подробным описанием какие части тел нужно собирать — глаза, пальцы, клыки!.. — она схватилась за сердце и сделала вдох с таким надрывом, что могла бы дать мне пару уроков гейм-мастера. — Он исписал все листы этим ужасом, а когда я потребовала его объяснить, что это все значит, Генри признался, что это ты заставлял его выбирать «божество» для поклонения, преступник!       Я по началу не понял о ком она, а потом вспомнил ее сына, Генри Маккарти, тихого щуплого очкарика, который выбрал себе в покровители Келемвора, бога мертвых, потому что ему понравилась картинка со скелетом. Но я не заставлял его это делать, черт подери! Я вообще никого никогда не заставлял. Все в клуб приходили сами, потому что им это нравилось, и делали там то, что им нравилось. А расчлененка в его тетрадках скорее всего была частью ритуала для его покровителя: Генри хотел правильно собрать их в следующей игре и этим значительно повысить уровень сил своего персонажа.       — Миссис Маккарти, — я посмотрел ей прямо в глаза и заговорил с терпеливостью психиатра, — Генри написал об этих выдуманных частях тела ради уровня его выдуманного героя и сам выбрал персонажа-божество. Это часть игры, как выбирать фигурку в «Монополии». Никто не заставляет вас поклоняться цилиндру, если вы играете за шляпу.       Она вся покрылась краснотой от гнева, а директор стукнул по столу:       — Довольно! В последний раз, Мансон — никаких больше шуточек! Вам и так слишком долго сходили с рук ваши выходки, начиная с шоу талантов в начале старшей школы, где вы сыграли ту отвратительную музыку, заканчивая сегодняшним днем! Если оценки и ваше поведение не будут исправлены, я буду вынужден поставить вопрос о вашем повторном году в выпускном классе, если не о полном исключении без права на восстановление! А что касается этой... D&D, то если вы не прекратите, помимо исключения мы также пригласим сюда полицию с проверкой!       — О, Господи, твою мать, — я не выдержал и запрокинул голову, смеясь. — Вы все больные!       — Это ты болен головой, маленький мерзавец! Отпрыск Мансонов! Сатанист! — плевалась мамаша Генри.       — Миссис Маккарти, прошу, успокойтесь. Давайте выйдем в коридор, — вздохнул Корнуэлл и вывел ее, упорно не встречаясь со мной глазами. Я удостоил его спину презрительным кивком.       Хиггинс устало откинулся на спинку стула; его лицо вспотело и покрылось алыми пятнами на лбу и шее. Тут заговорила миссис О’Доннелл, до того молчавшая, — таким внезапно спокойным, даже ласковым голосом, что мне стало вдвойне хреновее:       — По хорошему вам советую, Эдди — выкиньте из головы всю эту… дьявольщину. А если вам все равно на себя, то подумайте хотя бы о ваших друзьях.       Это был удар ниже пояса. Подумать о друзьях, мэм? О, я думал обо всем, о чем только мог думать восемнадцатилетний мальчишка, поверивший в свою исключительность (Фыркает). Я смотрел на ее усталое, тронутое искренней печалью за меня лицо, и думал: «Ты даже не представляешь, дорогуша, как мне на вас всех насрать. Через месяц меня здесь не будет, и моих друзей тоже, потому что мы станем самой популярной метал-группой в штате и свалим в Нью-Йорк! Я буду жить на Мюррей-Хилл, записывать альбом и встречаться с офигенно горячей девушкой, работающей на одну из самых влиятельных женщин музыкальной индустрии США. А вы так и будете сидеть в этой выгребной яме и пугать детей сказками про сатанизм».       Я был абсолютно в себе уверен — что, как ты понимаешь, Уилер, является первейшим признаком насквозь трусливого дурака.       — Вам есть что сказать в свое оправдание, мистер Мансон? — спросил в конце Хиггинс.       — Нет, сэр, — хмыкнул я. — Мне совершенно нечего вам сказать.       Эдди достает из кармана пачку сигарет, но та оказывается пустой. Это вызывает у него тяжелый вздох и улыбку.       Эдди Мансон: Из-за Чарли я теперь покупаю только небольшую пачку про запас и запихиваю ее куда-нибудь подальше — у нее сейчас тот возраст, когда она повсюду рыщет своими маленькими ручонками и тащит в рот то, что сможет найти. Дерьмо. Нет, все-таки, надо бросать курить… Может, перейти на эти, как их там… никотиновые пластыри, а? Как думаешь? Вот что я называю чудом прогресса — всего одна липкая штучка размером с крекер, и, бум, твоей зависимости, убивавшей тебя годами, как не бывало! Ну, не считая нескольких противных дней в поту и тошноте из-за отходняка, — но, знаешь, для меня это когда-то был обычный рабочий вторник! (Смеется)       Да, кажется, мне стоит прикупить себе что-нибудь получше сигарет.       …В тот вечер после разгрома у директора я упорно избегал вопросы Уэйна и решил позвонить Пейдж. Она сняла трубку после третьего гудка, и от звука ее голоса камень в моей груди живо подпрыгнул и растворился.       — Алло?       — Эй, красотка. Это Эдди.       — Эдди?.. О, эм, привет.       — Привет. Как ты? Как Нью-Йорк?       — Я… я в порядке, — она звучала сонной и усталой. — В Нью-Йорке холодно последние дни, вот, сижу под одеялом.       — Черт, это плохо. Будь я сейчас рядом, я бы обязательно тебя согрел. Но к сожалению, я торчу в этом говенном городе, — я стиснул зубы и поморщился. Подумал, что, может, надо бы рассказать ей о походе к директору, но все же решил не докучать своей унылой бытовухой. — Но это неважно. Все равно я скоро уеду, и тогда тебе больше никогда не придется мерзнуть. Как дела? Ты была у Лоры?       Пауза. Короткая, но я ее заметил.       — Еще нет. У нее очень плотный график, ты же понимаешь. Мисс Айвз сказала, что, возможно, на следующей неделе…       — На следующей неделе? Ты же говорила, что она принимает по понедельникам.       — Обычно да, но… — она запнулась. — Сейчас у нее какой-то большой проект с Бобби Рэем, и еще из Чикаго приехали представители лейбла Virginia… В общем, она очень занята. Но я работаю над этим, Эдди. Правда. Просто нужно немного подождать.       Я нервно облизнулся. Чутье у меня всегда было неплохим, но в то время я не хотел его слушать. Как джентльмен, я не должен был канючить «ну когда же, когда», точно капризный ребенок, да еще перед такой девушкой. Поэтому я подавил тревогу.       — Окей. Я понимаю, конечно. Эти большие дела больших людей.       — Точно.       — Слушай, а может, — я набрал воздуха в грудь, — может, пошло оно все, и мне самому приехать? На фургоне? Я мог бы поддерживать тебя, пока ты решаешь все с этой дамочкой, помогать по дому. Между прочим, я великолепный повар — могу сделать яичницу с беконом, бекон с яичницей и даже яичницу без бекона! Ты будешь в восторге, — я хихикнул, но на той стороне трубки мне ответили далеко не смехом, а сбивающей с толку паникой.       — Нет! То есть… Эдди, это плохая идея.       — Почему?       — Потому что сейчас… просто не лучшее время! У меня тут все в подвешенном состоянии. Квартира маленькая, а я постоянно в разъездах и…       — Ты же говорила, что я могу переехать к тебе.       — Я говорила, что если все получится с демо, то да. Эдди, не торопи события.       — Я не тороплю. Я просто хочу быть с тобой.       Долгое, невыносимое молчание. Я слышал, как шумит кровь в моих ушах.       — Я знаю, — сказала она наконец. — И я хочу того же. Просто… дай мне немного времени, хорошо? Я разберусь с делами и сразу с тобой свяжусь.       — Ладно, — прошептал я. — Я подожду.       — Эм… мне пора идти, завтра тяжелый день. Держись там, хорошо?       — Да. Ты тоже, — я постучал кольцами по стене. — Я скучаю по тебе.       — Я тоже по тебе скучаю, Эдди. Осталось немного подождать, и… и все получится. Я позвоню тебе как только появятся новости. Обещаю.       — Ладно. Спокойной но…       Она сбросила трубку, не попрощавшись. Я еще долго сидел у телефона, прижимая к уху гудящую пустоту.       Подобные звонки повторялись целую неделю, если не больше; каждый раз они становились все короче и сводились к одной и той же истории: я говорю ей, что скучаю, она отвечает, что нужно «еще немного подождать». Это «немного» как-то чересчур уж затягивалось, но что понимал фермерский отпрыск в делах нью-йоркского бизнеса, верно? (Фыркает) Так что я ждал. Ждал, и ждал. Спасибо папаше, ждать я научился как гребаный профи.       Ронни Экер: Эдди все больше отдалялся от нас в собственное выдуманное будущее, где он и Пейдж получили расположение Лоры и стали звездами. Он убеждал нас, что она пытается добиться аудиенции такой занятой дамочки, как Лора Каннингем, каждый день, но это тяжело и нам придется проявить терпение. Я сначала верила и тоже ждала… а потом… (Многозначительно улыбается) У меня никогда не получалось растворяться в фантазиях так же хорошо, как у него — может быть, поэтому я больше не играю в D&D и охладела к жанру фэнтези. Я должна была думать о себе и бабуле, о реальном будущем, которое обеспечило бы нас деньгами. Но я также хотела ему помочь, потому что он терял в этой фантазии свою жизнь. Я должна была помочь.       Я надеялась, что он меня послушает.       — Эдди, ты спятил.       