Глава 10. Да начнется пир!

            В нашу очередную встречу Крисси предлагает переместиться в семейную беседку, где на маленьком столике нас уже ждут теплый зеленый чай и свежие фрукты. Мы сидим в окружении белых деревянных колонн, увитых лозой, с маленькими кашпо, коронованными благоухающими цветками лилий, и какое-то время обсуждаем не связанные с прошлым вещи: Крисси сетует на мужа, что тот опять забыл съездить в химчистку за коврами, хотя они лежат там уже пару недель. Из-за ковров они «немного повздорили». Но я вижу, как она улыбается, говоря об этом, и из ее улыбки следует нехитрый вывод — коврами их точно не рассорить.       После этого мы возвращаемся в прошлое.       Крисси Мансон: Мама и уроки этикета воспитали во мне терпение; это должно было помочь мне извлекать выгоду при работе с любым человеком, будь он жадным продюсером или слабым, доверчивым музыкантом. Я обязалась являть собой пример степенной гибкости в мире шоу-бизнеса, где потеря лица была чревата непредсказуемыми последствиями. В мои обязанности, помимо прочего, входили и мои первые любовные отношения.       Осенью… да, осенью 1985 года мы с Джейсоном перешли на новый уровень. Секс не стал для меня откровением после того, как я потеряла девственность. Я не испытала бабочек в животе, о которых возбужденно шептались одноклассницы, и мой дух не захватила страсть. Но я знала, что в хороших отношениях нужно заниматься сексом, дабы не потерять мужчину. А Джейсон… многие бы охотно его подобрали. Он нравился всем.       Джейсон Карвер на данный момент проживает во Флориде, и на мое предложение встретиться и принять участие в работе над книгой он ответил вежливым отказом. Из сообщений в СМИ стало известно, что он построил успешную карьеру в сфере недвижимости — его компания Carver Properties специализируется на элитной курортной застройке на побережье Майами и в Ки-Уэст. Джейсон женат на бывшей британской модели Шонне Карвер (в девичестве Эванс), воспитывает сына и, по словам общих знакомых, «не тоскует по нью-йоркской юности». Баскетбольную карьеру он завершил в 1990 году.       Его отец, Энтони Карвер, скончался в 1992 году от сердечного приступа, после чего Джейсон продал долю в семейном бизнесе, оставив себе лишь небольшой процент активов, и полностью переключился на собственные проекты во Флориде. Связей с Каннингемами он не поддерживает, однако по непроверенным слухам, Лора Каннингем однажды обращалась к нему по деловому вопросу, на что получила отказ.       Крисси Мансон: С Джейсоном я встречалась часто. У него была своя квартира на Пятой авеню, которую его отец подарил ему на шестнадцатилетие, — весьма просторное место в стиле хай-тек — и Джейсон, бывало, забирал меня с работы или учебы и привозил сразу к себе, чтобы я могла отдохнуть и подкрепиться. Я часто ночевала у него и постепенно даже перевезла туда несколько своих вещей. Вообще-то мы довольно рано начали жить как взрослая пара; я не понимала моих ровесниц, праздно шатавшихся со своими парнями по торговым центрам, вечеринкам, словно бы играя в любовь, встречаясь как будто бы понарошку, несерьезно. Просто я-то ко всему относилась ответственно, понимаешь? Те отношения были такой же продуманной кампанией, как и все остальное в моей жизни, к которой я подходила с продуманностью, достойной какого-нибудь крупного маркетингового отдела. Я не позволяла себе просто развлечься с красивым парнем — я работала вместе с ним.       Мама и папа не возражали против нашего романа — они полностью доверяли Джейсону. Конечно, сложно не доверять человеку, например, чей отец познакомил вас с Гербертом Джексоном, главой парфюмерной компании, что позже полностью спонсировала несколько туров Сьюзан и The Nightbirds (Хмыкает). Сам Джейсон, ну, ты видела его на фото, — был очень красив; светлые глаза, пшеничные гладко уложенные волосы, фигура баскетболиста, — капитан команды, лучший бомбардир, все девчонки в его школе сохли по нему. Он играл с детства: его отец, Энтони, видел в нем будущую звезду NBA и вкладывал кучу денег в лагеря и лучших тренеров. Джейсон и правда любил баскетбол. Он всегда старался показать выдающийся результат.       Когда он впервые пригласил меня на свидание, мои одноклассницы едва не лопнули от зависти. А я… я лишь подумала о том, что мама будет рада. Я даже не пыталась спросить себя, буду ли рада я. Но с моей стороны будет несправедливым говорить, что я встречалась с ним через силу. Красивый воспитанный парень обратил на меня внимание… а мне было семнадцать. Как говорит Гарет, постель — это не ракетостроение; во что там вникать? (Улыбается)       Я помню, как в октябре 1985-го, лежа с Джейсоном в постели, я слушала веселые байки о баскетбольной команде «Тигры», команде его школы. Я запоминала, в каких моментах мне лучше его поддержать, на каких смеяться, а где сочувственно ахнуть; в какой момент надо погладить его пониже, чтобы он замолчал… Передышки я себе не давала. Мой мозг уже просто не умел жить по-другому, — без постоянной мысленной репетиции своего поведения. Я чувствовала себя членом совета директоров.       Джейсон ничего не замечал.       — В воскресенье мы с Патриком и Энди выходим в сторону Монток — хотим оставить городскую суету позади и полюбоваться горизонтом, — сказал он. — По пути бросим якорь где-нибудь в бухте у Шелтер-Айленд, поплаваем. Парни возьмут с собой Дайен и Лекси. Ты с нами?       — Ты не говорил, что у тебя появилась яхта, — хмыкнула я в его грудь.       — У меня — нет, а у отца Энди — да, — усмехнулся Джейсон. — Так что, ты за?       — Звучит неплохо… В воскресенье?       — Угу.       Я мысленно прикинула свое расписание. Любая, пусть даже крошечная деталь, могла повлиять на всю структуру, так что во всех своих планах я была осторожной.       — Ох, тогда, скорее всего, я не смогу.       — Это же выходной. Не может быть, чтобы твоя мать…       — Вот именно, что может. И именно потому, что это моя мать, — посмеялась я. — У нас на носу европейский тур Бекки Ричардсон с большой диско-программой.       Джейсон вздохнул. Его лицо заметно скисло.       — Когда? — спросил он.       — Следующей весной. Мама хочет уговорить лейбл задействовать цирковых артистов в качестве подтанцовки на самых крупных площадках, и, если у нее получится — и у нее получится — я займусь логистикой этого безумия. Нужно будет согласовать графики циркачей с райдером Бекки, проверить страховку на случай травм, решить, как размещать реквизит в автобусах…       — Боже мой, не продолжай. Звучишь точь в точь как наш тренер.       Я устало рассмеялась — от одной мысли о турне голова начинала гудеть, как неисправный холодильник. Мои сверстники собирались плыть на яхте и весело проводить выходные, а я вновь засяду за бумагами под маминым ястребиным надзором. Но зато… зато она будет довольна.       Джейсон погладил мою спину и спросил:       — Выходит, ты отправишься в Европу?       — Нет-нет, я буду работать из офиса и помогать папе. Мама пока не хочет отправлять меня с артистами в такие большие турне. Но я надеюсь, что немного позже…       — Циркачи на шоу диско… — задумался Джейсон и фыркнул. — Твоя мать реально хочет запихнуть в тур клоунов и жонглеров?       — Не клоунов, — поправила я. — Воздушных гимнастов, акробатов на ходулях и фокусников с дрессированными голубями. Мама считает, что цирковые номера добавят шоу театральной роскоши. Она пригласит телевизионщиков, чтобы они записали тур, и парочку каналов. И режиссера. Бекки поет диско-фанк, у нее сценический образ королевы дискотеки из будущего, поэтому это будет настоящий блокбастер.       — Ого. Это звучит… очень масштабно.       — Да. Я верю, что всем зрителям будет весело, — я зевнула. После занятий любовью с Джейсоном мне всегда сразу хотелось спать.       — А ты будешь тем человеком, который следит, чтобы никто не сломал шею?       — Я буду тем человеком, который следит, чтобы тот, кто сломает шею, был застрахован, и в случае чего просчитал штраф за несоблюдение ТБ.       Джейсон рассмеялся и поцеловал меня в макушку.       — Ты удивительная, Крисси. Как и твоя мать. Что ж, значит в следующий раз поплаваешь с нами, мгм?       — Да. В следующий раз…       Я улыбнулась, как учила миссис Фостер, — ровно настолько, чтобы выглядеть польщенной.       В тот период с 1985 по 1986 я работала как проклятая: в перерывах между эссе для университета мама наконец-то перестала смотреть на меня как на стажера и начала доверять мне серьезные задачи. Теперь я была полноправным сотрудником и получала стандартную зарплату штатного служащего CMG, — выходило около 25 000 долларов в год - что для девушки моего возраста являлось более чем достойным. Однако настоящие деньги, которые позволяли мне чувствовать себя независимой, приходили из другого источника: в компании существовала четкая система бонусов. Скажем, если я успешно завершала проект, я получала процент от этой дополнительной прибыли в качестве премии. Также у меня была медицинская страховка, чтобы я не выпадала из графика в случае болезни и бонусы за рекламу мерча. Все это неплохо сказывалось на моей самооценке; теперь я могла покупать себе все, что хочу, на собственные заработанные честным и отнюдь не легким трудом деньги — косметику, украшения, лучшие наряды, — но ценнее их мне было то, что Лора считала меня своей ценной сотрудницей. Бонусы в виде долларов лишь закрепляли ее отношение ко мне как к конечному элементу компании. Это было своего рода физическим подтверждением нашей родственной связи и чувств признания, если угодно, любви.       Помню, как нелегко было вести логистику этого европейского тура Бекки. Мама нашла ее, уроженку Нигерии, в каком-то подвальном клубе в Брикстоне, когда летала в Лондон продавать дом своих родителей. У нее был сумасшедший голос в четыре октавы и много драйва, так что мама оперативно взяла ее под свое крыло и придумала сделать из нее «инопланетную королеву диско-фанка». Бекки очень подошел этот образ. Даже после «смерти диско» в США в конце семидесятых, Лора и не думала давать заднюю, постоянно придумывая новые способы освежить ее перед искушенной аудиторией; она как бы повышала планку в плане размаха явления Бекки Ричардсон при помощи технологий, рекламы, каких-то фантасмагорических идей. Что только мы не вытворяли, чтобы подогреть к ней интерес в Европе, где диско пока все так же принимали на ура! И это, стоит признать, получалось блестяще. Альбомы Бекки там расходились, как горячие пирожки.       Крисси делает глоток чая и убирает волосы за уши.       Был у Бекки и любимый мужчина, Экон. Он приехал с ней из Нигерии: коренастый и очень милый человек, носивший яркие разноцветные рубашки в стиле гавайских. Он так поддерживал ее… забирал с репетиций, таскал сумки… Я видела, как он смотрел на нее — с таким обожанием, что у меня самой сердце сжималось, ведь в отношениях с Джейсоном, хотя я чувствовала, что любима, я не чувствовала подобной окрыляющей любви. Они были ожившей сказкой. Я смотрела на них и думала: «О такой любви снимают фильмы». Они казались мне прекрасным примером того, что можно не проходить тяжелый путь одной и оставить в своей загруженной жизни место для волшебства. Я думала, что у Бекки всегда будет кто-то, кто поддержит ее, подставляя свое плечо, и это было чудесно.       Маме это не нравилось. Она считала, что «свободная инопланетная королева» не должна появляться на публике с постоянным спутником, и несколько раз намекала Бекки, что ее имиджу это вредит. Бекки спорила с ней по этому поводу… И вот, в один день Экон исчез. Внезапно у него нашли проблемы с визой и депортировали, не дав даже забрать вещи.       Или попрощаться.       Не знаю, плакала ли Бекки, но уверена, что это разбило ей сердце. На ближайшем концерте ее голос звучал с большим надрывом, а движения в хореографии стали резкими, словно она пыталась кого-то схватить, но не могла дотянуться. Ее невидимый оппонент спрятался в далеких звездах, о которых она так самозабвенно пела.       Мама осталась довольна. «Теперь она поет так, как нужно», — так она говорила. Я не имею доказательств того, что мама приложила руку к этой депортации. Возможно, ты сама захочешь узнать об этом подробнее, когда будешь готовить книгу. Но я вспоминаю архивные снимки, где Экон держит Бекки за руку и смотрит на нее так, словно она действительно сияет ярче всех на небесах. А потом вспоминаю фото, где Бекки отдыхает после саундчека на сцене. На ней блестящий костюм за 2000 долларов и красивый яркий макияж. Она великолепна там, знаешь? Потому что она не смотрит в камеру.       Ее усталый взгляд устремлен на опустевший стул за кулисами.       …Тур Бекки Ричардсон по Европе весной 1985 стал моим первым большим проектом. Я долго мечтала однажды отправиться в большое турне в качестве первого лица. Лора сказала мне, когда мы накануне сидели в ее кабинете: «Если хочешь быть тур-менеджером, сперва разберись, как тур устроен изнутри». Я послушалась. Мисс Айвз отпросилась из-за проблем в школе у ее дочери, так что я осталась со всей этой сутолокой один на один. Я сидела на телефоне с европейскими промоутерами, стараясь понять их посредственный английский всеми силами; согласовывала райдеры; училась читать контракты так, чтобы видеть ловушки: где промоутер пытается срезать процент, или где вписаны несуществующие расходы, где страховка не покрывает половину того, что должна. Бывало что я звонила папе за советом, спрашивая, что означает та или иная юридическая формулировка, и папа всегда с готовностью объяснял мне в подробностях, как мне быть. Он вообще часто становился моим тайным союзником в те годы, за что я его благодарю. Мне было страшно до онемения, но я сдерживалась, понимая, что не могу себе этого позволить — эмоций, ведь эмоции провоцируют слабость, а слабость мешает бизнесу. Я заставляла свое тело меня не предавать.       Все, чему в свое время училась мама, когда проходила свой путь наверх из доков до Манхэттена, теперь учила я.       После Бекки меня сразу перебросили к логистике американского тура осени 1985 группы The Nightbirds — дуэт брата и сестры, игравший что-то среднее между фолк-роком и кантри. Очень милые и очень расслабленные ребята. Я говорю о наркотиках, само собой. Они могли опоздать на саундчек на сорок минут, потому что приняли какие-то таблетки и их разморило до такой степени, что было абсолютно бесполезно просить их очнуться. Зная об этом, я научилась трюку: заказывать им в номер завтрак на час раньше, чем нужно, и писать в расписании время выезда на полчаса раньше реального. С горем пополам это срабатывало, хотя несколько штрафов промоутерам нам все же пришлось оплатить. Мама от них избавилась в 1988, когда стало ясно, что у Анна-Лизы, второй солистки, начались серьезные проблемы с наркотиками. Без маминого менеджмента они продержались, кажется, еще около года на небольших площадках. Надеюсь, сейчас у них все хорошо.       Они тоже стали для меня ценным опытом, — особенно по вопросу контроля запрещенных веществ…       Да, это была большая школа. Я научилась быть очень быстрой и мобильной. Очень-очень быстрой. Мне приходилось спать по четыре часа и просыпаться уже одетой, чтобы не терять времени. Я сильно похудела и иной раз держалась на протеиновых батончиках из квартиры Джейсона и салатах из ближайших закусочных; от жирной еды меня клонило в сон, так что она была негласно запрещена. Я научилась предугадывать проблемы до того, как они случатся, и знать, что хочет сделать человек, — и предотвращать то, что он сделает в следующее мгновение.       Не стану лукавить, что я не желала славы за свою работу. Мне льстили первые статьи в прикормленных мамой газетенках, где обо мне писали как о прекрасной и достойной наследнице Лоры Каннингем. Но я уставала. Я очень сильно уставала в свои семнадцать лет, Нэнси.       Может быть, мне стоило просто согласиться тогда поплавать с Джейсоном на яхте.

***

      Эдди Мансон: Из The Hideout я уволился в сентябре 1984, не выдержав… ну, ты понимаешь, всех тех весенних воспоминаний. Я помню, как пришел на очередную смену, взял швабру, начал мыть полы и вдруг поймал себя на том, что смотрю на бар где-то минут двадцать без перерыва. Ровно на то место, где я впервые увидел Пейдж. Вспоминал, как она сидела в своих узких джинсах и смотрела на меня, пока я играл Fire Shroud; какие у нее были в тот момент восхищенные глаза на ее веснушчатом лице… и внутри моментально вырастала дыра размером с весь штат. Она ужасно саднила, и я уже ничего не мог поделать с этим гнойником. Только пялиться в пустоту и размышлять о своей жизни, словно гребаный монах в изгнании.       Бев заметила мой ступор и окликнула меня из-за стойки типа: «Мансон, ты чего застыл? Полы сами себя не помоют». А я молча положил швабру, снял фартук, повесил его на крючок и вышел через заднюю дверь. Даже за последней выручкой не зашел, придурок.       Бев, наверное, даже не удивилась. От меня в то время несло безысходностью, как от мультяшного кота, облитого помоями.       …Я попал на второй год. Столько раз мне угрожали этим все вокруг, от учителей до Уэйна, и вот, что называется, свершилось! (Посмеивается) Мы с Дуги остались последними членами Hellfire Club и Corroded Coffin. Ронни звонила и писала мне из Вашингтона, рассказывая о своей учебе в университете и как они с бабулей клево обустроились, и я старался за них радоваться, но едва вешал трубку, и из меня будто выкачивали краски. В голове стоял звон, как в заброшенной церкви.       Я скучал по Ронни просто пиздец как, Уилер. Словами не передать. Каждый раз, приходя с Дуги в наш запылившийся гараж по вечерам, видя ее барабанную установку, которую она оставила здесь для нас с просьбой «не вешать нос и быстро найти нового барабанщика», я с трудом справлялся с комом в горле. Ронни была сооснователем группы и моим лучшим другом с десяти лет… А теперь судьба Corroded Coffin рухнула исключительно на мои плечи. Я понял, что потерял второго пилота, и теперь мой самолет шел в крутое пике.       Дуги Драмм: Мы с Эдди курили мамину травку на нашем древнем диване в гараже и пытались сообразить, как играть нам, ну, как прежде. Мы просто джемовали под W.A.S.P или Pantera без особой цели или плана. Изредка набрасывали свои прикольные риффы, которые Эдди оставлял на потом, никогда не обозначая прямо, что именно кроется за этим «потом». Но в основном, мы просто держались вместе, чтобы не окочуриться с горя поодиночке, смекаешь?       Мы попробовали троих разных барабанщиков с сентября по ноябрь 84-го, но ничего не шло как надо. Первый чел играл четко, как метроном, но без огонька; второй, наоборот, лупил по установке так, будто хотел ее убить, но не держал ритм. Третий просто исчез через две репетиции со словами, что родители запретили ему общаться с «сатанистами». Ронни оказалась слишком уникальной штучкой, чувак. Она была смелой, стильной и верной, а ее ритм-секции полнились техничностью и свингом, они дышали вместе с нашими гитарами как органы в одном организме. Без Ронни все разваливалось.       — Может, позвонить ей? — предложил я как-то раз Эдди. — Попросить вернуться на каникулы? Мы бы могли дать пару шоу…       — Она в Вашингтоне учится на юриста по стипендии, чувак. Она не вернется.       И Эдди был прав, конечно, но мне все равно хотелось… Не знаю. Просто я скучал по тому, как мы тусовались втроем.       Эдди Мансон: Ронни прислала мне открытку на Рождество. На одной стороне был котенок на еловой ветке, которому она пририсовала рога и дьявольский хвост, а на другой — надпись: «Учусь. Сложно, но интересно. Не сдавайся. Скучаю, Р.». Она присылала мне достаточно открыток и писем. Но ту открытку я повесил на стену в гараже, рядом с ее флагом с логотипом Led Zeppelin.       Дуги Драмм: В тот период и родилась наша Sister. Эдди рассказал мне, что написал ее, когда пришел в гараж один поздно ночью и просто сидел в свете гирлянд бабули Экер, которые Ронни притащила еще когда мы все там обустраивали, глядел на ее барабанную установку и представлял, что она сидит там и болтает с ним. Несмотря на предысторию, песня получилась далеко не сопливой, — наоборот, даже вдохновляющей, — но когда слушаешь ее, зная, в чем же дело… Да, вот тогда она бьет в самое яблоко.       Эдди Мансон: Ты могла слышать Sister на нашем первом альбоме And Let the Iron Scream. Это по-прежнему одна из самых моих любимых песен в нашей дискографии. Она такая… (Эдди улыбается) Она как Ронни, понимаешь? Смелая, свободная и веселая. Я писал ее, пялясь на ту установку, вспоминая наше детство, и хотел как-то выразить ей, насколько я благодарен за то, кем она была. Я воображал, как Ронни бы наверняка ответила мне нечто вроде: «Эдди, кончай хандрить уже, где твои яйца? Нам надо играть!»       Я пообещал себе, что напишу эту песню и обязательно однажды сыграю на большой сцене. Для нее.       Дуги Драмм: В Sister, еще в самой первой версии, подразумевался большой фокус на барабанах, но, по очевидным причинам, мы не могли это устроить. Эдди видел этот трек пауэр-металом с элементами спид-метала, где в основе подразумевается тяжелый, драйвовый ритм в духе Ронни, а его гитарные соло были более певучими. Что-то типа I Want Out от Helloween, смекаешь? И текст. Черт, он получился таким летящим… таким… я не знаю… как одно очень-очень громкое «Спасибо».       Эдди Мансон, тепло улыбаясь: Эта песня о неподдельной, почти надрывной преданности друг к другу. Она о нашей с Ронни общей истории в группе и в Хоукинсе. О том, что наша связь всегда будет сильнее расстояния, ссор и всей этой дерьмовой реальности. Я хотел, чтобы она когда-нибудь услышала ее и поняла, что, несмотря на обстоятельства жизни и разные дороги, по которым мы пошли, она все еще наш бендмейт. Sister — это праздник, который я хотел посвятить ей.       Hellfire Club я все же решил восстановить — столько сил на него угрохал, да и без D&D мне бы было совсем паршиво. Медленно, по кусочкам, как собирают разбитую вазу, я восстанавливал его. В школе больше нельзя было собираться, но чертов Хиггинс ведь не патрулировал город в поисках моей хитроумной задницы, верно? Так что мы с Дуги поставили стол в гараже и провозгласили его новой штаб-квартирой Hellfire. Из прежних игроков никто к нам не вернулся, но, по крайней мере, наш старый приятель Кори прислал открытку из военной академии — писал, что ненавидит там все, но по выходным тайком играет в D&D с такими же задротами, как он. Вот что было реально крутым, Уилер. Уже за это я мог собой гордиться и ради осознания — что я помог людям не сдавать свои интересы на алтарь общественного давления, — готов был продолжать (Улыбается).       Мы с Дуги пытались что-то сообразить на двоих; я писал кампании, он помогал мне с фигурками и листовками, которые мы тайком бросали под чьи-нибудь велики. Порой к нам присоединялись детишки из трейлерного парка на несколько ваншотов, и я вновь увидел себя лучшим Мастером, стараясь создать для них отличное приключение. Им очень нравилось, как я веду; несмело, но они приходили за добавкой и приводили друзей и братьев с сестрами. К концу 1984-го я стал чем-то вроде местного Крампуса — жуткой легендой, которую боялись, но в то же время мечтали увидеть.       Именно так, в один прекрасный январский день 1985-го года, о нас узнал двенадцатилетний Джейлен Уоллес, большой фанат D&D. А вслед за ним и его старший брат — скромняга и гитарист Джеффри (Широко улыбается).       Дуги Драмм, усмехаясь: Один из лучших гребаных музыкантов в истории метала. Правду тебе говорю.