Помнится, я заявила ему это на выходных, когда мы втроем сидели в нашем гараже. Дуги настраивал гитару и не влезал в наш разговор, но я видела, что он время от времени косится в нашу сторону. Ему тоже быстро стало понятно, что с демо-записью, мягко говоря, случились какие-то проблемы.       Эдди Мансон: Я сидел на диване и пытался набросать текст новой песни, но слова все никак не шли. С кампаниями тоже была запара. Ребятам стало скучно на ваншотах, так еще и некоторые ушли, испугавшись исключения из школы и скандалов в семье. Я старался не думать об этом много… получалось так себе.       — О чем ты? — удивился я.       — А то ты не понимаешь. Я о Пейдж, — ее имя прозвучало как плевок. — Ты вообще о чем-то думаешь кроме нее?       — Я… Да, да, конечно думаю!       — Да ну? Потому что у меня складывается впечатление, что ты вообще перестал понимать, где реальный мир!       — С чего ты взяла?       — Посмотрим, — она начала загибать пальцы. — Ты забросил учебу. Ты забил на клуб. Ты забил на группу. Ты забил вообще на все, потому что целыми днями сидишь и ждешь звонка от девчонки, с которой знаком от силы полтора месяца! Что это, как не признаки сумасшествия? Даже Дуги не так летает в облаках, когда накуривается. Это начинает немного пугать, чувак.       Я сжал зубы. Сейчас я понимаю, что чувствовал где-то в глубине души, как она точна. Чертова Ронни Экер всегда отбивала правду по моей тупой голове не хуже чем палочками по своей установке.       Но тогда я упрямо огрызнулся:       — Я просто жду ее звонка, потому что, если ты забыла, от этого сраного звонка зависит будущее нашей группы!       — Мгм, естественно. Но тебе не кажется, что, может быть, не стоит тратить на ожидание чуда всю свою жизнь? Например, можно подумать о своем реальном будущем, которое висит на волоске прямо сейчас.       — Господи Иисусе, Ронни, ты говоришь сейчас один в один как Уэйн! Мое будущее — это музыка. Я это знаю, и Пейдж тоже это знает. Сейчас она пытается пробиться к Лоре и показать нашу запись, и когда та нас заметит…       — А если не заметит, Эдди? Что тогда? — спросила Ронни, вперив меня свой прямой испепеляющий взгляд и стискивая в руках палочки, словно кинжалы. Знаешь, совсем не удивлен, что она подалась в юристы — с таким взглядом только и делать что заставлять преступников мочиться в штаны (Смеется).       Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри закипает что-то горячее и липкое. Что-то вроде отчаяния, которое поселилось во мне с последнего звонка Пейдж, но я старательно не позволял ему прорваться. Ронни откупорила хорошо закрытую банку, не моргнув и глазом.       — Заметит, — процедил я. — Должна заметить.       — Почему? Потому что Пейдж пообещала? Эдди, очнись! Ты даже не знаешь, была ли она по-настоящему у этой Лоры! Она кормит тебя завтраками уже которую неделю, а ты ведешься и ждешь ее.       — Она была занята! — я вскочил с дивана. — У Лоры Каннингем плотный график, там какие-то парни из Чикаго, Бобби Рэй, да хрен знает сколько еще всего! Ты не понимаешь всех нюансов этого бизнеса! Пейдж не виновата, что ее не принимают, но она пытается!..       — Да-да, и ты веришь в это как в гребаное евангелие. «Она занята», «она пытается», «она все устроит»! Ты повторяешь это и не замечаешь, как твоя жизнь катится под откос! Ты провалил экзамены, ты разругался с директором, ты потерял клуб, ты…       — Я не терял клуб! — почти завопил я. — Его у меня отняли тупые ебаные конформисты в этой дебильной школе!       — Да плевать, кто его отнял! — Ронни тоже повысила голос, и в гараже повис звон. Дуги вздрогнул с гитарой в руках, глядя в пол. — Суть в том, что ты сидишь и ждешь, что Пейдж решит все твои проблемы, потому что у вас что-то было несколько дней! Но она чужой человек, Эдди. Она увидела тебя и поняла, что на тебе и на нас с Дуги сможет построить карьеру, вот и все.       — И мы все этого хотим — стать богатыми и выбраться из этой проклятой дыры! Это же шанс, который выпадает раз в миллион лет, неужели ты не понимаешь?!       — Я понимаю, что ты втюрился в этот шанс с сиськами и поехал головой.       — О, втюрился?       — Только не говори, что нет.       — Хорошо. Да, я втюрился. И я счастлив. И мне насрать, если кому-то это не нравится, — прогремел я, красный до ушей. Я заметался глазами от Дуги до Ронни, но ее мой бешеный взгляд вообще не пугал.       — Супер, а она ответила тебе взаимностью? Только не чеши мне сейчас о том, что вы несколько раз переспали и обсуждали между этим делом Def Leppard. Я говорю о чувствах, — Ронни буквально прошипела это слово. — Ты сказал ей, что любишь ее? А она сказала тебе то же самое? Или это очередная история, где ты отдаешь всего себя первой попавшейся смазливой девчонке, а взамен получаешь «подожди, милый, я перезвоню»?       