***

      Крисси Мансон: Мама вызвала меня в кабинет в конце октября 1985-го. Я как раз закончила разбирать финальные отчеты по последнему туру The Nightbirds и думала, что получу передышку. Тур выдался зрелищным и очень прибыльным, несмотря на проблемы с наркотиками у музыкантов; СМИ писало о маме исключительно положительные отзывы…       Когда я вошла, Лора сидела за своим столом, что-то записывая в свой черный блокнот. Ее ногти в полуденном свете отливали кроваво-алым.       — Ты хорошо справилась с Бекки, — сказала мать своим фирменным ровным тоном. — Европейские промоутеры остались довольны. Это редкость. Работа с The Nightbirds меня также впечатлила, несмотря на… определенные обстоятельства.       — Спасибо, госпожа Каннингем.       — Ты занималась важным делом в этом году, Кристина. Порой руководить с места куда сложнее, чем быть на концерте. Однако есть отличительная — и решающая — разница между тем, чтобы управлять туром из офиса и тем, чтобы знать, что происходит в эпицентре этого хаоса, — сказала мама и подняла глаза на меня, отставив серебристую ручку с гравировкой CMG. Таких было несколько в ее офисе, все сделанные на заказ. — В следующем месяце Сьюзан Мейфилд дает несколько концертов по Новой Англии. Бостон, Портленд, Стоу, Ньюпорт. Я поеду с ней. И ты поедешь со мной.       Сердце на миг замерло. Я решила, что ослышалась. Ведь мама сама не раз твердила, что до первого турне мне еще учиться и учиться.       — Я еду в тур?..       — Строго говоря, это не совсем полноценный тур. Смотри на это как на короткую тренировочную поездку дней на семь. В плане Сьюзан четыре довольно крупных клубных концерта, а ты будешь моим ассистентом на каждом — посмотришь, как я работаю, и сделаешь выводы. Это поможет тебе в будущей по-настоящему серьезной практике, когда ты начнешь путешествовать одна.       Четыре концерта, семь дней! В полевых условиях. Это уже не знакомый офис, где у меня был свой столик и мисс Айвз, готовая подстраховать, а территория, где нет права на ошибку. Один на один с матерью.       В душе пронесся вихрь из крайне сложного сплетения восторга и ужаса. Но к тому моменту я уже научилась держать лицо.       — Да, мама. Это замечательно… Я буду готова как только скажешь.       — Хорошо. Мисс Айвз передаст тебе расписание — ознакомься заранее и хорошо все запомни. Я не люблю, когда мой ассистент задает вопросы, ответы на которые уже есть в бумагах.       Я кивнула и выдохнула, будто перед нырком. Попрощавшись с Лорой, я хотела было выйти из кабинета и уже приступить к подготовке, как вдруг она окликнула меня на полпути:       — О, и еще кое-что… Задержись на пару минут, Кристина. Хочу кое-что спросить.       Я вернулась к маме. Она посмотрела на меня… так странно. Знаешь, с такой… У нее как бы немного оттаяли глаза в тот момент. Она оглядела меня с головы до ног — я была в модном на то время платье от Givenchy с дутыми рукавами и в нежно-голубых лодочках, — и неожиданно мягко сказала:       — Сядь, — я послушалась, осторожно разглаживая юбку. Мама секунду молчала, затем откашлялась и спросила: — Папа сказал, Джейсон приглашал тебя в загородный клуб с его друзьями?       — Да, но я отказала.       — Почему?       Я поначалу растерялась — отчего вдруг ей стали интересны мои отношения? Обычно она держалась на дистанции, не любя, как она выражалась, «занимать время подростковыми мелодрамами». Потом я задумалась. Разумеется, я не могла сказать ей, что причиной моего отказа была моя ужасная занятость — мама бы не поняла такого ответа, потому что для нее «вечная занятость» — это всего лишь следствие неорганизованности своего времени. Она бы посчитала, что я жалуюсь по пустякам.       Кроме того, я так же не могла ей сказать, что мне, если честно, не слишком уж нравилось проводить время с друзьями Джейсона; они были детьми богатых родителей и вели себя соответственно, то есть, высокомерно. Я слышала несколько раз, как они за глаза подшучивали надо мной: «Она обожает подтирать задницу ручным обезьянкам ее матери». Что ж, наверно, кое в чем они были правы — хотя и не в своей бестактной форме высказывания этой тонкой мысли.       Крисси делает паузу, отпивает чай и усмехается.       Крисси Мансон: Но Лора, как всегда, увидела больше, чем я желала показать.       — Думаю, загородные клубы не для меня, — увильнула я. Мама посмотрела на меня долгим цепким взглядом и сказала — почти примирительно:       — Крисси, я понимаю, что тебе может быть… нелегко с его окружением. Это своеобразные люди. Я сама прошла через это, когда только начала вливаться в круг твоего отца. Стервятники из Манхэттена смотрели на меня, как на безродную выскочку из британских переулков, которая охотится за деньгами династии Каннингемов ради вычурных брюликов и вечеринок на первых полосах газет. И знаешь, что я делала?       — Ты сказала бабушке, чтобы она утонула с ее жемчугом на шее, — хихикнула я и тут же испуганно осеклась. Но мама тоже улыбнулась — краешками губ.       — Почти. Я заставила их считаться со мной. Я не бросилась остервенело доказывать, что я «своя», но показала мою незаменимость. Твой отец и я создали крепкую компанию, которая значительно приумножила статус нашей фамилии. Если бы не я, этого бы не было.       Вот что я хочу, чтобы ты заметила — когда мама так говорила, она не хвасталась. Это был сухой факт, который знали все в моей семье. Стесняться его было глупо.       Лора сделала паузу, давая мне переварить ее мысли. Затем продолжила:       — Джейсон — хороший выбор, Крисси. Его отец полезен для нашего бизнеса, а сам он достаточно управляем. Но ты должна понимать кое-что важное: быть с ним — это означает каждый раз демонстрировать ему свою позицию. Люди будут смотреть на тебя и оценивать, достойна ли ты этого места, — она постучала пальцами по подлокотники своего кресла. — И окружение Джейсона — это твой первый экзамен на умение держать лицо среди тех, кто тебя не принимает.       Я слушала, и в моей груди росло тоскливое смирение. Вот как оно было, хах? Она не изменяла своей отрешенности от моих «подростковых мелодрам»; она не спрашивала, люблю ли я его, не спрашивала, счастлива ли я в этих отношениях. Для нее это было не важно. Важно было лишь одно: насколько правильна я разыграю эту ситуацию в интересах CMG.       — Я понимаю, мама. Я хорошо себя веду с Джейсоном и его, эм, друзьями. Думаю, я им нравлюсь, — прошелестела я, чувствуя, как язык обжигает ложь.       — Что ж, я надеюсь. Ты обедала?       — Еще нет…       — Попроси Терезу заказать доставку в офис. В двух кварталах отсюда открылся весьма приличный французский ресторан — мне так понравился их устричный острый суп, — она посмотрела на меня еще одним долгим нечитаемым взглядом и неожиданно кивнула, приглашая: — Пообедаем вместе.       (Тихо смеясь) У меня от ее предложения, — сухого, но такого… маминого — все запело в душе. Можешь себе представить…       — Ты… Конечно. Спасибо, мама, — просияла я.       Лора в ответ кивнула и вновь стала той самой Лорой Каннингем, которую боялись все вокруг.       — Значит, в следующий раз, когда Джейсон пригласит тебя, не важно куда, — поезжай. Ты — Кристина Каннингем. И однажды его выхоленные приятели будут звонить тебе с просьбами сделать им имя, а не наоборот.       Она вернулась к своим бумагам, давая понять, что разговор окончен. Я встала, поправила платье и направилась к двери.       — И еще, Кристина, — ее голос вновь остановил меня у самого порога. Я обернулась. — Ты хорошо выглядишь. Это платье тебе идет.       Это было сказано формально, но я знала: от Лоры Каннингем это был эквивалент материнской нежности. Я улыбнулась и вышла за дверь.       Итак, передо мной была новая цель — четыре шоу Сьюзан Мейфилд. Звучало очень ответственно, как, собственно, и было. Это пока что не являлось полноценным туром с артистом, где я была бы с ним один на один, но это было очень важно — я должна была показать матери, чему научилась, и доказать ей, что мне можно доверять более сложные задачи. Я готовилась на износ, а в день отъезда попросила Джейсона подвезти меня до здания на Лексингтон-авеню. Мама встречала нас с уже готовой ехать в аэропорт командой. Джейсон, как истинный джентльмен, помог мне вынести чемоданы и, увидев Лору, галантно поцеловал ей руку. Мама благосклонно улыбнулась и поблагодарила его.       Потом, кажется, Джейсон отвел меня в сторону и сжал мои руки. Он прошептал:       — Я буду скучать по тебе, Крисси.       — Я тоже буду по тебе скучать, — я вежливо улыбнулась ему.       — По возвращению устроим ужин при свечах в Le Cirque. Я забронирую нам вип-места и попрошу музыкантов исполнить твою любимую песню.       — Мою любимую песню?       — Wake Me Up Before You Go-Go! — весело напел Джейсон и рассмеялся. — Ты же постоянно напеваешь ее!       — А… да. Точно, — я тоже посмеялась. Музыка Wham! мне не нравилась, но я признавала их образцом коммерческого вируса — от этого звучания просто невозможно было спрятаться! А любимой моей песней была Dancing Barefoot от Патти Смит — под нее мы с Марго обожали танцевать в ее комнате вальс.       Джейсон поцеловал меня — быстро и целомудренно, потому что чувствовал на себе мамин взгляд, — и, помахав нам, уехал.       — Милый мальчик, — негромко сказала мама. — Энтони хорошо над ним поработал.       — Да. Джейсон хороший парень, — я взяла чемодан и пошла за мамой к машине.