Я открыл рот и тут же закрыл. Вот что на такое скажешь? (Фыркает) Мне вспомнилась та ночь в фургоне, когда я, потный, слюнявый и счастливый, прошептал: «Пейдж, кажется, я люблю тебя». И как Пейдж простонала от оргазма вместо ответа. Хотя я сказал ей об этом на ухо.       Ронни смотрела на меня со стоической твердостью в глазах, и я почувствовал себя маленьким и жалким под ее взглядом. Это разозлило меня вдвойне.       Ронни Экер: Я увидела его замешательство и вдруг, знаешь… ощутила такую большущую волну тоски. Просто… этот нелепый придурок… Знаешь, смешно слышать это от меня из всех людей, ведь я сама никогда не влюблялась и не ждала любви. Но и Эдди тогда тоже не понимал, что такое любовь, хоть и жаждал ее до остервенения. Это буквально вынуждало меня говорить ему правду, пускай та ему и не нравилась.       — Ясно, — тихо сказала я, пока он молчал. — Эдди, я не хочу, чтобы ты страдал. Ты мой лучший друг, и я… я просто не могу смотреть, как ты сжигаешь себя ради того, чего, возможно, даже не существует. Ты достоин большего, чем быть чьим-то планом Б.       — Я не ее план Б, — буркнул Эдди, глядя в пол. Мы с Дуги переглянулись, и я увидела в его взгляде то же, что чувствовала сама. Усталость и жалость.       Дуги Драмм: Я не выдержал и подошел к нему, опуская руку на плечо:       — Чувак, мы просто волнуемся за тебя. Мы все хотели бы поехать в Нью-Йорк и подписать контракт с Лорой, но, наверное… наверное, что-то там стряслось… Может, Пейдж просто боится сказать тебе правду? Может, у нее не получилось?       Эдди дернул плечом, сбрасывая мою руку. Его глаза горели на меня, клянусь тебе. Точь-в-точь как у зверя, загнанного в угол.       — Не получилось? — переспросил он, и голос у него был чертовски злой. — У нее все получится, Дуги! Она знает, что делает. Просто нужно время.       — Время для чего? — фыркнула Ронни. — Для того, чтобы ты окончательно вылетел из школы?       Эдди резко повернулся к ней, и я увидел, как у него заходили желваки.       — Знаешь что, Экер? Ты, блять, вообще не понимаешь, каково это — когда кто-то верит в тебя со всей силы. Пейдж видит во мне то, чего не видите вы. Она знает, что я могу стать звездой и работает для этого!       — Мы тоже верим в тебя, болван, — тут уж и я начал закипать. — Просто мы не хотим, чтобы ты тронулся головой от этой веры, что ты с успехом и делаешь.       — Да что ты понимаешь?! — взорвался Эдди, уставившись на меня. — Ты, со своей идеальной семьей хиппи, с отцом, который тебя во всем поддерживает, с матерью, которая вяжет тебе шмотье! Ты хоть раз в жизни был по-настоящему один? Ты знаешь, каково это, когда никто не верит, что ты достоин чего-то хорошего хотя бы раз в этой ебаной жизни?       Эдди Мансон: Это было низко с моей стороны…       Дуги Драмм: Я собрался было рассердиться, а потом подумал: да ведь ему просто больно, чувак. Так что я промолчал.       Эдди Мансон: Ронни скрестила руки на груди.       — И что, эта Пейдж — твой единственный шанс? Без нее ты никто?       — Без нее я останусь здесь, — отрезал я. — В этой помойной яме. Навсегда. Как моя мать, как Уэйн. Как все, кто когда-либо носил фамилию Мансон.       В гараже повисла тишина, — слышен был шорох листьев за стенами. Я стоял, запыхавшись, и глядел вперед.       Дуги Драмм: Знаешь, у него было такое лицо… ну, как будто он реально на грани чего-то сумасшедшего.       — Пейдж — мой последний шанс, — тише продолжил он. — Она обещала, что мы… будем вместе. Жить у нее там, в ее квартире в Нью-Йорке… Вдвоем.       Ронни нахмурилась.       — Вдвоем? А мы? А группа?       Эдди замялся и спрятал глаза.       — Она сказала… что сначала нужно, чтобы я приехал один, освоиться. А потом, когда все наладится…       Я все понял, и мне… сделалось как-то больно, смекаешь? От того, что он и эта цыпочка пытались сделать. Эдди собирался валить без нас, хотя мы все, блин, работали над той демо!       — Ты собирался уехать один? Без нас? — тихо спросил я. Эдди не ответил. — Эдди, какого хера?       — Когда все наладится, — повторила Ронни ледяным тоном. — Вот оно что. И ты, конечно, поверил в ее бред.       — Да, поверил, потому что мы вместе, черт возьми! — заорал он. — Иисусе Христе, да кому я стою тут и распинаюсь? Ты, Ронни, вообще не умеешь чувствовать такое! У тебя никогда не было никого, и ты сама говорила, что тебе никто не нужен! Так какого черта ты лезешь в мою жизнь с советами о гребаных отношениях?!       