***

      Признаюсь откровенно, — я с нетерпением ждала, когда к нашему рассказу присоединится Джеффри Уоллес. Ритм/соло-гитарист, со-композитор и аранжировщик и «второе первое лицо Corroded Coffin» (цитируя Эдди), он ответственен за придание звуку коллектива той фирменной почти оркестровой глубины, которая ярко выделила их среди десятков трэш-команд середины восьмидесятых. Джефф превратил сырые, рваные наброски Эдди в эпические полотна, которые позже назовут «золотым звучанием Corroded Coffin» и даже придумают ему свой собственный поджанр — стори-метал.       Мы с Джеффом договариваемся провести беседу на веранде дома в Шарлотте, который он купил родителям после обрушившейся на группу славы. Просторный увитый плющом особняк в колониальном стиле не слишком вяжется со стилем дикой метал-группы, но я чувствую, что иного жилья персона вроде него не пожелала бы. Его родители, Делайла и Абрахам Уоллесы, любезно выходят поприветствовать меня; мама угощает сдобными пончиками собственного приготовления, а отец дарит рукопожатие, в котором угадывается уверенность сильного, но неиспорченного человека. Вскоре ко мне выходит и сам Джефф — в белой майке с логотипом группы, открывающей цветные татуировки на руках, в обрезанных джинсах и с короткой, аккуратно постриженной бородой. Высокий, сурово выглядящий чернокожий мужчина — который, едва мы начинаем, интересуется, с каким сиропом я предпочитаю пончики: шоколадным или вишневым.       Джеффри «Джефф» Уоллес, ритм- и соло- гитарист Corroded Coffin: Я родился в Хоукинсе в 1968 году. Родители до моего рождения жили в Мемфисе, но когда отцу предложили должность начальника городского планирования в администрации, мама поняла, что тихий городок подойдет для размеренной семейной жизни как ничто другое. Мы баптисты; для меня вера в Бога является якорем в жизни, особенно теперь, когда каждый день с нами случается маленькое божественное провидение (Смеется). Баптисты верят, что у каждого человека существуют личные отношения с Всевышним. Мы говорим с Господом через Писание и наши молитвы, и мы же отвечаем за свою душу перед Ним. Мы считаем, что Бог — это и есть мы. Бог есть Любовь. И Бог есть Выбор. Я усвоил это довольно рано — не как «догмат» (это прозвучало бы слишком пафосно), а как своего рода философию личной ответственности.       Я не хожу в церковь каждую неделю, как делал в детстве, но я по-прежнему читаю Библию. Я в принципе читаю много… и, конечно, я много молюсь. Знаешь, в каком-то смысле молитва — это та же метал-песня. Ты поешь о том, во что веришь, и делишься этой верой с людьми, слушающими тебя. И, пожалуй, Эдди в этом плане даже более религиозен, чем я (Смеется).       Я ходил в воскресную школу и с семи лет пел в церковном хоре. Мама записывала каждую службу на кассетник — некоторые кадры ты могла видеть в клипе на Distortion of Existence. Но в тринадцать лет голос начал ломаться, и из певунов меня перевели в инструментальную группу, где мне предложили попробовать гитару. Мне понравилось играть. Наш пастор, мистер Томпсон, заметил мой потенциал и стал заниматься со мной отдельно; он когда-то играл в джаз-бенде и знал теорию, так что это он учил меня гаммам, интервалам, как строить аккордовые последовательности и всем остальным нюансам музыки. Наши уроки проходили либо у меня дома, либо в его комнате в церкви; перед каждым занятием мы стояли у небольшого гипсового Христа на стене и недолго молились. После хорошей молитвы пальцы на ладах работают по-особенному легко.       Пастор Томпсон, помню, говорил мне:       — Бог дал тебе эти уши, чтобы слышать больше, чем другие, мальчик. Не упусти Его бесценный дар.       В старшей школе я играл в церковном ансамбле по воскресеньям, а по будням — в школьном оркестре. В секции гитар приходилось играть то, что давали по нотам, и это меня стесняло. Там не подразумевалось никакой импровизации! Однако именно там я научился читать партитуры и понимать, как инструменты работают вместе: почему без скрипки и трубы композиция звучит пустой, как виолончель превращает мелодию из скучной и прямой в симфонию, одной мелодией рассказывая слушателю историю.       Мне было четырнадцать, когда мой младший брат Джейлен притащил откуда-то кассету Black Sabbath. Он сказал мне: «Джефф, послушай, это круто!» Я послушал и, честно говоря, сперва испугался — эти британские парни звучали так мрачно, как я прежде нигде не слышал. Ну, ты понимаешь — в церкви бы такое точно не поставили (Смеется). И все же меня это зацепило. Из музыкального любопытства я взял у Джей-Джея эту кассету и слушал ее по ночам в моем Walkman… И знаешь, меня вдруг осенило. Под этим жутким, тяжелым звуком скрывалось то же, что и в наших гимнах, — поиск истины через крик, мольба о спасении. Оззи пел о разрушениях, войне и жестокости, но он не воспевал мрак — он кричал о том, как страшно жить в мире, где все это существует. Это был его плач Иеремии. И так я понял, что суть такой музыки далеко не в прославлении Дьявол, как говорили по телевизору. На самом деле, все было ровно наоборот. Метал — это просто еще один способ задавать те же самые вопросы, которые человечество задает Богу тысячи лет.       Я слышал в метале ту же тоску по справедливости, что и в Писании. Просто она была громче. В самом лучшем смысле громче.       После Оззи пришла эра любви к Iron Maiden, Motörhead, Venom, Slayer… Группы, чьи записи я мог найти в поездках за город с родителями. Метал казался мне очень похожим на органную симфонию, только ускоренную и налетающую на тебя бетонной стеной звука, но при всем этом она не утратила истории. Это увлекало… и я все хотел попробовать сыграть ее сам и так же громко.       Где-то с девятого класса я вышел на работу кассиром и так накопил на мою Les Paul. Мы с отцом поехали за ней в Блумингтон, и, когда я взял ее в руки, столь гладкую и прекрасную, и ударил по струнам — а звук оказался густым и жестким, пронзительным, совсем как у Тони Айомми, что привело меня в полный восторг! — помню, как отец сказал мне:       — Теперь ты с этой штуковиной не дашь нам с матерью спать, а?       Прости за бессонные ночи, папа! Справедливости ради, теперь я не даю ею покоя всей Америке! (Смеется)       Эдди Мансон: Мелкий братец Джеффа пришел в Hellfire Club в январе 1985-го, если я не ошибаюсь… Да, точно тогда, тогда еще выпали охренительные сугробы и к гаражу я пробирался с лопатой (Улыбается). Пацан оказался чертовски шустрым и моментально выбрал себе эльфийского следопыта. Я люблю таких игроков, они заражают энтузиазмом на все пять часов сессии — ни секунды покоя! И вот однажды, после очередной игры, он подошел ко мне и сказал:       — А можно я приведу моего старшего брата? Мы просто уже играли пару раз вдвоем, он знает правила!       — Нужно, шериф. Сколько ему?       — Семнадцать.       — Как раз нам по размеру. Веди!       И когда он пришел, я, наверно, не придал ему особого значения, хотя Джефф был полной моей противоположностью: спокойный, собранный, с коротко стриженными волосами, в чистой хорошей одежде, — такой крепкий средний класс Хоукинса. Никаких драм, полная семья, неплохие оценки, и, как вишенка на торте, принадлежность к церкви баптистов! Представь эту гребаную иронию, когда он попал в наш клуб, а? Но Джей-Джей нас убедил, что, как он сказал, «Джеффри спец в сюжетах». Это оказалось правдой. Джеффри был спецом, и он доказывает нам это и по сей день.       Дуги Драмм: Джефф пришел в своей огромной куртке с красным шарфом, покрытым снегом, и просто сел за стол, взял лист персонажа и сразу спросил: «Какие правила по мультиклассу в этой редакции?»       Эдди Мансон: Мужик схватывал на лету, но при этом никогда не делал резких движений. Он ко всему подходил как-то последовательно, степенно, может быть, даже чопорно… Понимаешь, большинство игроков, тем более если они новички, несутся сломя голову: бьют монстров, хватают лут, задают вопросы со скоростью двухсот миль в секунду и, не пойми неправильно, мне это нравится, я к этому привык! А Джефф, он, знаешь, просто сидел, слушал мое вступление — а я тогда вел кампанию по «Падению Огненного Покрова», — и молчал минуты две. Я уже подумал, что он уснул с открытыми глазами, пока он не выдал:       — Ты говорил, что в этой деревне неурожай третий год. Но в прошлой сессии, Джей-Джей сказал, что ты упомянул, что, выпив из фляги на привале, один из отряда гоблинов ушел тошнить в кусты. Значит, с водой что-то не в порядке. Это так?       Вот те раз! Никто — никто — из команды не связывал эти две детали. Они были разбросаны с разницей в месяц реального времени. А этот парень, который играл с нами первую сессию, их запомнил и сложил.       — Верно, — сказал я, чувствуя, как рот сам собой расплывается в дикой усмешке. — Но об этом вы узнаете, когда доберетесь до старой мельницы, мой дорогой друг. Советую тебе запомнить сие наблюдение!       Джефф кивнул и записал что-то в свой лист персонажа. Больше он ничего не спрашивал. За всю сессию он ни разу не бросился в бой, даже когда орки напали на караван; вместо этого он обошел их с фланга, используя рельеф, который я упомянул в описании местности. Он также не стал убивать пленного гоблина, хотя у него выпала лича, а вместо этого допросил его и узнал расположение ловушек в пещере. Джеффри Уоллес играл так, будто он сам был Мастером и знал, как работает этот мир изнутри. Он был каменной уверенностью.       Это пугало до усрачки вначале, честно! Я имею в виду, он действовал как чертов агент Интерпол (Смеется). Но его голова варила как надо, так что я сразу понял, что этот мужик — наш человек.       Иисусе, дай-ка вспомнить детали… Да, вот. После игры, когда все расходились, я задержал его:       — Слушай, чувак, ты случаем не был в армии?       — Нет, — изумился Джефф.       — Тогда поясни, в чем твой секрет? Обычно мои маленькие овечки в первую сессию едва ли подмечают сокрытые мной детали, а вот ты, — я прищурился, — вцепился в каждую. Не поделишься секретом со своим покорным слугой?       Я, как обычно, театральничал, расхаживая вокруг него, наклонив голову. Джефф только пожал плечами:       — Думаю, дело в оркестре. Когда играешь по партитуре, привыкаешь думать за всех и на несколько тактов вперед. Иначе весь ансамбль развалится.       Я вздернул бровь:       — Ты играешь в оркестре?       — Играл в школьном и в церковном ансамбле. Сперва на клавишах, немного… Ну, а потом перешел на гитару… вот.       Мы с Дуги переглянулись.       Дуги Драмм: Эдди взглянул на меня типа: «Ты думаешь о том же, о чем и я?» Я тоже на него так посмотрел. Наверняка мы походили в тот момент на двух волков, почуявших козленка (Фыркает).       Эдди Мансон: Накануне я принес в гараж мою Alvarez, просто поиграть в одиночестве рядом с запылившейся ударной установкой Ронни. Джефф нашел эту гитару в углу, спросил у меня, можно ли ему попробовать; я позволил, внимательно наблюдая, что же он сейчас выкинет. Джефф осмотрел ее с интересом, провел пальцами по струнам, проверяя настрой. А потом начал играть.       И… Нэнси, это было, блять, совсем не то, что я ожидал услышать от парня, который говорит, что «немного играет». Его пальцы летали по грифу с точностью, которую я видел только по телевизору у прожженных профи! Он начал с простой мелодии, — что-то классическое, кажется, Бах, — а потом вдруг свернул в джазовую импровизацию, а потом — в тяжелый, но мелодичный рифф Mr. Crowley Оззи, от которого у меня мурашки побежали по спине.       Он играл минуты три. Когда он закончил, мы были в ауте. Дуги смотрел на него, открыв рот, а я застыл с чувством, как внутри хохочет мой внутренний хитрый дворф Скользкий Финн (Ухмыляется).       — Черт, — выдохнул я наконец. — Ты где раньше был, приятель?       — В церкви, — ответил Джефф с совершенно серьезным видом. И тут мы с Дуги не выдержали и покатились.       Джефф Уоллес, смеясь: Я реально подумал, что он всерьез спрашивает меня, где я был до того, как прийти к ним! А я правда был перед этим в церкви — заносил мистеру Томпсону мамино печенье!       Дуги Драмм: После такого перформанса нам позарез надо было узнать о Джеффе побольше. Он проводил брата домой, после чего вернулся, и мы раскурили по сигарете и выведали, что он слушает и на чем учится такой офигенной игре. У Джеффа оказался потрясный вкус и Les Paul моей любимой модели! Мы рассказали ему, мол, так и так, у нас есть группа, играем тяжеляк и нам совершенно наплевать на общественную мораль. Джефф выслушал нас и вынес вердикт практически без сомнений:       — Я бы хотел поиграть с вами, парни.       — Круто. Мы, правда, искали барабанщика. Нам он сейчас нужен… — начал я. Эдди слегка вздрогнул от моих слов.       — Этого, к сожалению, я не умею. Но кое-что могу сообразить на синтезаторе, если он у вас есть.       Мы с Эдди посмеялись. Не то чтобы мы были против клавишных — в будущем мы их не раз задействуем во время записи в студии, — но откуда бы у нас взялись на них деньги? Мы остановились на вакансии второго гитариста.       Эдди Мансон: Не скажу, что я беспокоился насчет второго гитариста, я не из тех, кто боится разделить с талантливым парнем сцену. Я был, наверно, насторожен, потому что Джефф не совсем укладывался в мое представление о втором гитаристе в хэви-метал группе. Я сказал Джеффу:       — Ты сказал, что играл в церкви?       — Да.       — И ты… Ты веришь в Бога? По-настоящему?       — Я верю в Бога, — сказал он, и было видно, что он не прикалывался над нами. Он и впрямь верил. Для меня это стало откровением — молодежь в Хоукинсе не слишком ударялась в религию, хотя, конечно, свои фанатики существовали во всех возрастных категориях. Но Джефф сумасшедшим фанатиком не выглядел.       — И при всем этом ты хочешь играть с нами метал, — я вздернул бровь.       — К чему ты клонишь, Эдди?       — Дело в том, приятель, что мы не собираемся играть веселые песни о танцах и цыпочках, — вмешался вместо меня Дуги. — Мы не ебаные Mötley Crüe, сечешь? Эдди на первом нашем демо поет о сгорающем в муках священнике, и все это под жесткий гитарный напор, как будто кого-то режут.       — Жреце, — важно поправил я.       — Жреце, да, ты понял.       — Я лишь хочу, чтобы между нами не возникло ненужных эксцессов, Энгольд Мудрый, — пропел я имя его персонажа. — Понимаешь, твой достопочтенный собеседник нынче славится по округе дурными сказами…       — Я знаю, что о тебе говорят в школе, Эдди, это меня не пугает. То есть, я не верю в это. Вижу, что вы нормальные парни, да и Джей-Джей от тебя без ума. Я бы не пускал его сюда, не будь уверен, что он в порядке.       — Но твои родители? — я все не унимался. — Они же, наверное, ходят в церковь каждое воскресенье и молятся, чтобы их сын не попал в лапы сатанистов. А тут мы с песнями про смерть, огонь и проклятых жрецов. Ты гарантируешь мне, что я завтра не проснусь привязанным к столбу над кострищем священного огня инквизиции?       Шуткой это было лишь отчасти — меня действительно достало то, какую охоту по всему Хоукинсу вели на Hellfire Club.       Джефф задумался о моих словах и сказал:       — Мои родители знают, что я играю на гитаре. Они в курсе, что я слушаю такую музыку. Они не всегда ее понимают, но они доверяют мне, потому что я… Я не прячусь и не собираюсь, — он посмотрел на меня открытым взрослым взглядом, от которого я несколько стушевался. — Я не боюсь людских голосов, Эдди. Пастор говорит, что музыка — это божий дар, и если Господь дал мне способность играть, значит, я должен использовать ее там, где она звучит лучше всего. И пусть ошибающиеся думают как им угодно. В конце концов, это… ну, это человечно. Ошибаться.       В гараже повисла тишина. Даже Дуги, который обычно в таких случаях отпускал какую-нибудь шутку, чтобы разрядить обстановку, молчал. Я смотрел на Джеффа и чувствовал… знаешь, почти страх. Клянусь, этот парень с его стальными темными глазами мог бы останавливать войны. Он просто был собой: кременным, спокойным и мудрым не по годам. И этого было достаточно.       — Глубоко, — я цыкнул языком. Затем улыбнулся и протянул ему руку. — Что ж, Джеффри, буду рад с тобой поджемовать. Может, есть какие-то свои наработки?       — Мои? — Джефф помолчал и вздохнул. — Есть кое-что. Но я не знаю, подойдет ли вам.       Он взял мою гитару и начал играть. Мелодия была… необычной, мягко говоря. В ней слышались отголоски хоралов, которые он пел по воскресеньям, что-то такое типично баптистское, но поверх этого наваливалась почти похоронная тяжесть, и при этом красивая, уверенная, настоящий музыкальный поток. В целом его игра показалась мне довольно многослойной. Когда он закончил и поднял на меня глаза, он сказал:       — Это начало, пока только так. Я даже название не придумал…       — Это охуенно! — выпалил Дуги. Он подорвался к нам со своей гитарой и кивнул Джеффу, и они заиграли. Вот так, Уилер, просто начали, будто всю жизнь это делали. Дуги ловил ритм Джеффа, Джефф подстраивался под басовую линию Дуги, и вместе они сплелись в ту гармонию, которую вы все хорошо слышите на концертах. Это было охуенно. Я прислонился к стене, скрестив руки на груди, и просто смотрел на то как моя гитара была в руках у парня, который еще вчера играл в церковном оркестре, а сегодня выдавал риффы на уровне гребаного Алекса Лайфсона. Дуги, мой брат по оружию, единственный, кто не бросил меня, когда все пошло под откос, сиял так, как не сиял со времен Ронни. Его глаза горели всякий раз, когда Джефф слышал куда он клонит своим басом и моментально вливался в тему. Они в тот миг стали чистым продолжением друг друга, понимаешь? Они общались через свои гитары как два профессора Ксавье!       За пару секунд парни создали что-то, чего я не слышал в этом гараже уже очень, очень давно. Надежду.       И помню, я смотрю, смотрю на них, как они веселятся, и с таким, знаешь… чертовски странным сжимающим ощущением в груди… я понимаю, что Corroded Coffin — моя группа, мечта всей моей сраной жизни, — снова делает вдох. После месяцев херни в школе, после ухода Ронни, после Пейдж, после всего дерьма, через которое мы прошли, — вот оно, живое, жадно дышащее и готовое рвать. Сердце снова бьется.       Иисусе, как же я скучал по этому чувству.       Дуги Драмм: Я смерть как кайфанул бренчать вместе с Джеффом в первый раз! Это было похоже на то, что делал Эдди и в то же время вообще другое; понимаешь, под Эдди надо протискиваться, как под несущийся на всех парах поезд, а Джефф же плыл уверенным гребаным айсбергом, пока ты был «Титаником», и вместо катастрофы вы, блин, плыли и крушили все на своем пути вдвоем. Критики многого наговорили о нас, но о Джеффе они всегда отзываются как об исключительном профи в плане групповой игры — и они правы. Он слышит не только свою партию, но и весь микс целиком: где басу нужно больше воздуха, где барабаны должны выйти вперед, где гитара Эдди должна дышать. То есть чувствует всех вместе и каждого по отдельности, смекаешь? Он принес музыкальные переходы, которые не ждешь услышать в металле, но когда они звучат — ты понимаешь, что без них уже никак.       Я люблю его симфонический стиль игры. Его прошлогодний сольник я заслушал до дыр!       Эдди Мансон: — Ладно, — сказал я, отталкиваясь от стены, когда они закончили. — Подвинься, церковный хор. Покажу тебе, как это звучит, когда в дело вступает Дьявол.       Джефф удивленно поднял бровь, но гитару отдал. Я взял Элли и начал играть. Я вплел свой рифф в их мелодию с тем скоростным рычанием в игре, которое любил, и краем глаза заметил — Джефф слушал с явным удивлением. Потом он довольно улыбнулся, как будто только что решил сложную математическую задачу.       — Вот так, — сказал я, остановившись. — Это мы, Джефф. Если ты хочешь играть с нами, ты должен понять: здесь нет правил. Только ты, твой драйв и честность. Ты понял?       Он кивнул.       — Кажется, понял.       — Тогда завтра в шесть. И учти, приятель, легко, блять, не будет.       — Я и не надеялся на это, мужики, — усмехнулся в ответ Джефф.       И вот так Джеффри Уоллес стал частью нашей банды отщепенцев-мечтателей. (Эдди улыбается с теплотой и вздыхает) Он стал моей правой рукой. Человеком, который мог взять мой сырой, рваный рифф и превратить его в симфонию. Он приносил мне идеи для аранжировок, которые теперь у нас покупают киностудии для саундтреков к блокбастерам. А еще… Он стал для нас чертовски охренительным братом по оружию. Я всю жизнь буду благодарен Джей-Джею за то, что он тогда притащил его к нам попробовать, блин, поиграть.       Всего лишь попробовать поиграть.