Ронни побледнела. Думаю, она почувствовала себя и злой, и задетой одновременно… Зря он это сказал.       Ронни Экер: У меня ком в горле встал от его заявления. Мне и так кругом твердили, что я — бесчувственная сука, только потому, что не мечтаю о свадьбе, а тут Эдди со своим истеричным дерьмом… (Вздыхает) Короче, мое терпение лопнуло. Я просто молча бросила мои палочки на пол и пошла на выход из гаража.              Эдди Мансон: Я смотрел, как Ронни уходит, и чувствовал, как изнутри кто-то орет на меня. Будто я запер в бочке карлика, а тот стучал о полые стенки и вопил: «Придурок, хватит! Остановись!» Но остановиться для того Эдди значило признать, что он вновь облажался. Поэтому я игнорировал того карлика со всей силы.       У двери Ронни остановилась и посмотрела на меня пустыми глазами.       — Слушай, Эдди, не знаю как насчет звезды, но ты отлично умеешь вести себя как свинья, — сказала она странным монотонным голосом. — Я знаю тебя с детства. Я верила в тебя каждый день, пока мы росли. Я и моя бабуля помогали вам с Уэйном после пожара от всей души, учитывая, что мы с ней делили одни и те же пары носков и ели с посуды, которую она украла из закусочной, где ее мыла. Я поддержала все твои идеи с группой и клубом и пошла на это дурацкое шоу талантов ради тебя. Меня обзывали последними словами, если видели нас вместе в школьном кафетерии, клали мне говно в ботинки каждый божий день и пачкали волосы жвачкой с задней парты. А теперь приходит девушка с красивой улыбкой и блестящей визиткой из сраного Нью-Йорка, и ты готов бросить всех ради нее. И ты говоришь мне, что я не понимаю, как чувствовать?              Эдди делает паузу, глядя на свои руки. Он молчит долго, и я вижу, как его взгляд темнеет. В них блестят мокрые блики от его многочисленных дорогих колец. Он кашляет, потирает челюсть и шепчет: «Черт».       Она, кхм… Она продолжила — без запинки и без жалости:       — Я желаю тебе счастья, Эдди, правда. Но когда она тебя кинет — а она кинет, — не приходи ко мне плакаться. Я устала быть твоим жилетом. Слишком уж неблагодарное это занятие.       Дуги Драмм: Она вышла и хлопнула дверью. Я стоял в полной тишине, глядя то на дверь, то на Эдди. Он смотрел в пол, сжав челюсти. Плечи у него едва заметно дрожали.       — Эдди…       — Отлично, и ты тоже, — глухо сказал он. — Давай, вали вместе с ней. Я не держу.       Я вздохнул, взял свою гитару и пошел к выходу. У двери я тоже остановился, чтобы напоследок ему кое-что втолковать. Почему-то я поверил, что он меня услышит.       — Ты мой друг, чувак. Ты умный, веселый и чертовски крутой музыкант. Но… ты сейчас сам не свой. Когда очухаешься — я буду рядом, только советую тебе с этим поторопиться, окей? Потому что… а знаешь, думаю, ты и сам все понимаешь. Просто боишься себе признаться.       Он вновь ничего не ответил. Я вышел и прикрыл за собой дверь.       Эдди Мансон: Я стоял один в гараже и смотрел, как сквозняк швыряет листки с моими черновиками от стенки к стенке. Потом, помню, невольно коснулся медиатора Пейдж на моей шее… Если честно, в тот момент мне хотелось себя им придушить.

***

      Пейдж делает глоток шампанского, которое я заказала для нас, чтобы согреться. За окном давно стемнело, по стеклу ручьями бежал скоротечный дождь. Он стучит по окну ресторана одновременно с ноготками Пейдж по столу; я думаю о том, попадет ли этот ритмичный звук на мой диктофон. Мне кажется? или в нем странным образом слышится мелодия…       Пейдж Уорнер: Две недели спустя после презентации демо Corroded Coffin меня уволили из CMG. Я пыталась найти кого-то еще — ездила в Бостон, в Филадельфию, слушала десятки групп в дерьмовых панк-клубах, — но каждый раз, когда я слышала гитарный рифф или голос, срывающийся на крике, я вспоминала Эдди. И каждый раз Лора морщилась, просматривая мои отчеты.       В конце концов мисс Айвз вызвала меня и вежливо сообщила, что CMG больше не нуждается в моих услугах.       Эдди названивал мне, названивал, говорил так жалобно в трубку всякие нежности… Это убивало. Но мне нечего было ему сказать. Мне было просто до слез погано, потому что я загубила свою мечту. И его мечту прихватила следом.       Я бы хотела… (Долгая пауза) Впрочем, забудь.       А демо-запись я забыла у Лоры в кабинете, кажется. Или у мисс Айвз на столе. Не помню. Да какое теперь это имеет значение?..