***

      Крисси Мансон: Поездка со Сьюзан Мейфилд в ноябре 1985 года стала моим боевым крещением.       Четыре концерта, семь дней, Новая Англия. По меркам настоящего тура это считалось, как сказала мама, короткой прогулкой, но для семнадцатилетней меня это стало погружением в самое пекло: ни мама, ни сама жизнь, казалось, решили не делать мне скидок. Вообще.       В первый же день, в Бостоне, грузовик с аппаратурой застрял в пробке на въезде в город, из-за чего саундчек сдвинулся на немыслимые два часа. Сьюзан нервничала, техники злились, промоутер названивал маме в номер каждые десять минут. Я стояла рядом с ней в холле отеля, сжимая в руках папку с контактами, и ждала указаний. Мои ладони были мокрые от волнения.       — Что ты стоишь? — спросила Лора, даже не глядя на меня. — Звони в компанию по аренде, выясняй, где грузовик, потом свяжись с промоутером и успокой его. Скажи, что мы компенсируем задержку бесплатным мерчем для первых пятидесяти зрителей. И найди Сьюзан, убедись, что она не пьет в номере, а если пьет, пригрози опекой.       — Опекой?..       — Ее дочь уже проверяли мои люди в прошлые попытки Сьюзан показать характер. Скажи ей. Это поможет ей взбодриться, — она сказала об этом абсолютно спокойно, словно о погодных условиях. Потом Лора посмотрела на меня. — Ты еще здесь?       Я кивнула и бросилась выполнять приказ. В тот момент я подумала: «Мама угрожает Сьюзан лишить ее прав? Что все это значит?» Я подумала о малышке Максин, которая пару раз забегала с ее матерью в офис… Грудь сдавил страх, но я также подумала: «Нет, это было бы расточительством с ее стороны. Мама просто блефует, чтобы я и Сьюзан ничего не испортили. Зачем ей лишняя головная боль».       Я застала Сьюзан с флягой в руке. Помню, какими были ее глаза, когда я передала ей слова Лоры. Она смотрела как будто сквозь меня, а затем медленно улыбнулась и отчеканила: «Хорошо, дорогая, скажи мамочке, что я сейчас приду». Я попросила ее отдать мне флягу. Я вылила всю водку в унитаз.       К вечеру все утряслось, грузовик прибыл и саундчек состоялся. Сьюзан вышла на сцену и отработала блестяще. После концерта мама подошла ко мне в гримерке и сказала всего одну фразу:       — В следующий раз звони промоутеру раньше. Ты потеряла пятнадцать минут.       Я стояла, сжимая папку, и чувствовала, как горят уши, щеки и даже шея. Я чувствовала себя лабрадором, которого обругал любимый хозяин. Где мое лакомство? Где хотя бы маленькая улыбка? Я же так старалась! (Крисси слабо хихикает) Не знаю, почему я продолжала ожидать этого… может, мне вскружил голову наш совместный обед, на котором мы обсуждали погоду и последний прием бабушки Мэрилен?..       Это все довольно сложно объяснить.       Но помню, что после ее слов я немедленно загорелась жаждой исправить свою оплошность. Впереди было еще три концерта — еще столько времени, чтобы наверстать упущенное. Я молилась про себя, чтобы в эти разы все прошло хорошо.       В Портленде я проснулась рано, еще затемно, и села за стол в своем номере, перебирая бумаги. После вчерашнего я чувствовала себя так, будто съела что-то несвежее. Внутри осела горечь: «Ты потеряла пятнадцать минут». Я не могла выкинуть эту фразу из головы. Поэтому я перепроверила все трижды: сверила расписание саундчека с официальным факсом от промоутера, позвонила водителю, чтобы убедиться, что они уже в пути, пролистала райдер Сьюзан, удостоверившись, что в гримерке будет теплый чай с медом и ее любимые леденцы для горла. Все было в порядке.       Почти все.       Мои руки дошли до заметок мамы, те, что она оставила на столе в гостиной номера накануне вечером. Обычно я не заглядывала в ее бумаги без спроса, зная, как она это ненавидит. Но вчерашний прокол с промоутером все еще жег меня изнутри, и мне хотелось на всякий случай, знаешь, подглядеть может быть, чтобы запомнить что-то особенно важное, что она выписывала… Итак, я взяла их и вдруг заметила кое-что странное. В мамином ежедневнике, на сегодняшней дате, было написано: «Встреча с Брауном, 15:00, лобби». Я нахмурилась и заглянула в свою папку — в официальном расписании, которое прислал промоутер, значилась встреча с техническим директором площадки — неким Джерри Брауном — на 14:30, и упоминание, что, если встреча не состоится вовремя, бригадир сцены не подтвердит количество местных грузчиков, и за это придется платить штраф сверх сметы. А мама меньше всего хотела платить штрафы. Она помнила, как на них напарывались люди времен ее юности.       Я перечитала оба документа трижды. Сомнений не оставалось: мама ошиблась, перепутав время на полчаса. Моя мама! Это все равно что птица вдруг в середине полета рухнет вниз. Сейчас я думаю, что на ней тоже сказывался бешеный темп нашей жизни: какой бы железной леди она ни была, ее организм давал сигнал SOS, умоляя об отдыхе. И, что ж, не в характере Лоры Каннингем внимать мольбам — даже собственного организма. Ради Бога, Нэнси, она летела со мной в животе на жаре Лас-Вегаса несколько часов!       В висках пульсировало. Я представила, как сейчас встану, пойду к ней и скажу: «Мама, у тебя ошибка в расписании», а в ответ я увижу ее ледяной взгляд, который вчера испепелил меня, и услышу ее голос: «Ты уверена, Кристина? Ты перепроверила?» — и в этом голосе будет столько холода, что я снова почувствую себя нашкодившим лабрадором. Но если я ничего не сделаю, встреча сорвется, и мама потом скажет: «Почему ты не заметила?»       Я выдохнула несколько раз как можно глубже и посмотрела на часы — 14:05. Двадцать пять минут. Я не пошла к маме. Вместо этого я надела свой выглаженный темно-зеленый жакет от Dior, который мама подарила мне и который я любила носить в рабочих поездках, взяла папку и спустилась в лобби. Заказала два кофе у стойки; один — себе, двойной капучино, чтобы не дрожали руки, второй, наугад, — эспрессо для мистера Брауна с двумя кубиками сахара в салфетке. Села в кресло у окна рядом с кустистым растением в горшке и стала ждать.       Он пришел в 14:28: крупный мужчина с седыми бакенбардами и папкой под мышкой, чем-то напомнивший мне Роберта Де Ниро. Я поднялась и шагнула ему навстречу с моей фирменной выученной улыбкой, хотя прекрасно помню, как дрожали уголки моих губ от напряжения. В тот момент мне пришлось сдерживать себя изо всех сил… не поддаваться детской панике.       — Мистер Браун? Кристина Каннингем, ассистент миссис Каннингем.       — Кристина Каннингем?.. — он оглядел меня — без сальности, но с любопытством. — Постойте, вы ее дочь?       — Верно, но, уверяю вас, сейчас я только рабочий персонал компании CMG! — я улыбнулась пошире. — Простите, что вас не предупредили о замене — у мамы случился срочный звонок из Нью-Йорка, так что она сразу отправила меня к вам, но, обещаю, от нее мне переданы все инструкции и я знаю, о чем пойдет речь. Ох, а вот ваш кофе! Надеюсь, вы любите эспрессо?..       Боже, как я разболталась тогда от нервов! (Смеется) Но, отдам себе должное, это сработало — Джерри растерялся. Где-то через секунду он моргнул, принял кофе, и его лицо чуть расслабилось.       — Вот как. Кхм, что ж, приятно познакомиться, мисс Каннингем. В таком случае, давайте сразу к делу — через час саундчек, а тут ваша танцевальная программа на концерте совершенно ввергла меня в тупик… — он вздохнул и раскрыл папку.       Следующие двадцать минут стали самыми страшными и одновременно самыми захватывающими в моей жизни, Нэнси. Я слушала мистера Брауна в оба уха, боясь даже дышать, чтобы что-то упустить или неверно понять. Он говорил о количестве грузчиков и запасных кабелях для сцены; я кивала, уточняла, когда было ясно, что он ждет от меня уточнения, записывала, где именно нам нужно поработать над ошибками. Я чувствовала, как внутри меня заработала какая-то новая, незнакомая пружина — я не играла роль «дочери Лоры Каннингем». Я просто была Кристиной, которая разбирается в своем деле. Которая ведет диалог с человеком опытнее и старше нее в три раза, и при этом умудряется не теряться.       Я перестала быть человеком. Я превратилась в CMG.       Честно? Я просто невероятно гордилась с собой в тот момент.       К 14:50 все было улажено. Джерри Браун пожал мне руку и сказал что-то вроде: «Вашей матери бесконечно повезло с вами». От этого у меня потеплело на душе. Я поблагодарила его, убрала записи в папку и поднялась к себе в номер; мое сердце колотилось где-то в горле, а пальцы дрожали над стаканчиком с остывшим кофе. Но я сделала это. Я нашла мамин промах и молча взяла и исправила его. Мамин промах! Я совершила, как я думала, невозможное, в ситуации, близкой к аномалии. И я смогла.       Лора ничего не узнала. Я выглядывала в лобби с балкона второго этажа, видела, как она спустилась в 14:55, постояла у лифта, глядя на часы, и вернулась обратно в номер. Должно быть, она думала, что Джерри решил не прийти.       Вечером, после саундчека и отличного концерта Сьюзан, я сидела в своем номере и заполняла письмо для университета. Мне все еще, разумеется, приходилось выкраивать время для учебы. Вскоре я услышала, что в дверь постучали.       — Войдите, — отозвалась я, посчитав, что это горничная.       Вошла мама.       Она была без пиджака, в белой блузке, и выглядела не настолько безупречно, как обычно — волосы чуть растрепались, под глазами залегли тени. Лора села на стул у окна, положила ногу на ногу и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я замерла с папкой в руках. Помню, я подумала с каким-то холодным ужасом в животе: «Она узнала, что я сделала, и сейчас она наругает меня за такое вопиющее своеволие. Я должна была по крайней мере ее предупредить!»       — Сегодня днем, — медленно начала Лора, — я вышла в лобби в 14:55. Мистера Брауна нигде не было, из чего я сделала вывод, что он перенес встречу в виду срочных обстоятельств. Однако поздно вечером мне пришел факс от него. Он благодарил меня за четкую работу моего ассистента, — она выделила эти слова голосом, и я съежилась в ожидании упрека, однако по тону матери в тот момент невозможно было понять ее настроение. — Браун написал, что мы согласовали все детали, и отдельно попросил передать спасибо «прелестнейшей» девушке, которая угостила его отличным кофе.       Я сглотнула. Мне казалось, мой скрутившийся в комок желудок вот-вот выскочит из меня на пару с сердцем.       — Кристина, — мама протянула мое имя, точно диагноз, и склонила голову. — Ты заменила меня на встрече с Джерри Брауном и не сказала. Почему?       В моей голове промелькнула мысль: «Ну, все! Говори как есть. Она не купится на чушь, только на правду».       — Потому что ты ошиблась во времени на полчаса, мама. Я заметила это утром и не стала тебя… беспокоить. Ты так переволновалась из-за… из-за всего, вот я и…       — Волноваться «из-за всего» — моя прямая обязанность как менеджера и главы компании.       — Да, но… Я подумала, что ты… — я проглотила страх, мешающий моему языку двигаться как полагается. — Встреча была важной! Если бы она сорвалась, мы бы платили штраф и потеряли местных грузчиков! Я просто… сделала то, что нужно было сделать. Прости. В следующий раз этого не повторится, я… Я обязательно буду согласовывать подобные решения только с тобой.       Мама долго смотрела на меня. Я вспомнила тот момент с печеньем — когда она смотрела сквозь меня, словно я стала ее самым большим разочарованием из-за крошек на полу. Меньше всего хотелось снова стать причиной такого взгляда.       Наконец она сказала:       — Ты не попросила меня о помощи.       Это не звучало вопросом, скорее как просто констатация факта. Я растерялась.       — Я… решила, что тебе сейчас не до того. Я посчитала, что смогу справиться сама.       — И ты справилась. Ты взяла на себя ответственность за мою ошибку и без лишней шумихи провела переговоры. Вместо того, чтобы побежать ко мне с паникой, ты проявила смекалку и решила вопрос сама.       — Я боялась, что ты разозлишься, — вырвалось у меня.       — Разозлилась бы, если бы ты натворила дел, — мама чуть приподняла уголки губ. — Но ты не натворила. Ты сделала все грамотно. Браун был чрезвычайно впечатлен — сказал, что я должна тобой гордиться, — она усмехнулась. — Это комплимент, Крисси. От такого человека, как он, комплименты редкость.       Страх, усталость и невероятное облегчение от маминых слов перехватили мне горло. Знаешь, сложно описать это… это ощущение счастья, граничащее с отчаянием. Я тогда подумала, что очень хочу сейчас позвонить отцу в Нью-Йорк и рассказать ему все, но сдержалась.       Мама смерила меня оценивающим взглядом и провела рукой по моей головой:       — Ты молодец, Крисси. Продолжай в том же духе.       — Спасибо, мама, — меня трясло.       Лора улыбнулась еще раз — с крупицей ласки — и встала с места. У дверей она обернулась и сказала мне:       — Ложись спать. Завтра тяжелый день. Ты нужна мне в таком же трезвом остром уме. Вечером можешь отправиться по магазинам.       — Конечно, мама… спасибо. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи.       Она закрыла за собой дверь.       Помню, как после щелчка замка я услышала свой резкий выдох и осознала, что все это время сидела, как на иголках, втянув живот (Смеется). Ладони у меня были такие мокрые, что оставляли влажные следы на одежде. Но вместе со всем этим адреналином я чувствовала и еще кое-что — гордость. Я сделала это. Я заметила ошибку, оценила риски, проявила оперативность мышления и провела встречу с человеком, который годится мне в отцы и занимается бизнесом дольше, чем я живу на этой земле. И который сказал, что моя мать должна мною гордиться, ведь я блестяще справилась.       И мама погладила меня по голове.       Я подумала: «Надо позвонить кому-нибудь и все рассказать». Как будто, если мне не скажут, что я справилась, что я отличный работник, я не поверю в это окончательно, знаешь?.. Но вместо этого я просто сидела на кровати в своем номере и смотрела на телефон.       Слова в голове разлетались во все стороны. Трубка лежала на рычаге, тяжелая и далекая, и я вдруг поймала себя на мысли, что не знаю, кому хочу позвонить на самом деле. Папе? Да, папа бы поддержал меня. Он бы сказал что-то вроде «я всегда знал, что ты сможешь, тыковка», что было бы приятно, но недостаточно. Джейсону? Он поддерживал меня. Он бы сказал что-нибудь милое, что моя мать отлично меня подготовила, и это было бы правдой, но… это бы убедило меня, что груза на моих плечах скоро станет в два раза больше. Подруг у меня толком не было, может быть кроме мисс Айвз и секретарш. Но те бы ни за что не ответили на мои звонки.       А потом я поняла, что… (Прикусывает губу) Что я хочу позвонить Марго. Вот что я поняла, сидя в этом гостиничном номере. Я хотела набрать ее номер и сказать: «Марго, ты не поверишь, что сегодня случилось! Я заменила маму на переговорах, потому что она ошиблась! Я не готовилась и просто убежала действовать! И у меня получилось, и она меня похвалила. Представляешь? Мама меня похвалила»… Но я не позвонила. Отчасти потому, что звонок в Европу стоил бы целое состояние и мама бы заметила это в счетах. Но если честно, я не позвонила, потому что боялась ее ответа. Потому что, наверное, Марго порадовалась бы за меня, но потом спросила бы, бывала ли я в городе во время гастролей и что мне в нем понравилось. А мне бы нечего было ей ответить — я работала и так и ни разу не вышла прогуляться ни в одном из городов.       Марго была моим первым настоящим другом и первой трепетной любовью. Она была единственным человеком, с которым я могла быть собой, так что она бы не захотела слушать о том, как я счастлива, что эта простая Крисси постепенно исчезает под масками, о которых она сама же и мечтала. И я снова была одна в номере отеля, в чужом городе, с папкой документов и моим маленьким и одновременно таким большим успехом.       В остальных городах все прошло хорошо, хоть я и устала еще сильнее. Однако эта усталость почему-то… (Крисси склоняет голову) Знаешь, мне кажется, эти четыре концерта заставили меня поверить, что где-то глубоко внутри меня прячется очень большая сила. Но до момента, когда я действительно показала ее, мне пришлось застать еще очень много концертов.       Очень громких и безумных концертов (Крисси смеется, поглаживая обручальное кольцо).

***

      Эдди Мансон: Второй выпускной класс я провалил с тем же оглушительным успехом, что и первый.       Господи, клянусь тебе, я пытался! Честное слово. Я даже ходил на дополнительные занятия к миссис О’Доннелл, хотя она моим стараниям — по понятным причинам — не слишком верила. Но каждый раз, когда я садился за парту на экзамене, в голове становилось пусто.       В мае 1985-го мне снова вручили бумагу: оставлен на второй год. Да чтоб тебя, сука! Уэйн на этот раз мне сказал:       — Сынок, если все-таки не получается со школой, попробуй поискать работу.       Я кивал, понимая, что он прав — из The Hideout-то я уволился и давненько нигде не работал. Дядя говорил мне об этом, а я краснел внутри себя: «Да уж, Мансон, ты — чертово разочарование. Мало того, что ты в девятнадцать все еще торчишь в школе, так еще и заставляешь Уэйна тянуть все в одиночку. Ему, должно быть, так стыдно за меня». Я ошибался, конечно: Уэйн всегда мной гордился, даже когда я плавал на самом дне. Однако мысль о работе засела в голове прочняком, потому что, ну, разумеется, я должен был что-нибудь придумать, пускай и слабо понимал, что вообще хочу теперь от своей жизни.       В этот период жизни я и нашел Рифер Рика.       Встретил я его на Озере Влюбленных, где обычно рыбачил Уэйн, — поехал туда один, просто чтобы побыть подальше от Хоукинса; незадолго до этого я колесил по городу и пытался найти работу поприличнее, но, узнав мои имя и фамилию, люди быстренько сворачивали собеседование под кучей предлогов один нелепее другого — я имею в виду, даже не пытались послушать. Рик сидел на причале, ловил рыбу и курил косяк размером с мою руку. Он был здоровенным мужиком лет сорока с торчащими рыжеватыми волосами под зеленой кепкой, с седой бородой и характерным выражением лица «я под кайфом большую часть своей жизни и мне охуенно». Его эта расслабленность чем-то напомнила мне Уэйна, — ну, если бы Уэйн был поставщиком наркоты, дважды отсидевшим в тюрьме за сбыт и хранение, и нынче живущим в домике у причала. Крутой чувак, согласись?       — Эй, парень, — вдруг окликнул меня Рик. — У тебя лицо такое, будто ты только что похоронил собаку. Хочешь покурить?       Я хотел — на душе было паршиво, а Рик, ну, он парень в целом открытый и дружелюбный, легко выходящий на контакт с каждым, как гребаный пес Гуфи. Мы просидели на том причале до заката; Рифер Рик рассказал мне, что являлся бывшим байкером и давно уже занимался наркотой. Он выращивал траву в теплице за домом и снабжал половину округи, но теперь бизнес у него шел вяло — Рик был слишком добрым и зачастую раздавал товар в долг, который ему редко возвращали. Я тоже рассказал ему о своей жизни, хотя веселых приключений в ней было маловато. Рик, впрочем, слушал без насмешек, за что я был благодарен.       — Мне нужен кто-то, кто умеет разговаривать с людьми, — сказал он, затягиваясь. Говорил он странно, знаешь, будто зажевывая согласные — звучало пиздец забавно, я еле сдерживался. — А ты, я смотрю, парень языкастый. Не хочешь попробовать?       Я подумал об Уэйне, который тем утром пришел, едва волоча ногами после ночной смены на заводе. На ходу он выронил конверт, и, когда я поднял его, увидел надпись о задолженности по счетам. Он бы ни за что не показал мне его нарочно — я случайно его подобрал. И… все понял.       — Сколько процентов мои? — спросил я. Рик рассмеялся и хлопнул меня по спине.       Так я стал дилером.       Эдди подкидывает виноградину, ловит ее ртом и, прожевав, фыркает.       Работка была не пыльной. Что касается школы, то новость о моих «особенных услугах» расползалась со стихийной скоростью. Этому ты не удивляйся — в Хоукинсе делать было ровно нихрена, поэтому не удивительно, что такие прелести у местной молодежи котировались как самый легкий и доступный способ развлечься. Но я придерживался строгих правил: никакой наркоты детям, никакого героина, никаких чеков. Хотя у меня имелась не только травка, но еще и немного «скоростей» для вечеринок, грибы, чутка кислоты и валиум, Рик не возражал, если я сосредоточусь на марихуане. Собственно, среди старшеклассников Хоукинса именно она и стала хитом. Ну, еще кислота. Да, точно помню, что кислоту просто обожали богатые мальчишки из баскетбольной команды.       Вот что я тебе скажу, мисс Уилер: продавать траву людям, которые тебя презирают, — это очень смешной вид унижения. Все эти детишки из спортивных команд, живущие в районе Лох-Нор, который в Хоукинсе считался местным Беверли-Хилз; с родителями, обеспечившими им отличные тачки и светлое будущее в лучших университетах, — они звонили фрику Мансону или кидали записки в шкафчик, назначая встречи на их вечеринках или за школой. И я приезжал на своем фургоне, как чертов Санта с пакетом дури, внезапно оказываясь для них самым лучшим парнем на планете! Они брали мой товар, совали деньги и уходили — просто ноль колебаний. А на следующий день делали вид, что не знают меня и шептались за спиной, называя меня «сатанистом», «неудачником» и «психом Мансоном». А вечером снова звонили.       Некоторые девушки тоже звонили. Да-да. Кто сказал, что приличным чирлидершам, или романтичным готкам, или даже зубрилам из клуба химиков не хочется оттянуться? Я так точно больше такого не скажу! Их было не так уж много как парней, может, две или три в месяц. Как правило девчонки приходили на встречу одни и из них приходилось каждое словечко вытягивать, чтобы ненароком не спугнуть. Некоторые пытались дерзить, чтобы казаться смелее, другие флиртовали, надеясь на то, что лузер Мансон отдаст им все бесплатно за красивые глаза, а некоторые… А некоторые предлагали «скидку» в обмен на… ну, ты поняла (Эдди хмыкает).       А я что? Я соглашался. Не всегда, потому что настоящие деньги мне все же были нужнее; не сразу и не потому, что меня это тешило — наоборот, каждое утро после таких встреч меня тошнило от себя. Но когда тебе девятнадцать, ты второгодник, у тебя нет денег, нет будущего, нет близких, кроме кучки детей в клубе и дяди, который молча ставит перед тобой ужин и уходит на смену зарабатывать жалкие гроши, чтобы покрыть счета… Ты хватаешься за все, что дает тебе почувствовать себя хоть каплю живым. Хоть немного незаменимым. Хотя бы на часик.       Это не были толпы, конечно — Крисси, если ты это читаешь, привет, детка! Ты всегда будешь лучше всех! (Смеется) Но да, такому как я хватало. Всем им хотелось немного драйва в их скучных идеальных жизнях, и я, местная страшная легенда, давал им этот драйв, пусть и неотразимым дон Жуаном меня уж точно не назовешь.       У некоторых девушек были парни. Бывало даже, что днем мне звонил парень, прося травку, а вечером звонила его же девчонка — тоже за травкой! Я держал язык за зубами. Честно говоря, такие моменты меня почти смешили.       Был забавный случай! Одна из моих клиенток, — блондинка из чирлидерского отряда, кажется, ее звали Рейчел, которая покупала у меня какие-то таблетки то ли для сна, то ли для похудения, — как-то осталась у меня до утра в фургоне. Ей нечем было доплатить за долг, так что… да. Мы лежали на старых пледах после всей этой, кхе, «торговли», и вдруг она спросила:       — А правда, что ты убивал зверушек в твоем клубе?       Я молча посмотрел на нее: румяное спортивное тело, светлые волосы разметались по пледу, губы припухли. Красивая. И смотрит на меня, как на персонажа дешевого слэшера.       — Нет, — сказал я. — Это неправда.       — Жаль, — вздохнула она. — Было бы интересно.       Как ты понимаешь, утром я отвез ее домой и больше не отвечал на ее звонки (Фыркает). А через пару дней написал песню In the Hayloft. Она по большей части о том, что тебя используют как грязный секрет, а потом возвращаются к своим идеальным жизням и делают вид, что не знают твоего имени. Получилось дерзко и забавно, в духе стоунер-метала, с быстрым риффом в середине, с которым мне помог Джефф. Но там так же прослеживается элемент морального самоуничтожения. Впрочем, фанаты лишь пишут мне, что крутят ее на своих вечеринках и здорово оттягиваются. Я не спорю.       Крисси, кстати, очень нравится текст, — мой маленький фрик (Улыбается). Я все спрашиваю ее: «Принцесса, там же все о сексе! Это писал одинокий тупой и перевозбужденный девятнадцатилетка, которого трахали за 10% на траву, как тебе может нравиться подобная посредственность?!» И знаешь, что эта женщина мне отвечает? «Не знаю, детка, я бы с тем, о ком ты поешь, погуляла и без травы».       Дуги Драмм: Эдди как-то показал мне его ланчбокс — он хранил свои, кхе, «товары» там. В основном там была травка, но иногда он носил какие-то таблетки. Я как-то попросил у него одну ради интереса. Не спал всю ночь!       Эдди Мансон: Уэйн и Дуги не одобряли мою новую «работу». Уэйн, узнав об этом, впервые с того скандала перед шоу талантов устроил мне настоящий разбор полетов. Мы долго спорил. Он говорил мне о тюрьме, об опасностях передоза, и так далее… В конце концов, мы сошлись на том, что я не буду лезть на рожон и сам ничего опасного не попробую. Обещание я сдержал… до определенного момента.       (Вздыхает) Мне жаль, что я заставил его так бояться за меня. По крайней мере, я достаточно зарабатывал, чтобы помогать ему. Этого… этого было достаточно. Было ведь?       Джефф Уоллес: Мне не нравилось то, чем занимался Эдди, но я понимал, почему он это делает. Так что я не отговаривал его. Только спрашивал: «Мужик, ты уверен, что держишь все под контролем?» Эдди смотрел на меня и говорил: «Абсолютно». И знаешь, я по одному взгляду понял, что он не лжет.       Дуги Драмм: В составе с Джеффом мы стали на шаг ближе к тому, чтобы звучать как настоящая группа. Пусть барабанщика так и не появилось, но даже без ударных мы чувствовали, что дело сдвинулось с мертвой точки. Джефф приходил в гараж три раза в неделю, без опозданий, иногда с контейнером маминой стрепни — миссис Уоллес обалденно готовила! Мы джемовали часами. В перерывах мы курили, и Эдди показывал ему свои наброски.       Эдди Мансон: Джефф листал их, а потом брал гитару и говорил: «Смотри, если здесь сделать не квинту, а терцию, то переход будет плавнее». Или: «А давай на этом месте замедлимся и потом врежем с удвоенной силой». И, чтоб меня, это работало. Он превращал мои сумбурные эмоции в четкую мелодию, умудряясь не отходить от жанра, так что когда мы брались за гитары, получался удивительно ладный симбиоз: мой скоростной надрывный рёв, словно бы переговаривающийся с его певучей струнной симфонией.       Джефф Уоллес: С Эдди и Дуги я быстро разыгрался на полную. Мне очень нравились идеи Эдди и то, как он работал с историей в тексте и мелодии. Нигде больше подобного не встречал. Ему удавалось переносить кампании в песню и не скупиться на экспериментальность. Песни различались по темпу, тяжести, по стилистике… где-то песня нарастала, точно тяжелая поступь, где-то сходу кидала в пекло… Но всех их объединял смысл. Это был ценный материал для музыканта.       Думаю, к весне 85-го у нас уже было готово четыре трека в новой аранжировке и штук пять набросков, которые ждали своего часа. Мы все еще искали барабанщика, но уже не так отчаянно. Медленно, но верно мы ползли к формированию той группы, которую вы слушаете теперь.       Эдди Мансон: Я потихоньку готовил материал, работал и копил деньги. Я решил, что на этот раз мы с парнями попробуем пробиться сами. Да, может быть, мы не дорвемся до уровня Лоры Каннингем, но я хотя бы прекращу, знаешь… Ждать спасения из другого мира. Пейдж научила меня работать над всем самому.       Джефф Уоллес: Мы провели вместе отличное лето 85-го года — тусовались вместе, играли в D&D, ездили на фургоне Эдди на метал-шоу Blessed Death и фестивали, где закупались мерчем и кассетами. Родители тогда не слишком радовались моему выбору компании, но я продолжал хорошо учиться и ходил в церковь, поэтому сильно меня не напрягали. Во время одной из поездок я послушал Металлику и предложил Эдди попробовать поучиться их скорости и мелодике, играя их каверы. Ему зашло. Господи, как же мы шумели!..       Эдди Мансон: Я начал всерьез задумываться о том, чтобы прекратить искать барабанщика. Ронни казалась мне незаменимой.       Дуги Драмм: И вот осенью… Блять (Смеется)! Прости, прости, я просто вспомнил…       Эдди Мансон, ухмыляясь: А осенью в нашу жизнь метеоритом врезался Гарет Эмерсон.       Самый юный участник группы, двадцатишестилетний барабанщик Гарет Эмерсон, приглашает меня в его апартаменты на Лорел-Каньон. Место изнутри больше напоминает логово подростка, которому позволили творить все, что ему заблагорассудится: вместо картин на стенах красуются афиши фильмов и концертов, а так же настоящие, не дизайнерские граффити, фотографии, письма фанатов, золотые диски Corroded Coffin и несколько детских рисунков в простых деревянных рамках. Я спрашиваю Гарета о так ярко выбивающимся из антуража невинном детском творчестве, и он с гордостью признается, что их нарисовала дочь Эдди и подарила ему, так как он «ее самый любимый дядюшка». И добавляет, что это — единственная близкая к искусству вещица в его жилище.       Хотя квартира прекрасно передает хаос, который, кажется, является неотъемлемой частью Гарета, здесь чище, чем может показаться. Вся мебель и техника новые, к телевизору подключен видеомагнитофон последней модели. Барабанная установка стоит прямо в гостиной заместо обеденного стола и сверкает на солнце. Гарет предлагает мне энергетик и роллы (ведь это все, что на данный момент есть в его холодильнике); заметно, что он ведет холостяцкую жизнь и не испытывает от этого никакого дискомфорта.       Гарет Эмерсон, барабанщик Corroded Coffin: Я недавно расстался с девушкой, тату-мастером, так вот она мне и набила вот эту красоту (Закатывает рукав рубашки, показывая сложную татуировку в виде египетских иероглифов). Тут, вроде бы, сказано что-то про силу Солнца или типа того. Если честно, я не вникал, но рассказывала она интересно. Мне вообще нравятся цыпочки, которые умеют рассказывать интересные истории! Все думают, что я должен, типа, трахать исключительно супермоделей только потому, что играю в популярной метал-группе, но мне нравятся умные девушки, с которыми классно потрещать о чем-нибудь! В смысле, я не говорю что все супермодели — тупицы, я встречал много классных, но я просто хочу чтобы…       …Родился я в Хоукинсе, 17 июля 1970! Мой папаша Чак был выпускником и свалил едва мамуля успела выговорить «Я беременна», поэтому рос я с ней и бабушкой в доме бабушки Ронды. Бабушка у меня — ебаный Терминатор, я тебе клянусь! Она прошла всю войну медсестрой, таскала мужиков с поля боя под пулями, ее дважды ранило в плечо и в ногу да еще и контузило — а ей хоть бы хны! Ну, то есть, кое-что с ней все-таки случилось — например, она любит смеяться, смотря выключенный телевизор. Но в целом, она тот еще крепкий орешек! Ей сейчас под восемьдесят и она до сих пор сама гуляет по всему городу; бывает, уйдет так с утра до ночи и хрен ты ее отыщешь! Мы раз пятнадцать вызывали службу спасения, мать твою!       Моя матушка Элайза тоже тетка сильная. Она особо не рассказывала мне об отце, да и я особо не спрашивал. В Хоукинсе она работала на кассе в супермаркете и тянула нас с бабушкой одна. Уставала — ебануться можно. Но она ни разу не жаловалась, при том, что я рос с тем еще шилом в жопе! Даже когда я только начал лупить по подержанной установке, которую нам отдал сосед, и делал это с совершенно невыносимой громкостью, она, по-моему, только пару раз прикрикнула на меня, а потом даже стала возить меня на конкурсы. Своими навыками я во многом обязан ей.       Я начал играть с одиннадцати лет; посматривал на музыкантов в телеке и на ребят из оркестра в школе и подумал: «Бить по огромным громким штукам? А что, дело как раз по мне!» Это была любовь с первого удара — я просто взял палочки и внезапно мир перестал крутиться со скоростью света. Я мог сидеть и лупить по пластику часами, и это было единственное время, когда я чувствовал, что энергия внутри меня запускает какой-то направленный механизм, а не просто хаотично существует во мне, как это было всегда. Вот так… о, да, я очень вдохновлялся другими барабанщиками; смотрел на Томми Ли по телеку, как он фигачит сложнейшие секции, крутясь при этом на огромной летающей херне над сценой, и думал: «Мать твою, этот парень — просто бес! Есть чему поучиться!» Еще мне нравились панк-группы типа Sex Pistols, Ramones и New York Dolls, у которых я и поднабрался всех тех диких скоростных приемов! Потом, когда я уже попал к парням, я угорел по Стиву Райли из W.A.S.P. Да много кто мне нравился, короче. Но я не копировал их всех; скорее, находил для себя референсы и пытался на их основе воссоздать что-то «эмерсонское»!       Я не умею читать ноты. Ну, то есть вообще. Джефф пытался научить меня, разложил, помню, на полу в гараже листы и начал объяснять про длительности и всякое такое. Я кивал, а сам думал: «Чувак, я понятия не имею, о чем ты говоришь!» Но даже если я не академически крут, зато я чувствую ритм, потому что он у меня в крови! Если я слышу песню хотя бы раз, я могу ее воспроизвести довольно точно, а затем уже добавлю от себя как чувствую. Парни говорят, что я играю как человек, который падает с лестницы, но каким-то чудом в конце приземляется на ноги. По-моему, лучший комплимент в моей жизни. Мне просто нравится думать, что между мной и установкой происходит особенная связь двух диких животных, как соревнование на выживание. И в нем никогда нет единственного победителя! Понимаешь?       Я думаю, что я творю нечто уникальное, под чем в будущем смогу поставить свою подпись.       В школе я учился не очень, постоянно опаздывал на уроки, из-за чего потом отрабатывал, и на отработки тоже, бля, опаздывал. Я однозначно был непопулярным парнем среди одноклассников. Я вообще старался ни с кем там не связываться. Да блять, я просто всех там ненавидел! Учителей, одноклассников, спортсменов — особенно спортсменов. Помню, как один попытался спиздить у меня деньги на обед, которые мне дала мать — после выматывающей смены в супермаркете, между прочим. Знаешь, что я сделал этому уебку? Едва он занес свой кулак, как я схватил его за руку и ка-ак вгрызся в его плоть! Клянусь, будь я проклят, — вцепился как сраный бультерьер и держал, пока не ощутил вкус крови! На его оры прибежал директор и в итоге меня отстранили от занятий на три дня, но я ни о чем не жалел! Дикие звери, помнишь? Иногда надо преподать урок, чтобы тебя больше не трогали всякие ублюдки. Крепкие челюсти — хорошее лекарство от мудачизма.       У меня долгое время не было друзей, потому что люди быстро уставали от меня и не могли поспеть за моим темпом. Не припомню, чтобы я как-то прям сокрушался по этому поводу! У меня были бабушка и мама, которые понимали меня, которые знали, как совладать со стихией по имени Гарет. А в школе все равно большинство было откровенными козлами!       …О Hellfire Club знали многие из школьных изгоев, и уж конечно все слышали об Эдди Мансоне. Чувак был живой легендой в Хоукинсе; многие болтали, что он продает наркотики и убивает животных в ритуалах, поэтому старались лишний раз мимо него не проходить. Большинство ссалось с ним связываться… А мне было насрать! Я как узнал о том, что такое D&D, сошел с ума от восторга и тут же захотел попасть в его клуб. Не потому что внезапно понял «о, да, бедняжка, вот где ты найдешь друзей», не. Скорее, я думал так: во-первых, D&D звучала круто, во-вторых, все, что пугало родителей и учителей, автоматически становилось для меня интересным. В-третьих, если этот парень реально сатанист, то это же пиздец какая история для внуков! Короче говоря, в Форест Хилз осенью 1985-го я шел в очень приподнятом духе и с ожиданиями чего-то грандиозного! (Смеется)       Эдди Мансон: Гарет Эмерсон стал для меня не то благословением, не то проклятьем. Честно скажу, я до сих пор не определился (Фыркает). Но, скажу так, шуму он наделал много — в первый же день своего появления.       