***

      Эдди Мансон: Я названивал Пейдж до самого июня, неся в трубку какие-то совершенно жалкие вещи: что хочу быть с ней, что буду ждать еще, что могу сам приехать, продав все вещи… (Посмеивается) Боже мой… Она еще отвечала пару раз после той моей ссоры с ребятами, как-то вяло оправдывалась… А потом прекратила, насовсем, как отрезало. С тех пор со мной болтали только гудки автоответчика.       Из Hellfire Club ушли еще четверо: Генри, чья мамаша плевалась на меня в кабинете Хиггинса, и братья Смиты. Последним ушел Кори, который играл у нас жрецом и всегда приносил на игры домашнее печенье с шоколадом. Он подошел ко мне в коридоре, глядя в пол, и промямлил:       — Прости, Эдди, я ухожу. Родители сказали, что если я еще раз поиграю с тобой, меня отправят в военную академию.       Я ответил, мол, ничего страшного, я все понимаю, пока на душе заскреб очередной злющий кот. Ясен хрен, я врал. Я ничего не понимал, не знал и не хотел понимать. Эти люди были моими друзьями, моей армией в нашем королевстве фриков, а теперь они уходили один за другим, потому что струсили, блять. Они боялись мелочных слухов, боялись родителей, боялись быть похожими на меня. Все, чего я так стремился избежать, случилось одним днем. К концу июня в клубе осталось трое человек, считая меня, Ронни и Дуги. Мы больше не собирались по четвергам; комната для реквизита стояла пустая, и вместо газировки и печенья теперь встречала меня пылью и запахом старых картонных декораций. Я заходил туда иногда после уроков, вскрыв замок, садился за стол и просто сидел в тишине один. Не помню, о чем я тогда думал. Вряд ли о чем-то хорошем. Но точно помню что не плакал, потому что слезы, пусть самые горькие, что-то да заполняют в тебе. А я чувствовал себя совершенно опустошенным.       Экзамены я провалил все до единого. Меня уведомили в письме, что я не исключен, но оставлен на второй год; большое, блин, спасибо. Впрочем, глупо было ожидать иного, учитывая, что на экзаменах я пялился в окно и только и думал что о молчащем телефоне в трейлере. Я помню как вышел из кабинета директора, прошел по пустому коридору на школьный двор, сел на скамейку и закурил. Мимо прошли какие-то младшеклассники, покосились на меня и ускорили шаг. Я уже привык.       Уэйн ничего не сказал. Просто взглянул на бумагу, которую я положил перед ним на стол, будто чистосердечное признание, вздохнул и пошел на кухню ставить чайник. Лучше бы он швырнул ею мне в лицо, твою мать. Ронни и Дуги со мной тоже не разговаривали.       На выпускной я не пошел. До сих пор не знаю, что там происходило, но надеюсь, приятелям было на нем весело.       В середине лета я понял с каким-то отстраненным смирением на душе, что Пейдж в мою жизнь больше не вернется.       Ронни Экер: Он выглядел плохо, Нэнси. Очень плохо. Почти так же, как после пожара, только тогда он хотя бы нашел спасение в балагурстве. А тут — пш-ш, тишина, зеро. Безусловно, он повел себя как мудак с нами. Но моя бабуля всегда говорила: «Ронни, людям нужно давать шанс. Особенно тем, кто не дает их себе». Что ж… я же самая лучшая лучшая подруга на свете, черт меня подери (Закатывает глаза и смеется).       Эдди Мансон: Я сидел в своей комнате, дымил и бренчал на моей старушке Alvarez. Чувствовал я себя как размазанная по земле куча дерьма, и это мягко сказано. Мой шанс сдох в зародыше и я даже не мог никого в этом обвинить. К Пейдж… О Пейдж я просто постарался думать как можно реже.       Что-то дернуло меня с места, а затем я и сам не понял, как оказался у Ронни в трейлере. С той нашей ссоры мы не общались, и это был самый долгий период молчания между нами за всю историю нашей дружбы. Хотя я приходил поддержать ее на вручении дипломов вместе с Уэйном, мимолетные фразы, проскользнувшие между нами, все равно звучали скомкано. Это меня серьезно нервировало, потому что я знал, что был незаслуженно несправедлив к ней. Я не хотел все вот так оставлять.       Когда я вошел, Ронни сидела на стуле в своем потертом джинсовом комбинезоне, поджав ноги, и что-то рисовала в ежедневнике. Услышав мои шаги, она подняла на меня глаза и на секунду вздрогнула. Я уже приготовился к порции помоев на свою голову — весьма заслуженных помоев, между прочим, — но ее взгляд смягчился, и она сказала:       — Привет. Выглядишь как дерьмо.       — Спасибо, — фыркнул я. — Всегда приятно получить комплимент от тебя.       Я подошел ближе и сел рядом. Мы долго молчали. Я решил, что настала пора сказать первую правильную вещь в моей жизни.       — Прости за все, что я наговорил в тот день. Ты была права, а я… Я не считаю, что ты… Прости, Ронни, — в конце концов выдохнул я. — Просто прости.       — Забей, — она дернула плечом. — Я простила тебя как только вышла из гаража. Но ты все равно кретин.       — Что есть, то есть, — я слабо улыбнулся. Облегчение накрыло, спокойное и почти ленивое. Может быть, я просто чувствовал, как мало у нас осталось времени.       Мы помолчали еще немного. Я поставил гитару на колени и начал наигрывать первое что пришло на ум — вроде бы это был Going to California от Led Zeppelin. Мы немного посидели, слушая тихое бренчание моей гитары и шорох проезжающих мимо Форест Хилз машин.       — Меня приняли, — в конце песни сказала Ронни. — В Джорджтаунский университет. Юридический факультет на бюджете.       Я поднял глаза. Ронни смотрела прямо перед собой, и в ее лице была такая решимость, Уилер, пусть и смешанная со страхом. Я еще подумал: «Черт, вот к чему она готовилась все это время. Вот что за планы она строила, и она смогла. А я даже не заметил, слишком погруженный в свои личные проблемы». Конечно, я знал, о чем она говорит. Можно было бы ответить ей как завистливый мудень, но я все-таки выбрал поступить, как лучший друг. Хотя бы в тот раз.       — Черт, Ронни, — я даже улыбнулся, впервые за долгое время. — Джорджтаун. Это же… Это охуенно.       — Да, — она кивнула. — Я поеду в Вашингтон — там учеба, общежитие, все включено, что называется. Бабуля тоже со мной поедет, снимет жилье на первое время и отыщет работу получше. Вроде как уже нашла, кому продать наш трейлер.       Слова застряли в горле. Я мог бы выковыривать их ложкой.       — Я рад за тебя и бабулю Экер. Правда рад. Черт, бедный Вашингтон. Он не готов к ее фирменным оладьям.       — Не готов, — хихикнула Ронни. — Особенно к тому количеству сиропа, которое она выливает.       — Сразу полбутылки — как в бездну, блять.       — Точно! Холестериновая ядерная атака.       Мы посмеялись; в носу предательски щипало, но я держался. Я ведь чувствовал к чему все идет — не полный идиот. Потом Ронни повернулась ко мне, и я увидел, что ее глаза, такие же карие как мои, тоже блестят от влаги.       — Эдди, я уезжаю в августе. Я не вернусь в группу.       Вот так. Просто и ясно. Как выстрел.       — Почему? — прошептал я, хотя знал, что вопрос глупый.       — Потому что Пейдж нас кинула, — прямо сказала Ронни, но в тот момент я даже не поморщился — я был ей даже благодарен за то, что она всегда была той, кто мог сказать за меня вещи, которых я боялся, вслух. — Потому что демо, в которое мы вложили столько сил, скорее всего, лежит в мусорной корзине в офисе CMG. Я не могу больше ждать чуда, чувак, я должна думать о бабуле. Я должна получить образование, найти нормальную работу и вытащить нас из этой ебучей нищеты.       — Я знаю, — прошептал я. — Я знаю.       Потому что уж кто, как не я, это знал.       Она смотрела на меня невозможно глубокими глазами, после чего положила голову на мое плечо и прошептала:       — Не сдавайся. Обещай мне, что не сдашься и сделаешь это. Даже без меня.       Я пообещал. Что, блять, еще можно сделать в такой момент? Только пообещать. Мы просидели так до темноты, пока не вернулась бабуля Экер, а потом я ушел.       То последнее лето мы провели вместе, почти как в детстве: катались на великах, джемовали в гараже, курили у обрыва, глядя на звезды. Ни я, ни она больше не упоминали Пейдж или CMG. Мы просто были — Эдди и Ронни, два отщепенца из трейлерного парка, которые когда-то создали группу с дурацким названием Corroded Coffin. В августе я и Уэйн отвезли ее и бабулю Экер на автовокзал, обняли их в последний раз и попрощались, обещая звонить друг другу. Я стоял и смотрел, как автобус увозит моего лучшего друга в другую жизнь. Дуги тоже там был со нами, тоже с глазами на мокром месте; мужик простил меня без лишних слов и даже пообещал помочь закончить школу в следующем году. Он во многих вещах в сотни раз умнее меня.       Я стоял на той же остановке, откуда провожал Пейдж, а теперь проводил Ронни — прочь от меня, в большой новый мир, — и думал: вот так, Мансон. Вы остались вдвоем.       Легендарная метал-группа Corroded Coffin, которая должна была покорить мир. Пам-пам (Эдди хлопает в ладоши и вздыхает)       Дуги Драмм: Жаль, что Ронни ушла из группы, а у Эдди случилась вся эта странная история с Пейдж… Но, как говорил мой отец, от хвоста зависит, куда повернуть собаке. Ничто, блин, не случается просто так. На все есть план.       У вселенной всегда есть план. Хотя, конечно, как-то хреново от того, что она никогда не ставит нас о нем в известность.       