Дуги Драмм: Это случилось в октябре. Мы с Эдди как раз закончили работать — я у отца на стройке, он на своих «встречах» — и решили повозиться до заката в гараже. Я позвонил Джеффу, он подвалил к нам после смены в магазине с колой и новым номером Metal Edge. Мы развалились на диване, слушали что-то из приемника и читали, и вдруг Джефф говорит…       Джефф Уоллес: — Парни, кажется, там кто-то бродит снаружи, — сказал я, отчетливо услышав какие-то шорохи. Словно кто-то ходит туда-сюда прямо за дверьми.       Эдди Мансон: Я приглушил музыку на радио и крикнул:       — Кто там?       Шаги прекратились. Где-то секунд тридцать было тихо, а затем кто-то глухо буркнул:       — Это вы — Hellfire Club?       Гарет Эмерсон: Я притопал туда с настроем спартанца! Вообще не переживал!       Дуги Драмм: Эдди открыл дверь, а там, на пороге, — парнишка. На вид лет пятнадцать, в висячем на худых плечах джинсовом жилете с разными нашивками панк-групп и клетчатой рубашкой под ним, пухлые щеки в прыщах, вокруг башки — пушистая копна шоколадных волнистых волос. Он зыркнул на всех нас одновременно, будто сканируя помещение, потоптался и робко спросил:       — Можно мне поиграть?       Гарет Эмерсон: Слушай, что бы эти подонки тебе не рассказали, знай — все было не так! Я вошел в их логово с уверенностью Терминатора!       Эдди Мансон, хихикая: Гарет выглядел как типичный завсегдатай клуба: мелкий, нищий и явно не избалованный вниманием в школе. Я подумал: «О, вот и новое мясо. Отлично».       — Ты хочешь поиграть в D&D? — уточнил я. Один раз к нам уже так зашел засланный «шутник» под шкурой овцы и предложил нам подрочить друг другу. Мы с Дуги гнали его до самой Черри-лейн.       — Ну да. Вы же этим здесь занимаетесь? — все так же ворчливо сказал он и огляделся. На шутника он не походил, если только не безупречно отыгрывал испуг.       — Хм. Полагаю, ты пришел по адресу, парень. Проходи.       Я открыл дверь пошире и картинно поклонился, приглашая его внутрь. Парень ссутулился, будто ожидая, что я двину ему подзатыльник вслед. Это сжало мое сердце сочувствием и злостью. Наверняка он привык к тому, что за спиной стоит ожидать тумака.       — Итак, мой юный друг, — я развел руками, отойдя от него, чтобы не смущать. — Я слышу, что тебя привела в нашу обитель жажда приключений. Позволь мне узнать имя…       — Гарет. Эмерсон.       — Что ж, Гарет Эмерсон, — я обвел рукой место. — Добро пожаловать в Hellfire. Эти два джентльмена — Дуги и Джефф. А я — Эдди, ваш Мастер Подземелий. Ты когда-нибудь играл?       — Неа. Но я быстро учусь!       — Это мы проверим. Джефф, помоги-ка притащить стулья…       Мы расселись за столом и я быстренько набросал ему персонажа — воина-человека, чтобы не заморачиваться с магией. Гарет слушал вполуха, пока я объяснял разницу между двадцати- и двенадцатигранником, и довольно быстро прекратил зажиматься и теперь перебивал бесконечными вопросами вроде: «А можно мне меч, который горит? А почему он горит? А если я его в кого-нибудь кину, он все равно будет гореть?» (Смеется) У него ни на секунду не закрывался рот, но, знаешь, я думал, что справлюсь с этим — к нам ведь приходила самая разношерстная детвора. Да и потом, любому гейм-мастеру по душе такой энтузиазм со стороны игроков.       И вот началась сессия. Его персонаж должен был охранять караван, идущий через лес, просто стоять смирно и ждать команды. Ждал ли Гарет смирно? Скажу так: «Гарет» и «смирно» в одном предложении — понятия полярно разные. Он размахивал воображаемым мечом и через каждые две минуты спрашивал: «А когда на нас нападут? А можно я пока пойду в разведку?» Клянусь, у меня звенело в ушах от него, как не звенело даже на гребаном метал-фесте! В итоге его воин напал на караванщика, которого должен был охранять. После этого он попытался поджечь телегу с провизией, а когда я сообщил, что из леса выходят гоблины, Гарет заорал «В АТАКУ!» и швырнул дайс с такой силой, что тот улетел под диван. Пока мы его искали, он успел трижды спросить, убил ли он уже кого-нибудь.       К концу сессии его персонаж был мертв, караван сожжен, а гоблины праздновали победу. Но Гарет сиял так, будто только что выиграл гребаную Олимпиаду.       — Это было охуенно! — заявил он, когда я объявил о тотальном провале миссии. А можно я в следующий раз буду магом? Или эльфом-убийцей? Или магом-эльфом-убийцей?       — Мужик, ты вообще понял, что только что произошло? Мы просрали всю миссию. Из-за тебя. И ты сдох, — фыркнул Дуги.       Гарет взглянул на него с широченной улыбкой, сверкая всеми своими брекетами, так, словно Дуги ему только что предложил десять миллион, и выдал на полном серьезе:       — Ну да! В этом и весь кайф, чувак! Приключение не будет полным, если по ходу дела кто-нибудь не сдохнет!       Дуги Драмм: (Смеется, качая головой)       Гарет Эмерсон: Мне все о-о-очень понравилось, но больше всего мне понравился Эдди! Он так вел ту сессию, можешь себе представить… Бабуля как-то раз смотрела по телеку шоу Маршалла Сильвера. Так вот мне запомнилось, как этот парень вывел из зала нескольких человек и гипнозом велел им перевоплощаться то в Майкла Джексона, то в президента, то вообще в животное! И они подчинялись ему беспрекословно — танцевали, пели, гавкали, мать твою! Так вот Эдди — Эдди Мансон, Мастер, он делал ровно то же самое, а может быть даже круче! В те полтора часа я перестал быть сопливым пятнадцатилетним доходягой которого избивают в школе и стал могучим воином. Пускай и сдохшим (Смеется). Благодаря ему я отлично кайфанул!       Эдди Мансон: Мы с Дуги и Джеффом отвлеклись на уборку и не заметили, как Гарет отошел подальше и принялся изучать наш гараж. Надо сказать, что для Гарета также не существует слова «тактичность»; если ты пригласишь его в гости, будь готова к тому, что он без спросу зайдет к тебе в спальню и начнет копаться в твоем нижнем белье. Даже не потому, что он извращенец, а просто… ну, просто потому, что это Гарет! Таким его создала природа! Он все бродил, рассматривая плакаты, тыкал во все… Пока я не вздрогнул, услышав резкий звон тарелок.       Обернувшись, я увидел, что Гарет стянул простыню, которой мы накрыли установку Ронни, дабы та не запылилась, и во всю ее облапывал, словно ребенок новую игрушку — впрочем, ребенком он и был. Естественно, во мне все тут же всколыхнулось на ее защиту.       — Эй, эй, эй! — я вскочил и подошел к нему поближе. — Руки убери!       — Ого, это что, «японка»? Какая древняя, а…       — Я сказал тебе от нее отойти, парень! И вообще, сессия уже окончена, так что давай, топай домой!       Гарет меня не слышал.       — Какая же хуета! — хихикнул он, рассматривая установку. — Серьезно, кто вообще такое держит у себя, кроме сборщиков металлолома? Тут же все разболтано насмерть! Винты не затянуты, педаль хай-хэта болтается как сопля, а пластик на малом барабане протерт до дыр. Оно же будет звучать как пердеж в банке! Это ж надо было такую установку засрать, блять! Кто вообще на ней играл, трехлетний дегенерат?       Джефф Уоллес, смеясь: Боже, Гарет абсолютно не стеснялся в выражениях. Я бросил взгляд на Эдди — у того глаза потемнели, как у тигра перед броском. Я напрягся, предчувствуя большую склоку.       Дуги Драм: У Эдди был такой взгляд, будто он вот-вот готовился вышибить из Гарета все дерьмо.       Эдди Мансон, улыбаясь: Да, я молниеносно взбесился. Мало того, что этот малолетний придурок разнес нам миссию, а теперь еще и смеет оскорблять установку Ронни, моего лучшего друга? Это было для меня покушением на святыню.       — Что ты сказал? — я начал тихо, стараясь держать себя в руках, помня, что это еще ребенок. Хотя, признаюсь, всечь ему кольцами по губам захотелось нестерпимо.       — Я сказал, что эта установка — дерьмище с болтами…       — Эта установка принадлежит человеку, который играл на ней лучше чем ты когда-либо сможешь за всю жизнь, засранец. Катись отсюда. Сейчас.       Гарет наконец-то оторвался от созерцания барабанов и посмотрел на меня. Я, помню, удивился тому, как он смотрел на меня — не со страхом, а скорее с любопытством, чего это я тут воздух трясу попусту. Как будто я только что загадал ему чертовски интересную загадку. Он всегда видел вызов, а не угрозу, в человеке, который собирался надрать ему зад — так устроен его мозг.       — Она твоя? — сказал он.       — Нет.       — А чья?       — Не твое, блять, дело! Ты не слышал, что я сказал? Проваливай отсюда!       — Это установка нашей подруги. Она играла с нами в группе, — вмешался Дуги.       Дуги Драмм: Я решил, что называется, затушить конфликт, пока кое-кому не пересчитали зубы. К тому же, Гарет явно кое-что понимал в барабанах, судя по его комментариям. Мне стало интересно… смекаешь? У меня заработала эта самая извилина…       Эдди Мансон: Я посмотрел на Дуги испепеляющим взглядом, а Гарет вновь открыл рот:       — Ого. И где она теперь?       — Уехала в колледж в прошлом году. Она оставила нам установку, чтобы…       — Заткнись, Дуги! — рявкнул я и шагнул вперед, чтобы уже заграбастать Гарета за шкирку и выкинуть за двери, но тот вдруг ляпнул:       — Можно мне попробовать?       Я притормозил, растерявшись; Гарет смотрел вообще без страха. Глазища у него еще синие-синие, безумно пронзительные, так что я так и застыл перед ним, пялясь в упор.       — Что?       — Я хочу попробовать поиграть на ней, — он махнул рукой на установку. — Если, конечно, эта рухлядь не развалится совсем к хуям как только я сяду, — и фыркнул.       — Знаешь что, ты, маленький…       — Эдди, — пресек меня Джефф. — Постой. Давай его послушаем.       — Его? Ты шутишь, Джефф? Этот сопляк уничтожил всю команду за полчаса! Что заставляет тебя думать, что он не сделает того же с барабанами Ронни?       — Эй, к твоему сведению, я играю на ударных с одиннадцати лет! — нахохлился Гарет. Задирать меня он не решался — все же я был старше — но было видно, что мои слова задели его самую глубокую мозоль. — Я выиграл три междугородних конкурса, а еще занял третье место на шоу талантов два года назад, а еще я… — он запнулся — стало быть, достижения кончились. — Короче, я умею на них играть! Однажды я играл на них с утра до вечера и вообще не устал, да я бы и до следующего дня играл, но пришлось остановиться, потому что мама вернулась с работы злющая как собака и сказала что, мол, мистер Лоуренс, ну, наш сосед, угрожает копами, потому что грохот стоит адский, а мне насрать на ебаных копов, блять, я все равно бы играл и пошел бы этот мистер Лоуренс в задницу, козел усатый!..       Он несся со скоростью адского поезда, путаясь в словах и задыхаясь, но, в общем, все свелось к тому, что мы просто обязаны дать ему шанс. И… черт… как видишь (Эдди разводит руками и смеется).       Джефф Уоллес: Я прервал его:       — Гарет, помолчи, — он неожиданно покорно заткнулся. Я продолжил: — Если ты действительно умеешь играть, то не болтай, а покажи нам.       — Нет! — воскликнул Эдди. — Он сядет за эту установку только через мой труп!       — Эдди, — устало вздохнул Дуги. Он подошел поближе к нему и зашептал. — Ты знаешь, что нам нужен барабанщик.       — Не этот! — зашипел Эдди в ответ. — Ты посмотри на него, Дуги! Он же…       — Единственный кандидат за последние полгода. Ну же, мужик.       — Он обозвал ее установку хуйней!       — Ну, ей правда не помешал бы ремонт…       — Нет, Дуги. Я… Я не могу.       — Ронни просила нас продолжать, а ты знаешь, что мы не можем нормально продолжать без ударника. Ты не должен все время забраковывать всех только потому, что они — не она.       Эдди на миг умолк.       — Я не… Черт. Я знаю, что она просила, но просто взять и…       В общем, они бы шептались так долго — если бы не Гарет (Улыбается).       Гарет Эмерсон, смеясь: Да меня достало ждать, пока эти две дамочки пошепчутся о том, кто у кого позаимствует сумочку. Так что я сел за барабаны сам и дал жару!       Эдди Мансон: Я даже не сразу понял, что произошло. Стоял, шипел на Дуги, и вдруг позади меня (взмахивает руками) БАМ! Звук, будто сам Господь собственной персоной стукнул кулаком по своему небесному столу. Я обернулся — и обомлел. Этот наглый сучонок сидел за установкой Ронни как на гребаном троне, и его руки… Господи Иисусе, Нэнси, его руки били, словно пытаясь догнать сами себя. Просто сплошное мельтешение плоти со скоростью света, но столь техничное и выверенное, что мне только и оставалось, что таращиться и ловить мошкару ртом. Было ощущение, что ритм вот-вот сорвется в пропасть, но в последний момент чудом держался и выходил ураганом из-под палочек, словно установка ожила и принялась извергать гром и молнии. Педаль болталась, пластик стонал под ударами, но вместо какофонии этот хаос создавал музыку. И это было очень быстрое и очень взрывное ритм-соло.       Дуги замер с глазами размером с мячики для пинг-понга, Джефф скрестил руки на груди и наблюдал. А я стоял и чувствовал, как внутри меня что-то рушится и одновременно строится заново.       Дуги Драмм: Гарет играл так, будто скачет на лошади и его сейчас вышвырнет из седла, — и тем не менее он не срывался. Каждый раз, когда казалось, что он вот-вот собьется, он каким-то чудом возвращался обратно в ритм, и звучало это умопомрачительно. Мы с ним хорошо сошлись; когда он разгонялся, я встречал его, и заполнял его пробелы своей игрой. Получалась такая полная и дерзкая ритм-секция, которой фанзины потом даже дали название «эмерсономания». Даже, блять, не думай о том, что это сделало с эго Гарета! (Смеется).       Да, он не играл как Ронни, потмоу что Ронни была точной, сильной и разбиралась в технических нюансах игры, а Гарет… он бил по этим барабанам на чистом адреналине, двигаясь абсолютно по наитию. И в этом было… в этом было дохрена всего.       Черт. Эдди меня за это убье. По правде говоря, его тогдашняя игра мне казалась куда свежее последней игры Ронни на том нашем демо 84-го. Я слушал и думал: «Да, это вполне может стать нашей фишкой».       Эдди Мансон: Когда Гарет остановился, с него ручьем катил пот. Он весь раскраснелся, волосы стали еще лохматее. Он посмотрел на нас, быстро дыша, и улыбнулся:       — Ну? Как вам?       Я молчал. Тишина у нас встала такая, что, клянусь, можно было нарезать ее на ломтики.       Гарет Эмерсон: Кажись, я тогда сыграл свою последнюю выдумку… или это было что-то от Фила Тейлора… бля, да кто уже вспомнит?       Эдди Мансон: Дуги медленно повернулся ко мне и я все понял по его взгляду в одну секунду. Но это было сложно, понимаешь? Во мне в тот момент вели войну два голоса; один орал: «Он не Ронни! Он бил по ее установке как бешеный! Он мелкий неуправляемый попугай, какой, к черту, из него член группы?» А второй робко шептал: «Очнись, ты только что нашел своего барабанщика, идиот».       Или, скорее, он сам влез к нам, растолкав всех предыдущих локтями.              Дуги Драмм: Я просто охренел от него! Столько драйва — да с таким чуваком можно было зажечь так, как мы уже давно не осмеливались! Я взял гитару и сказал:       — Гарет, сыграй еще раз. Но теперь под это, — я задал рифф из Fire Shroud. Гарет послушал секунд пять и без единого вопроса врезал по барабанам. Вышло еще круче, чем первый раз! Он схватил темп, добавил зловещих ударов по тарелкам в бридже — тех самых, которые придумала Ронни, — и отправил песню в галоп, как будто она всегда так звучала. Потом к нам присоединился Джефф со своим переливчатым соло, добавив госпел-стиля, и мелодия преобразилась: если в первом варианте это была ползучая трагедия, то теперь нас с самого начала погружало в ее эпицентр, и мы горели вместе с лирическим героем в бушующем пожаре!.. Этим пожаром стал Гарет.       Эдди Мансон: Я наблюдал за ними в очень смешанных чувствах. Я хотел ненавидеть то, что видел; мне казалось, если я буду ненавидеть это, я не предам Ронни. Пока эти барабаны были ее, пока их никто не мог, что называется, укротить, как это делала она, то она оставалась частью группы. А я чертовски боялся того момента, когда кто-нибудь все-таки сумеет ее превзойти, потому что в моей голове это означало — она окончательно нас покинула. Я долго отказывался смириться с тем, что эта страница нашей истории уже перевернута ее же руками.       Я смотрел на них — на этих троих парней, таких разных и настолько же талантливых, на мелкого веселого Гарета, и думал, что он ни за что не сравнится с ней. Никогда не сможет заменить ее технику, ее стиль, ее… все, что она принесла в нашу группу. Но, может быть, в этом и смысл? Что нам нужен человек, который полностью разрушит старое и возведет вместе с нами новый, ни на чей не похожий мир? Гарет не был Ронни ни на йоту и именно поэтому, я обязан был сдаться, — он был идеален.       Гарет Эмерсон: А я вообще не врубался во все эти драмы! Я просто лупил по барабанам и орал: «Давайте, блять, жгите!» До этого я играл либо один в гараже, либо на конкурсах под фанеру, а тут попал в настоящую группу! Настоящий звук! Настоящий метал! Да ведь это же просто… Охренеть!       Эдди Мансон: Они закончили песню. Я все еще стоял на месте и смотрел на них, и в моей голове, знаешь, словно сошлись четыре паззла. Второй голос победил. Думаю, это был голос моего внутреннего лидера, которому надоело, что его владелец ведет себя, как не умеющий отпускать идиот (Смеется).       — Ну, что? — улыбнулся Гарет. Он совсем запыхался, но видит Бог, скажи я ему в тот момент чтобы он сыграл что-нибудь еще, он бы без колебаний сделал это.       — Ты в группе, — просто сказал я.       Его глаза расширились вместе с ртом, и я понял, что сейчас он заорет.       — Стоять! — я поднял кулак вверх, приказывая ему захлопнуть свой громкоговоритель. — Сперва правила. Первое: репетиции не пропускать, если только не по уважительной причине. Второе: в гараж с посторонними не соваться, если узнаю, надеру зад. Третье: если кто-то из твоих предков решит прийти и попытаться «спасти мою душу»…       — Не-не-не, никто не придет, обещаю! Никаких посторонних, никаких родителей, ничего! Вот черт. Черт возьми, я правда в группе? Правда?! Это так круто! Я никогда раньше не играл в группе, только на этих говенных конкурсах с детьми, где потерял свою палочку, кстати, палочки вашей подруги ничего, крепкие, но барабаны сто процентов надо привести в порядок, а то, уж прости, Эдди, но они реально полное говно, черт подери, я правда в группе, в настоящей группе, надо будет рассказать бабушке, она с ума сойдет! Она обожает слушать, как я гремлю по тарелкам! Говорит, это напоминает ей о войне!       — О Господи, — вздохнул Джефф. Мы втроем переглянулись, пока Гарет продолжал тараторить и скакать вокруг, и засмеялись.       «Вот и все», — подумал я с каким-то грустным пониманием. И еще я подумал, что надо будет рассказать об этом Ронни по телефону. Понятия не имеешь, как ей было смешно!..       Гарет Эмерсон: Эдди в конце дня сказал мне: «В следующую пятницу репетиция. Опоздаешь — вылетишь». Я пришел на час раньше. Я всегда приходил за час на репетицию и делаю так по сей день. Это единственное мероприятие, на которое я никогда не опаздываю.

***

      Крисси Мансон: Новый 1986-й год я встречала в резиденции у бабушки и дедушки. Бабушка Мэрилен по давней традиции пригласила на пышный раут всю известную ей богему — нас, семью Карвер, династии модных домов, с которыми сотрудничала тетя Джеки, и весь голливудский бомонд, включая актерскую семью Холлоуэй: Тома, Джанет и их дочь, мою ровесницу, — Хизер. Хизер в то время вовсю гремела из-за роли юной спасательницы Марты в сериале Набери 911, так что внимания друзей и поклонников у нее было с лихвой. Парадоксально, но, я думаю, именно поэтому она и сбежала из залы, едва взорвался последний новогодний салютный, на свежий воздух, где не было никого, кого бы она знала.       С Хизер мы подружились случайно. Она стояла на балконе и курила сигареты — если не ошибаюсь, это были More, — а я вышла отдышаться после нескольких бокалов мартини и бесконечных вежливых улыбок всем подряд. На Хизер было красное платье с огромным вырезом на спине, почти до копчика, открывающим гладкую загорелую кожу. Помню, как глядя на нее, я подумала: «Если бы я надела нечто подобное, мама и Джейсон сошли бы с ума». Но я была идеальной мисс Каниннгем, и поэтому пришла в закрытом платье цвета морской волны. Помнишь, то, что носила принцесса Диана, с блестками? Вроде того. Кстати, оно все еще висит у меня в гардеробе, хоть и после родов о появлениях в нем пришлось забыть (Смеется).       Я облокотилась на ограждение и смотрела на залитый огнями город. Я чувствовала, как Хизер смотрит на меня, но не придавала этому значение. Было приятнее представлять, что я стою одна на отшибе мира.       — Милое платье, — неожиданно сказала она. Я посмотрела на нее: она опиралась локтем руки с сигаретой на ограждение и наблюдала за мной со скучающим интересом. А может, просто была немного пьяна.       — Спасибо. Ты правда так думаешь? — я улыбнулась. До этого мне весь вечер твердили, как замечательно я выгляжу, но я прекрасно читала выражения лиц — искренность в них попадалась редко, больше вежливости и уважения, и даже не ко мне, а к моим родителям.       Хизер хихикнула, затянулась сигаретой и сказала:       — Честно? Черт возьми, нет. Я думаю, оно тебя ужасно старит.       — Вот как, — я улыбнулась и огладила юбку. — Полагаю, на моем месте ты бы подобное не надела?       — Однозначно, милая. На твоем месте я бы посчитала преступлением не подчеркнуть такие ноги.       (Крисси смеется) С того момента разговор полился как шампанское, и весь вечер мы провели, обсуждая моду. Хизер замечательно разбиралась в тканях, фасонах и оттенках — гораздо лучше, чем я, хотя мама и наняла мне когда-то консультанта по гардеробу. Но консультант учил меня, как одеваться «правильно», то есть так, чтобы соответствовать статусу и не привлекать лишнего внимания. А Хизер говорила о моде так, как Эдди говорит о музыке: с абсолютной убежденностью в том, что правила существуют только для того, чтобы их нарушать.       — Вот, смотри, — она взяла меня за плечи и развернула к зеркалу в холле. Мы были уже изрядно пьяны — помню, что точно взяла еще мартини, а Хизер шустро умыкнула с подноса официанта стакан с ромом, — и ее пальцы оставляли теплые следы на моей коже. — У тебя же потрясающая фигура, Крисси! Я серьезно! И эти плечи — ты вообще знаешь, что у тебя плечи, как у балерины? Какого черта ты их прячешь под этой ерундой?       — Мама говорит, что я должна выглядеть…       — Прости, но к черту твою маму, — отмахнулась Хизер. — У нее ужасный вкус. Скажи мне, что ты сама хочешь?       Я надолго зависла над тем, что ей ответить.       — Я не знаю, — честно выдавила я.       — Ох, ты моя бедняжка. Но не страшно! Теперь ты можешь жить счастливо, потому что Хизер Холлоуэй отныне становится твоей крестной феей и превратит тебя в самую стильную наследницу во всей гребаной Америке!       Хизер Холлоуэй, актриса, дизайнер, владелица модного бренда HOLLOWAY: Крисси была вежлива и прелестна, но одета как сорокапятилетняя банкирша на благотворительном вечере! Я твердо решила: «Черт подери, нет, это просто преступление! Я просто обязана вмешаться, пока она не превратилась в копию Лоры». И вмешалась! Через неделю после Нового года в доме ее бабушки мы встретились, и я затащила ее в бутик, где она впервые в жизни надела то, что выбрала сама, без оглядки на мать, Джейсона или протокол. Это было красное платье, знаешь, точь-в-точь как у Синди Кроуфорд в 91-м, такое чертовски сексуальное и дерзкое с маленькими бусинами по бокам. О боже, ты бы видела, как Крисси вышла из примерочной! Она выглядела как конфетка! Ей так шло, но она та-ак стеснялась собственного тела, и это было ужасно грустно! Я подбадривала ее как могла. В итоге она сказала что-то вроде: «Я чувствую себя голой». А потом улыбнулась. Знаешь, я сразу поняла, что под панцирем бизнес-леди она прятала острое желание побунтовать — и я, как подруга, ей в этом помогала со всей самоотдачей, уж поверь мне.       Когда Крисси была не занята, мы встречались в кафе и болтали, или шли на шоппинг. Я знаю, что была ее единственной подругой в тот момент, и относилась к ней с теплом.       Крисси Мансон: С Хизер я могла ненадолго, что называется, отпустить себя. Она знала цену голливудскому блеску — она выросла в нем, как и я, — и относилась к этому с иронией, которая была мне так необходима. Когда я рассказывала ей о маминых требованиях, она закатывала глаза и говорила: «Дорогая, твоя мать — гений, но она одевается как на похороны. Давай найдем тебе что-нибудь живое». Мы бродили по магазинам, мерили дурацкие шляпы, смеялись над безвкусными нарядами. Мне было с ней легко. Конечно, это не сравнилось бы с нашей дружбой с Марго… но, знаешь, оно и к лучшему. Там, где Марго была мечтательной и эфемерной, словно сказочное создание, Хизер была фейерверком, слепящим глаза, и оглушающе, удушающе живой. Она научила меня курить, носить под скучными серыми брюками сексуальное белье и правильно сочетать туфли с сумочкой. И еще: она действительно слушала меня и говорило со мной обо всем… Мы могли проговорить часами.       Я счастлива, что у меня появилась подруга в то время. Она была мне так нужна, став крошечным глоточком воздуха во время долгого заплыва. Мы дружим по сей день.       Тем не менее, моя жизнь продолжалась в одинаковом ритме. Я училась, работала и снова училась. Конец весны 1986 года выдался в Нью-Йорке на удивление душным; город плавился под солнцем, а кондиционеры в офисе на Лексингтон-авеню работали с таким надрывом, что мисс Айвз уже дважды вызывала ремонтников. Вспоминаю, как сидела за своим столом в приемной перед райдерами для летнего тура Бобби Рэя и чувствовала, как мои мозги медленно превращаются в канцелярский клей.       В те дни я все чаще замечала за собой странную рассеянность. Внутри меня поселилось ожидание чего-то неописуемого, но я чувствовала, что оно изменит очень много вещей. Пару раз мама бросала на меня острый взгляд, когда я подвисала на совещаниях, и я мгновенно собиралась, как солдат по стойке смирно, вот только внутри неизменно что-то гудело — низкое и монотонное, как трансформаторная будка. Джейсон, кажется, тоже начал замечать мои странности. Или не замечать — сложно было понять.       Честно говоря, я боялась, что наступит обвал рынков (Смеется). Мне и в голову бы не пришло, что истинная причина моего нервного ожидания кроилась в человеке, живущем через несколько штатов от меня.       В один день Джейсон пригласил меня в ресторан на свидание, и все шло, как обычно: свечи, цветы, прекрасная живая музыка… Мы заказали креветок в сливочном соусе и его любимое шампанское, немного поговорили о работе и его последней игре, после чего он сказал:       — Ты сегодня какая-то тихая.       — Разве? — я искренне удивилась. — Мне кажется, мы не прекращали говорить с того момента, как встретились.       — Да, но ты все чаще выглядишь так, словно ты… не здесь. Что-то случилось? Ты знаешь, что можешь рассказать мне.       Я вздохнула.       — Прости, я просто устала. У Бобби Рэя на носу летний тур и мама просит меня подготовить все документы, созвониться с хореографом для новых девочек в группе подтанцовки и записать Бобби на…       Джейсон тоже сделал глубокий вдох и отложил салфетку. Я умолкла. Почему-то в миг сделалось душно и жарко, и я почувствовала, как пульсирует кровь в висках. Некоторое время мы молчали; я наблюдала за игрой золотистых бликов на его новых запонках и гадала, в какой момент станет уместно вежливо сказать «Прости, давай поедем домой?» Мне следовало… (Пауза) Думаю, мне следовало быть с ним честной, знаешь? Хотя бы в тот вечер, потому что накануне я звонила Хизер и признавалась ей, как сильно я хотела бы провести время в СПА, а не на этом свидании. Но я не хотела его обидеть.       Я никогда не хотела никого обидеть.       — Крисси, — мягко начал он и положил руку мне на запястье. — Ты делаешь невероятно сложную работу. Я понимаю это. Но когда мы вдвоем… Прошу, будь со мной, а не на работе.       — Что? Но я не…       — Нет, я не об этом, — Джейсон покачал головой и убрал руку, и внезапно я поняла, что он не злится. Он просто устал. Так же, как я. — Я не говорю, что ты делаешь что-то неправильно — ты идеальна, Крисси. Ты прекрасна, умна и ответственна, и я люблю тебя за это. Я, хм, восхищаюсь тобой. Но порой мне кажется, что ты, не знаю… боишься расслабиться со мной? Я чувствую, что ты боишься довериться мне, и не знаю, как исправить это.       — Это не так, Джейсон, правда. Я не… Я доверяю тебе, обещаю. Прости, я просто правда была уставшей все эти дни… недели.       — Месяцы, — он хмыкнул. Я тоже издала тихий смешок:       — Верно. Месяцы. Но это моя жизнь, понимаешь? Это… это моя жизнь, — мне больше нечего было сказать.       Он выдержал паузу, рассматривая меня своими голубыми красивыми глазами, после чего кивнул и подал мне руку:       — Что ж, тогда давай прокатимся немного, а потом я отвезу тебя домой. Тебе нужно отдохнуть.       И я приняла его руку, разумеется. Мы сделали несколько кругов на его машине, занялись там же любовью, и к ночи Джейсон вернул меня домой в целости и сохранности. Забавно, но тогда я всерьез считала, что этот недо-разговор сошел за приличное определение для Джейсона. Теперь все встало на свои места: я объяснила свою рассеянность усталостью, он принял это, мы были близки, и все хорошо. Все шло по плану. А ночью, засыпая в моей большой комнате, я чувствовала, как внутри разрастается трещина — едва заметная, но уже необратимая. Джейсон был прав: я не была с ним. Я вообще редко бывала с кем-то по-настоящему, разве что с Хизер за бокалом мартини или с папой в его кабинете. И с Марго, конечно, но это было так давно, что мне начало казаться, что я выдумала наши с ней моменты свободы. Все остальное время я играла роль. Хорошую роль хорошей дочери. Я так долго в ней жила, что почти забыла, какая я настоящая.       Хизер однажды сказала мне по телефону: «Знаешь, сегодня я снималась в одной сцене и почему-то представила тебя вместо меня — в платье с вырезом, катящую на кабриолете в горизонт!» И мне так… мне понравилась эта картинка. Я хотела стать той женщиной из воображения Хизер. Вот только долго не понимала, как.       Я спрашиваю Крисси о моменте-икс — что же случилось потом, на рубеже ее семнадцати-восемнадцати лет? Крисси в ответ улыбается и прикусывает губу; я замечаю, как в ее серо-голубых глазах пляшут озорные искорки.       Это было начало мая — оранжевое горячее солнце высоко мерцало за стеклянными небоскребами, раскрашивая их в цвета леденцов. Я возвращалась домой после особенно долгого дня: мама задержала меня в офисе, чтобы обсудить райдеры для летнего тура Бобби Рэя. После этого папа пригласил меня в свой кабинет, где мы пообедали, и он спрашивал меня, как я, все ли хорошо. Я, разумеется, ответила, что все великолепно — иначе в моей жизни быть не могло. Папа, я помню, молча кивал, пока я рассказывала, и неожиданно спросил:       — Крисси, ты правда счастлива? — я открыла рот — и ничего не сказала. — Понятно, — кивнул он. — Знаешь, твоя мать никогда не была счастлива в том смысле, в каком это понимают обычные люди. Но она была… полна. Работа давала ей полноту. Она просыпалась утром, и у нее была цель, и эта цель держала ее на плаву все эти годы, — он провел рукой по подлокотнику кресла, разглаживая невидимую складку. — Я хотел бы, чтобы ты тоже нашла свою цель.       Я задумалась. Найти свою цель? У меня уже была цель, она задалась мне с рождения — однажды возглавить мамину компанию.       — А что, если я не знаю, чего хочу? — мой голос прозвучал тише, чем я планировала.       — Тогда, наверное, стоит дать себе время узнать.       Он встал, подошел ко мне и поцеловал в макушку. От него пахло одеколоном и сигарами — запахи моего детства. И я, кажется, подумала: «Неужели ты веришь, что мы дождемся, пап?»       Домой я выехала уже затемно. У меня тогда был симпатичный зеленый «Порш», который мы купили вместе с папой, — я долго копила, а он немного помог мне, добавив остаток к стоимости. В мыслях царил бедлам, так что я включила радио, чтобы отвлечься. Это была FM-волна, которую я обычно слушала фоном — студенческая станция, где ставили, как выражалась мама, «детские шалости» вперемешку с классическим роком. Я не вслушивалась — мои мысли по-прежнему были заняты разговором с папой и работой. Работа, работа… Суета сует. Впереди меня ждало немыслимое количество задач от матери; я знала, что после восемнадцати она обязательно отправит меня одну в тур с кем-нибудь, и я уже догадывалась, что это будет Сьюзан — мы с ней неплохо сработались в прошлых поездках. Грядущая ответственность сдавливала горло, — почему-то давление ощущалось острым, как каблуки моей матери. Сколько еще лет я буду проводить вот так? Где-то в чужом далеком будущем, ради которого я работаю, ради которого меня, возможно, до сих пор не существует?..       И тут по радио заиграла песня.       Первым делом я услышала очень красивое гитарное вступление, напоминающее реквием в его классическом прочтении, только из-под тяжелой электрогитары. После него ливнем ударил стремительный ритм — по барабанам били с немыслимой злой скоростью; признаюсь, в какой-то момент я даже испугалась, что песня вот-вот оборвется фальшивым скрипом, однако барабаны все-таки выстояли! (Смеется) В звук плавно влился глубокий, немного рычащий бас, как бы достраивая его; громкость была невысокой, я почувствовала, как у меня задрожал живот; бас превратился в пульсацию и над ним вступила лид-гитара с интенсивным риффом, и каким-то образом я услышала, как сквозь визг струн он будто бы пытается поговорить со мной… Это было поразительно! Я не могла заставить себя выключить магнитолу, при том, что совершенно не воспринимала подобную музыку. Я слушала и думала: «О чем ты пытаешься мне сказать? К чему ты ведешь?» Передо мной точно включили очень интересный фильм и захватили мое внимание с первого же кадра!       Я держала руку на рычаге и не видела, что передо мной. Не слышала гудки машин и рокот мотора. Мир схлопнулся в вакуум вокруг меня, спрятав от всего — работы, шумных улиц, собственных мыслей…       Ибо дальше… дальше запел голос.       Хриплый, нестройный, надрывный, — он точно жил в этой песне, страдал в ней и в итоге погибал. Человек, который пел, рассказывал историю жреца, приносящего себя в жертву; огненный покров дарил ему долгожданную свободу, и он нырял в него с упоением, крича слова покаяния, любви и благодарности, и это… звучало так странно, знаешь, почти страшно, но со столь непререкаемой честностью… Я не могла оторваться. Я слышала сотни записей, которые мама приносила из офиса, но ни одна не звучала так — словно солист просто… рвал себя на части…       Я заглушила мотор прямо посреди движения; кто-то сзади посигналил, но мне было плевать. Я сидела в своем «Порше», прибавив громкость до максимума, и стала свидетелем того, как умирает герой песни. Соло лид-гитары ревело и стенало, так точно передавая посмертные страдания героя, что у меня мурашки побежали по спине и ниже. Клянусь, Нэнси, я даже… (Крисси хихикает, краснея) по-моему, я даже чуточку промокла в тот момент. Боже, звучит странно, не так ли? Но именно этот взрывной коктейль обескураживающих эмоций захватил меня. Песня сама по себе получилась чрезвычайно пронзительной и сам факт того, что кто-то мог так все смешать и создать нечто связное и интересное, крича об этом с режущей прямотой, — это было для меня ударом молнии.       Никто до Эдди не звучал так пронзительно честно наедине со мной. Боже, да я сама не звучала рядом с собой так же честно.       Ближе к концу раздался последний яркий рывок — мне он показался полным надежды — и дальше шло постепенное затухание. Когда песня закончилась, диджей сказал:       — Это были Corroded Coffin, метал-группа из Индианы. Песня называется Fire Shroud. Если вам понравилось — звоните в студию, будем крутить еще.       Corroded Coffin.       Я сидела в машине и смотрела на огни ночного Манхэттена, пока сердце стучало с силой отбойного молота. Что это было? Что со мной было? Я ведь никогда прежде не слушала такую музыку. Метал? Тяжелый рок? Это было не мое. Разумеется, я слышала об этих групп, поскольку мама регулярно разведывала новинки на музыкальном рынке, и мы знали, что сейчас подобное в тренде; однако никто из популярных тогда групп не умел рассказывать во время пения. Никто и никогда не облачал целую историю в трехминутную песню, которая, будто захватывающая пьеса, парила от многообещающей начала до накала страстей и в конце оборачивалась кульминационным соло.       Поэтому, естественно, они заворожили меня.       Он заворожил меня.       Я полезла в сумочку, достала ежедневник и на свободной странице записала: Corroded Coffin, Fire Shroud. Может быть, думала я, мама захочет послушать их. Я не знала, что ровно в тот же момент, сидя в офисе, мама слушала ту же радиостанцию. И что когда диджей объявил название группы, она растерялась, а потом медленно выдвинула ящик стола, где среди забытых бумаг лежала кассета с надписью: «Corroded Coffin, 84', Хоукинс, Индиана», оставленная давно ушедшей стажеркой.       Песня закончилась, и я поехала домой. Всю дорогу в моей голове звучал голос солиста группы. Corroded Coffin.