Ронни Экер, выдержав долгую паузу: Я… Я ревела всю дорогу до Вашингтона, правда. Я… (Запрокидывает голову и часто моргает). Не проходило ни дня, чтобы я не звонила ему из Вашингтона или не присылала какую-нибудь жуткую открытку с изображением котят на обратной стороне (Смеется сдавленным тихим смехом)       Мы… любили друг друга как брат и сестра. Понимаешь? Он мог считать, что его никто не любит, — из-за Пейдж и вообще потому, что он такой, живет с этой дырой груди — но это неправда. Я любила его самой честной любовью. Я боялась, что, покинув его, я обреку его на мысль, что это его судьба — быть всегда брошенным на берегу; что вот теперь-то, когда остались только он и Дуги, он ничего не добьется…       Будь я проклята, Нэнси, как же я чертовски рада, что ошиблась!       Крисси Мансон: Что бы я сказала Пейдж, если бы мы встретились?.. Интересный вопрос для замужней женщины (Смеется). М-м, знаешь, я бы поблагодарила ее. За то, что она поверила в Эдди первой — после Уэйна и его друзей, разумеется. Она нашла его, его музыку, заставила его поверить, что он может и должен всерьез заниматься музыкой, и принесла его демо маме. Какими бы ни были ее мотивы, ее действия помогли ему сделать первый серьезный шаг на пути к мечте.       И еще… я бы сказала ей — спасибо, что не смогла его удержать. Потому что теперь он мой! (Смеется)

***

      Пейдж Уорнер просит меня остановить запись, ссылаясь на поздний час; ей пора домой, ведь завтра рано утром у нее совещание в рекламном агентстве, где она работает ведущим маркетологом вот уже шестой год. Я соглашаюсь. Однако кое-что она все-таки просит меня передать, уже после того, как я закрываю счет.       Пейдж Уорнер: Еще кое-что напоследок — когда будешь писать обо всем этом… не надо делать из меня жертву. Жалей лучше ту девчонку, которая подобрала его потом. Потому что любить такого, как Эдди Мансон, — это проклятие и благословение в одном флаконе. И, судя по тому, что я видела в газетах, она справляется с этим куда лучше, чем я когда-либо смогла бы.       Я рада, что была частью его начала, его первых шагов навстречу успеху и CMG. А что было дальше… думаю, тебе будет гораздо интереснее поговорить об этом с ними, чем со мной.

***

      Эдди Мансон: Сейчас, оглядываясь назад, я думаю: хорошо, что я тогда сделал это. Нужно было поставить точку в этой истории одного утопающего и выкинуть уже, наконец, свой драный спасательный жилет, чтобы дальше грести самому.       Перед началом нового учебного года — или, вернее, повтора прошлого года, — я зачем-то вздумал съездить к месту, где находилась ферма Мансонов. Засунул страх в задницу, взял лопату, погрузил ее в фургон и поехал туда — в место, которое снилось мне в кошмарах долгие годы. Дорога была знакомой до дрожи: поворот у старого дуба, который раскололо молнией еще до моего рождения, покосившийся почтовый ящик Митчеллов, проселочная дорога, на которой мы с Ронни когда-то гоняли на великах. Каждый поворот отдавался в груди глухим эхом, словно я ехал не по асфальту, а по собственной памяти. Пепелище полностью заросло травой. Среди бурьяна торчали обгоревшие доски, ржавые гвозди, осколки стекла и всякий хлам, который ветер и дождь не смогли добить. Я вышел из фургона и долго просто стоял, вдыхая запах сухой земли, потом бродил там, пиная головешки и швыряя лопатой мусор, и думал, думал… много думал. Вот и все, что осталось от места, где жили мои бабушка и дедушка. Где мы с мамой танцевали на кухне под Мадди Уотерса и где она говорила мне, что у нас с ней вырастут крылья. Где отец обещал мне Калифорнию, а потом сжег все дотла и сбежал. Сорняки да запыленный горелый след. Весьма поэтичный финал, ты не находишь? Позже я написал об этом The Witch of Endor.       В итоге я набрел на место, где раньше стояла моя комната, и начал копать. Земля была твердая, сухая, но я копал, обливаясь потом, пока не вырыл ямку глубиной в ладонь. После этого я достал из кармана медиатор, который Пейдж подарила мне перед тем, как уехать. «На удачу», — говорила она, а я пообещал ей, что когда-нибудь сыграю им на Мэдисон-сквер-гарден.       Я смотрел на него долго. Потом положил в ямку и засыпал землей. Побыл там еще немного, после чего отряхнул руки и пошел обратно к фургону. Солнце садилось за лесом, и небо окрасилось в ржавый красный цвет, как дека моей Warlock. Выглядело чертовски металично.       Я сел за руль, завел мотор и ехал домой, глядя в боковое зеркало до тех пор, пока от пепелища не осталось ничего кроме торчащих из-за горизонта зарослей. Потом, кажись, решил включить радио, чтобы тишина не так давила… И, черт (Качает головой, смеясь) Клянусь тебе всем, что у меня есть…       Это было реально забавно, Уилер. Я и расхохотался, во все горло заржал.       На станции заиграла Paranoid от Black Sabbath.