***

      Эдди Мансон: Первая репетиция в новом составе прошла…       Дуги Драмм: Черт, это была катастрофа.       Джефф Уоллес: Полное фиаско. Правда.       Гарет Эмерсон: Все прошло суперски!       Эдди Мансон: Гарет все-таки доломал ту педаль на установке.       Гарет Эмерсон: Мы просто та-ак долго разогревались и я что-то… Да ладно, эта хреновина все равно бы отвалилась! Эдди все равно потом купил новую!       Дуги Драмм: Пока мы подключали провода, Гарет протянул один прямо под моим местом справа, и я в итоге запнулся и приземлился задом на усилитель. Синяк был размером с кулак! Правду говорю.       Эдди Мансон, смеясь: Господи Иисусе, это был полный бедлам. Я стоял посреди этого месива и думал: «Это правда моя группа?» Причем без раздражения. Я бы сказал, что вся эта суета между нами работала именно так, как нужно. Хаос ведь по сути такой же порядок, просто кто-то умеет с ним работать, а кто-то нет.       В общем, мы кое-как разобрались с проблемами и взялись за игру. Через две-три репетиции мы уже звучали как весьма неплохая группа. Я слышал, как мы изменились — вместо тягучих крепких ритмов Ронни появилась скорость Гарета и сделала наши песни, как ни странно, гораздо серьезнее и глубже. Когда слушаешь Fire Shroud с его наработками, ты чувствуешь адреналин, будто сгораешь вместе со жрецом; когда слушаешь In the Hayloft, тебе хочется трястись всем телом и разрушать все во имя чистого безумия. И я подумал: «Черт, это же то, что надо». Я сам не знал, что мне оно было нужно, пока не смирился с Гаретом и не убедился, что он — крутой музыкант.       Дуги Драмм: С Ронни мы были группой, которая рассказывала страшные сказки у костра: тяжелые, мрачные, с этой похоронной атмосферой. Теперь же мы запихивали слушателя внутрь события и не давали ему выбраться, пока он, блять, не устроит самый ебанутый в жизни слэм.       Гарет Эмерсон: Мне очень нравилось как мы звучали, и еще больше мне нравилось, что Эдди стал прислушиваться к моему мнению. Спустя несколько репетиций он уже начинал джем с того что спрашивал: «Эй, Гарет, я тут кое-что набросал, что думаешь об этой песне? Что бы ты в нее внес?» Я с ума сходил от гордости! Эдди Мансон спрашивает у меня совета насчет песен, черт подери, можешь ты себе это представить?! Я летал на этих репетициях!       Джефф Уоллес: Гарет заглядывал Эдди в рот. Он делал все, что ему скажут. Думаю, он боялся, что Эдди передумает и выгонит его. Это было очаровательное и одновременно грустное зрелище, потому что… должно быть, мы были первыми его друзьями. Мы негласно решили, что в любом случае не оставим его одного.       Гарет Эмерсон: Эдди в то время казался мне просто каким-то Суперменом! Вернее, нет — Бэтменом. С виду такой весь мрачный, с огромными темными глазами, которые, кажется, видят тебя насквозь, с кучей тяжелых острых колец на пальцах, с репутацией сатаниста и дилера. Когда мама узнала, что я тусуюсь в его компании, меня чуть не заперли под домашним арестом до конца жизни. Она была в ужасе. Но потом Эдди заехал за мной перед школой, и он вышел из фургона к нашей двери и поздоровался с мамой так, будто его воспитывал гребаный Джон Кеннеди: пожал ей руку, сделал комплимент ее прическе, спросил, как поживает бабушка, все дела. Франт, блин. Мама стояла на крыльце и смотрела, как этот злой и страшный чувак открывает мне дверь фургона и желает хорошего дня и небось с тоской думала: «Какого черта? Мне же обещали сатанизм!» (Смеется)       Поэтому, подруга, все эти слухи от журналистов, прости, — полная хрень. Эдди Мансон — один из самых приятных людей, которых я знаю. Да, он громкий, поет о демонах и адском пламени, но он никогда не был тем, кем его рисовали газеты и родительские комитеты. Он был тем, кто разрешил пятнадцатилетнему пацану взять его кассеты Def Leppard просто так, за спасибо. Тем, кто верил в меня, когда никто не верил. Тем, кто сказал: «Ты в группе» — и изменил мою жизнь навсегда.       Эдди Мансон: Гарет так и не вернул мне те кассеты. Черт побери, я столько дней убил на то, чтобы их достать!       Дуги Драмм: На весенних каникулах мы взяли Гарета в короткую поездку до Лафайетт на маленький концерт одной местной группы, и вот там набили себе новые татуировки, впервые с того дня у Ленни: я решил сделать змею на ноге, Джефф — крест под левым соском и летучую мышь на лопатке, а Эдди набил на руке виверну, стайку летучих мышей и жуткую демоническую бошку на груди. Помню, я ему говорю: «Чувак, зачем столько за раз? Ты же с ума сойдешь от зуда». А он мне: «Все будет хорошо, Дуги, это ведь маленькие рисуночки». Ну-ну. Потом-то эти «маленькие рисуночки» наградили его такой адской чесоткой, что он неделю ходил и обтирал стены, как блохастый пёс! (Фыркает) Но татушки все равно получились отпадные, особенно виверна.       Эдди Мансон: В марте в Hellfire пришли новые дети. Я помню этот день, потому что на улице был жуткий ливень — ветер завывал так, что закладывало уши. Я даже не ожидал, что кто-то придет в такую погоду, но они пришли: трое пацанов чуть младше Гарета, мокрые как щенки и с рюкзаками, набитыми книжками правил и самодельными фигурками. Такие чертовски забавные, что… Да ладно, как твой дорогой друг мог не растаять?       Дастин Хендерсон, участник Hellfire Club с 1986 года, с лета 1986-го — его президент: Мне было, кажется, тринадцать или около того. Первым о клубе узнал Уилл — из нас троих он больше всех обожает D&D. Кто-то из одноклассников рассказал ему про «жуткого чувака из Форест Хилз, который водит кампании», и Уилл прибежал ко мне на следующий же день с горящими глазами: «Дастин, там собираются все наши! Питер сказал, что Мастер сам делает фигурки и ведет просто крышесносные кампании!» Все в таком духе. Недолго думая, мы решили проверить сами; новость о возникновении места специально для фанатов Подземелий в Хоукинсе звучала так же абсурдно, как и великолепно.       Мы прикатили на великах туда, куда нам сказал Питер. Лукас все нас науськивал: «Лучше вернемся, уже холодно, это плохая идея, а что, если он маньяк?» Но послушай, нас задолбало тусоваться только втроем в его подвале! В школе нас презирали, никто не собирался играть с нами, хотя я старался придумывать крутые кампании! А тут какой-то парень готов устроить тебя в целый клуб, где таких, как ты, будет толпа! Да это же казалось нам сказкой, Нэнси! Так что как бы нам ни было страшно, а все равно хотелось посмотреть, что он из себя представляет. Мы тешились надеждой увидеть нечто действительно уникальное.       Когда я впервые увидел Эдди на пороге гаража, я подумал: «Ничего себе!» Он сразу показался мне дико крутым: длинные волосы, жилетка с кучей нашивок, под которой была футболка с названием клуба. Настоящая гребаная легенда. Я тут же до смерти возжелал себе такую же футболку! Потом, кстати, и волосы тоже отращивать начал, за что парни надо мной то и дело подшучивали.       — Привет. Это здесь находится Hellfire Club? — спросил я с осторожностью. Уилл и Лукас жались позади меня, с нас со всех катила дождевая вода. Лукас, помню, все суетился, все готов был, чуть что, рвануть назад к великам.       Эдди оглядел нас с головы до ног и прищурился:       — Допустим. Только не говори мне, что вы катили сюда через весь город в такой дождь.       — Мы слышали, что ты — самый жесткий Мастер Подземелий в Индиане! — выпалил Уилл. — Это так?       — Чего?.. Допустим. Не боитесь обмочить штанишки, попав ко мне в логово?       — Ну, если ты собираешься просто трепаться и запугивать, то мы даже не дернемся.       — Ага, мы встречали придурков и похуже, — ляпнул Лукас. Я пихнул его локтем в бок, испугавшись, что Эдди сейчас взбесится и вышвырнет нас под дождь. Но Эдди моргнул… а потом медленно, точно чеширский кот, усмехнулся.       — Какая дерзость, юноши. Мне нравится! Заходите. Посмотрим, так ли крепки ваши нервы, как длинны языки. Но учтите — пощады не будет.       — То, что нам и надо, — улыбнулся я, забегая внутрь. Эдди, по-моему, посмеялся нам вслед.              Эдди Мансон, смеясь: О, Иисусе… Эти трое никого бы не оставили равнодушным, Уилер. Они ввалились в гараж, как три мокрых котенка, и сходу решили, что теперь они здесь хозяева и сейчас они будут рвать и метать; они не собирались ждать ни секунды. Дастин болтал просто без остановки — честное слово, он мог бы переговорить Гарета, а для этого требуется истинное мастерство. Он мне с порога заявил, что у него «своя кампания» и что он Мастер с восьми лет, и что он, вообще-то, стреляный воробей — короче, все постепенно свелось к тому, что я здесь — мелкая сошка, которой посчастливилось оказаться этим днем в стане истинных профи (Смеется). Его приятели, Уилл и Лукас, вели себя поскромнее, но тоже не могли дождаться начала игры. Все они горели ею, как горел я сам в их возрасте. Это… ну, чертовски трогало мое черствое сердце, понимаешь? Они меня очень забавляли.       Дастин Хендерсон: Гараж Эдди напоминал мне обитель старого колдуна — таинственное место со светящимися гирляндами, большими музыкальными инструментами, зубастыми монстрами, щерившимися с постеров на каждой стене… хотя Лукас потом сказал мне, что там, цитирую, «пахло как в мужской раздевалке» (Смеется). Господи, но мне очень понравилось это место. Я чувствовал себя там в своей тарелке. В Хоукинсе не так много мест, где люди вроде меня могут чувствовать себя как дома, понимаешь? Но у Эдди… да. Он умел создать вокруг себя такое пространство.       Мы познакомились с Дуги, Гаретом и Джеффом, и я помню, что мне сразу понравился Джефф, потому что у него была подача спокойного и крайне сообразительного человека, а я своих, ну ты понимаешь, сразу чую (Усмехается). Остальные парни тоже были классными. Они угостили нас чипсами и разрешили высушить вещи от дождя.       До сих пор не представляю, как общественность могла видеть в них угрозу! Может быть, этой общественности пора прекратить судить всех хороших людей по себе.       Эдди Мансон: Дастин сказал мне, что у них уже есть персонажи — он сам был гномом-бардом, Уилл — волшебником, а Лукас — рейнджером. Парни были готовы как в последний бой! Мне даже ничего не пришлось объяснять им. Я имею в виду, Дастин даже пришел со своей ширмой Мастера! Представляешь? Сам сделал ее из картона и скотча. «На случай, если тебе понадобится запасная», — сказал он с таким серьезным лицом, что я не знал, смеяться мне или немедленно нанять его в качестве своего зама, но в итоге сделал и то, и другое.       Кампанию «Культ Векны» я готовил почти месяц. Рисовал карты по ночам, продумывал ловушки, репетировал голоса культистов перед зеркалом, пока Уэйн не начинал стучать в стену и спрашивать, все ли со мной в порядке (Смеется). Мне хотелось устроить для них что-то настоящее, чтобы они буквально почувствовали холод под кожей. Векна — древний бог-чернокнижник, которого все считали мертвым, но культ втайне готовил его возвращение. Я не был до конца уверен, что новички справятся с таким размахом. Но Дастин с порога заверил меня, что справятся, и я подумал: «Ну, черт с вами. Покажите, на что способны, сосунки».       Дастин Хендерсон: Мы застряли где-то на середине подземелья; коридоры расходились в три стороны, а карта у нас была неполная, и это грозилось закончиться масштабным надиранием задниц, вот только не культистов, а наших. Лукас предлагал вернуться и все разведать заново, но время поджимало, факелы гасли, культисты вот-вот должны были начать ритуал, так что Уилл предложил работать там, где мы сейчас. Ни шагу, блин, назад. И знаешь, я просто… я подумал, что он прав, какой смысл бежать обратно? Надо действовать здесь, сейчас, и действовать самомуне стал ждать, пока кто-то решит за меня. Я кинул дайс и пошел направо.       Эдди Мансон: Помню, как вдруг замер за ширмой, наблюдая за ним. Тринадцатилетний пацан в дурацкой кепке, который сам сделал себе запасной реквизит «на всякий случай», просто взял и пошел. Он совсем не был уверен, что там безопасно, но он знал, что стоять на месте было хуже, чем ошибиться.       Вот это… понимаешь, да? Это меня как-то особенно зацепило.       Дастин Хендерсон: Дальше я заболтал стражника-нежить и тот сам сиганул в окно; Лукас прикрывал отход стрелами с меткостью Клинта Иствуд; а Уилл в решающий момент прочитал заклинание и разнес алтарь Векны вдребезги. Когда Эдди объявил, что бог повержен, мы так заорали, что у меня потом до самого сна в ушах звенело! Твою мать, что это был за момент!..       Эдди Мансон: Я сидел за своей ширмой и хохотал вместе с ними с таким странным, смущающим меня самого подъемом на душе… Знаешь, это странное ощущение, когда кто-то, кто тебе нравится, оказывается в чем-то лучше тебя, и тебе и радостно за этого говнюка, и вместе с тем хочется спрятаться куда-нибудь, чтобы не марать его своим лузерством? Представь испытать такое возле кучки семиклассников! Но, черт подери, я своими глазами видел, как трое пацанов, которых весь Хоукинс списал в неудачники, только что своими руками перевернули ход собственной судьбы; да, пока что только в настольной игре, но то, как они это сделали… То, с каким рвением, почти без колебаний. Они отчетливо понимали, что никто не спустится с небес, чтобы сделать это за них, и я им не помогу, и остальные парни. Они поставили на все. И сорвали дикий куш.       Дастин посмотрел на меня и с придыханием заявил: «Это лучшая кампания в моей жизни. Мы обязательно придем еще». Я ответил, что буду ждать их с нетерпением, а потом поехал домой — и всю дорогу это чертово ощущение не отпускало меня.       Вечером, лежа дома в постели, я думал. Многие годы я жил этим «когда-нибудь» — когда-нибудь я закончу эту сраную школу, когда-нибудь я накоплю достаточно денег и свалю из Хоукинса, когда-нибудь я добьюсь чего-нибудь реально большого и помогу Уэйну… Когда-нибудь. Возможно. Наверное. Нужен только клич, только шансик, который мне поднесут на блюдечке, не знаю, видимо, гребаные херувимы… Похоже, я жил этой надеждой сколько себя знал, и, Господи Иисусе, меня начинало от этого тошнить. Я понимал, что третий выпускной год я вполне могу провалить точно так же как и два предыдущих — и что потом? Оставаться здесь и дальше продавать траву старшеклассникам, реально превратившись в жуткого мудака, о котором столько шептались на улицах Хоукинса? Черт, я не хотел этого. А теперь еще, помимо ответственности за себя, прибавилась ответственность за парней — Гарет, Джефф, Дуги, дети из клуба. Я не мог утянуть их на дно за собой. Я не мог позволить им забуксовать вместе с этой огромной заржавевшей махиной под названием «Мансон».       И знаешь, Нэнси, вот что мне открылось в ту ночь, пока я лежал на кровати и пялился в потолок. Это было похоже на гребаное озарение, вот что это было. Это было то, что приходит на распутье твоего душевного пути, как сказал бы Джефф, — и от решения куда повернуть зависит все твое дальнейшее будущее.       Я прокручивал всю свою жизнь в голове, точно она была невеселой кинолентой: хреновое детство, предательства людей, музыка, потери и приобретения. Хотя я старался работать над тем, что люблю, по большей части всю свою жизнь я ждал, что меня кто-нибудь спасет. Я ждал, что отец вернется и станет нормальным и мы свалим в Калифорнию смотреть на океан. Я ждал, что мама каким-то чудом поправится и увидит, как я расту и заканчиваю школу. Ждал, что Пейдж позвонит, а Лора Каннингем решит, что я — гений, заслуживающий лучшего из лучшего, а если не она, то какой-нибудь продюсер случайно заедет в Хоукинс, увидит нас в The Hideout и скажет: «Парень, знаешь, ты — звезда, поехали со мной». Я топтался на месте, словно пассажир на остановке, который даже не проверил расписание — просто надеялся, что нужный автобус рано или поздно просто обязан приехать к нему. Вот только никто и нихрена тебе в этой жизни не обязан. Автобус не приедет, жди ты его хоть до седых яиц. И никогда бы не приехал, потому что эта жизнь, так, блять, не работает.       А значит, я должен был сам сделать этот поворот — так же, как это сделал Дастин в тот момент, когда они заблудились в лабиринтах в подземелье культистов и не могли решить, что им делать. Он бросил дайс и пошел направо, откуда вышел в главный зал и устроил бой. Этот мелкий смог сделать столь простой шаг без колебаний. А я что, не могу? Ведь у меня тоже была команда. У меня было оружие — инструменты, в данном случае. Черт подери, у меня даже были заклинания! Я вел за собой героев через тьму, ловушки и смертельные битвы к победе. Так какого хрена я не могу сделать то же самое для себя?       В ту ночь я повернул куда следует. Как оказалось, это стало самым главным поворотом в моей жизни.       Джефф Уоллес: В апреле в Хоукинсе уже вовсю стоял зной, аккурат к поре экзаменов. Я хорошо подготовился и не боялся провалиться. Родители предложили мне несколько мест в Индианаполисе и в Неваде, где я бы мог продолжать обучаться музыке. Это прозвучит удивительно, учитывая нашу веру, но они полностью поддерживали мое решение связать с музыкой всю жизнь. Хотя, полагаю, вряд ли ожидали, чем это в итоге обернется (Смеется).       Дуги Драмм: Я в тот день просто подкатил к школе после смены — забрать парней и рвануть на обрыв, покурить. Никаких великих планов у меня в голове не было. То есть я не бросал играть, мне нравилось, но… ну, знаешь, я стал относиться к этому попроще, чем Эдди. Как к отдушине. Мечты о покорении сцены я оставил где-то в 84-м, чтобы больше не разочаровываться; в моей голове тогда крутилось только лето, кайф, может, фестиваль в Блумингтоне, куда мы с Эдди сто лет собирались, да еще матери туфли на день рождения присмотреть. Короче, ничего судьбоносного я не ждал.       И тут вдруг Эдди собрал нас в своем фургоне и заявил:       — Мы едем в Индианаполис.       Эдди Мансон: Нет, они не сразу впечатлились моим заявлением. Дуги спросил:       — О, круто. А зачем?       — Записать демо. Я давно копил, и, похоже, пришло время попробовать снова.       Дуги Драмм: Я реально решил, что он прикалывается над нами. Но этот ублюдок говорил серьезно. Он достал свой ланчбокс, где обычно хранил «товары», и открыл его. Мы заглянули внутрь, и, чтоб меня, там и правда лежали деньги! Аккуратненько скрученные рулончики аккуратненьких толстеньких баксов!       — Эдди, ты что, серьезно… — только и смог выдавить я.       Понимаешь, у меня просто в голове не укладывалось: он же копил это через унижение перед всеми этими школьными мудаками, а теперь просто вот так — раз — и спускает все на попытку номер два! Как будто забыл, чем кончилась первая!       — Серьезнее некуда, дорогой мой Дуглас, — Эдди захлопнул крышку с торжественным щелчком. — Вчера ночью до меня дошло: хватит ждать у моря погоды. У нас есть группа — отличная, между прочим, группа, — материал, который отрепетирован до дыр. Мы готовы к бою, джентльмены. Едем в Индианаполис, к моему старому знакомому, и запишем новую главу истории Corroded Coffin.       — Погоди, ты про Ленни? — я нахмурился. — У тебя вообще остался его номер?       — Нашел в справочнике. Позвонил утром — он готов дать нам студию на день за нормальную уценку. Этих денег, — он снова хлопнул по коробке, — с запасом хватит. В этот раз я полностью оплачу наш веселый банкет.       — Нет, погоди, какого черта…       — Парни, я что-то не всек — а о чем речь? — осторожно встрял Гарет.       Мы быстренько поведали ему о первом демо; Джефф уже слышал от нас эту историю, поэтому молчал, но я ловил краем глаза это его фирменное стоическое выражение, словно он прикидывал в уме сложное уравнение. Трудно было сказать, нравится ему идея или нет.       — Ну все, я в деле! Когда едем?! — Гарет вспыхнул мгновенно. По-моему, он поддержал бы нас, даже предложи мы всей толпой сигануть с обрыва на фургоне.       — Ленни сказал, что вся суббота у него свободна, — ответил Эдди. — Надо запастись бензином, закусками, а тебе, Гарет, уговорить мамочку отпустить тебя — и лучше бы тебе использовать все свои баллы харизмы, потому что миссис Эмерсон хуже древних драконов когда дело касается твоих поездок.       Гарет Эмерсон: Чистая правда! Мамуля у меня — кремень!       Дуги Драмм: Гарет затараторил со своей привычной скоростью пулемета:       — Я… Хорошо! Я справлюсь, клянусь тебе, Эдди! Твою мать, вот дерьмо, мы правда собираемся записать демо? В смысле настоящее демо, как у крутой богатой рок-группы?! Святое сраное дерьмо, да я никогда, я ни разу!..       А я все смотрел на этот ланчбокс и не мог успокоиться. Я не хотел звучать как зануда, правду говорю. Но я помнил, как Эдди тогда торчал у телефона в трейлере дяди неделями, ждал звонка, которого так и не случилось. Помнил, каким он был потерянным, как мы с ним и с Ронни цапались из-за ерунды, как потом молча курили в гараже, потому что говорить было уже не о чем. Я не хотел, чтобы это повторилось. Боялся, что он снова поставит на кон все — и снова проиграет.       — Эдди, ты серьезно готов спустить на это все деньги, что копил месяцами? — спросил я тихо, пока Гарет продолжал беситься на фоне.       И тут он на меня так посмотрел… Знаешь, спокойно, по-взрослому — совсем не так, как обычно. Похоже смотрел, когда я спрашивал его про торговлю, понимает ли он вообще, что творит.       — Да, — сказал он просто. — Я хочу оплатить нам студию и записать все заново. Я верю в тебя, Дуги, я верю в Джеффа, в Гарета. И, черт возьми, впервые за долгое время верю в себя. В прошлый раз я надеялся на кого-то другого. Больше так не будет. Уэйн вечно повторяет: сдашься после одного неудачного заброса — упустишь самый жирный улов. Ненавижу эти его рыбацкие метафоры, честное слово, но… — он хмыкнул, — что-то в этом есть, а?       — А если снова не выйдет? — спросил я тихо.       — Если не выйдет, то мы вернемся и продолжим играть. Будем играть, пока руки не отвалятся, или пока полиция Хоукинса окончательно не решит со мной покончить. Но я не хочу останавливаться, Дуги. Я не могу, — он сделал паузу, а потом весело улыбнулся. — И вы, кстати, тоже не можете — иначе давно бы уже свалили от меня подальше.       Джефф Уоллес: Эдди действительно серьезно изменился за этот год. Когда я пришел в группу, он был талантливым, но сломленным жизнью парнем, который боялся поверить в себя. А теперь передо мной сидел настоящий лидер. Он не пытался быть идеальным, но он по-настоящему был готов взять ответственность за всех нас и за себя в том числе. Знаешь, что это — самое тяжелое в человеческое жизни, брать за себя ответственность? Поэтому в то мгновение я уже твердо знал, что пойду за ним куда угодно.       — Я в деле, — сказал я. — Думаю, кое-какие сбережения с магазина у меня остались.       — Нет, — Эдди покачал головой. — Спасибо, Джефф, но я хочу сделать это сам. Это важно для меня.       — Эй, у меня же тоже есть деньги! — воскликнул Гарет. — Бабушка дарит мне на каждый день рождения, я их в носке храню под матрасом! Там немного, но баксов семьдесят наскребу!       — Вы вообще меня слышали? Я же сказал…       — Мне на прошлой неделе зарплату дали, — подхватил Дуги и усмехнулся. — Похоже, останавливаться тут никто не планирует.       Эдди перебежал взглядом по каждому из нас и спустя несколько секунд рассмеялся и хлопнул в ладоши.       — Вы, проклятые маленькие плуты. Черт с вами! Тогда мы это сделаем!       — Ура! Я стану рок-звездой! — завизжал Гарет.       Не в последний раз в жизни он оказался прав.       Эдди Мансон: Мы выехали в Индианаполис утром 16 апреля. Солнце только-только поднималось над кукурузными полями, заливая его насыщенным золотистым свечением, от которого даже ржавый остов трактора у дороги показался мне произведением искусства. Я сидел за рулем, Дуги рядом с картой — на всякий случай, а Гарет и Джефф валялись сзади. Радио мы не включали: с Гаретом в машине это все равно бесполезная затея, он один переговорит любую станцию. Они с Джеффом спорили, кто круче — Megadeth или Metallica, — а я вполуха слушал их болтовню и смотрел на дорогу впереди. Я думал: черт, как это все забавно. Однажды я уже гнал по этому же шоссе с Ронни, Дуги и Пейдж, и был уверен, что судьба наконец повернулась ко мне лицом и все дальше пойдет само. В этот раз все было по-другому. Я больше не надеялся на удачу. Я вез ее с собой — в ланчбоксе, где целый год хранил травку для людей, которые меня презирали, — и полагался только на себя и на этих троих придурков рядом.       Это было круто, Уилер. Очень круто.       Дуги Драмм: Мы приехали в Индианаполис к полудню. Ленни ждал нас у входа в студию, почти не изменившийся: те же косы, та же вечная сигарета в зубах, та же майка Judas Priest с отрезанными рукавами. Меня накрыло такой странной ностальгией, будто эти два года были одним долгим сном, и вот я снова в той же самой весне. Только теперь без Ронни.       — С прибытием, Мансон. Решился-таки на второй заход? — посмеялся Ленни.       — Так точно, капитан! Даже прихватил с собой потерянных мальчишек, — Эдди махнул на нас рукой.       Ленни хмыкнул, затушив окурок.       — Вижу. Ну, за мной, Питер Пэн. Бабки оставишь на пульте.       Джефф Уоллес: Студия оказалась ровно такой, какой я представлял ее по рассказам Эдди и Дуги: тесная коробка, стены обшиты старыми коврами для звукоизоляции, в углу — нелепый кислотный диван, а пепельницы стояли буквально на каждой свободной поверхности, причем все заполненные. До студий уровня Лос-Анджелеса ей было далеко, но инструменты пребывали в на удивление хорошем состоянии, что меня немного приободрило. И, несмотря на всю скромность обстановки, — это было настоящее место, где рождается музыка, которой предстоит уйти дальше, в мир. Мы собирались оставить здесь свой след.              Эдди Мансон: Ленни расставил нас по местам и принялся настраивать звук. Я стоял с моей Warlock в руках и вспоминал наш первый приезд сюда. Тогда я боялся до дрожи, что мы облажаемся, и Лора Каннингем, эта загадочная королева нью-йоркского шоу-бизнеса, послушает запись и скажет: «Это мусор». Теперь мне было плевать на Лору Каннингем. В смысле, я все еще хотел, чтобы нас услышали, но это больше не было вопросом жизни и смерти, потому что я знал, что мы хороши. Я знал это так же твердо, как знал, что у меня пять пальцев на руке и что мамино кольцо все еще на моем безымянном. Я считал, что, даже если никто больше не услышит эту запись, которую мы вот-вот создадим, — зато услышим мы. Мы впишем это дерьмо в историю и будем гордиться тем, что сделали это сами.       Я хорошо подготовился: во время игры на гитаре я вслушивался в партию Джеффа и гармонировал с ним и Дуги, а не передавливал их, и на записи вокала ты можешь услышать, как я впервые начал выражено играть голосами — выше, ниже, глубже, привнеся побольше театральности. Я отыгрывал персонажа песни и делал это, на мой взгляд, отлично. Хотя, признаюсь, свои любимые визги на самой верхней ноте я так до конца и не приручил (Смеется).       Джефф Уоллес: Ленни просил Эдди чуть приглушить себя и дать моей партии пространство. Я подкрутил гитару повыше по его совету; идея показалось мне рискованной, но риск того стоил. Послушай итог. Моя партия узнается сразу.       Эдди Мансон: Ленни еще поднял средние частоты, и я сперва не понял, зачем, а потом вспомнил школу. Ну конечно же! Мистер Карлин когда-то объяснял: средние частоты режут воздух, но перебери — и гитара начинает визжать. Ленни знал, где остановиться, как и мы с Джеффом, только он знал это как выпускник консерватории, а я — потому что стирал пальцы в кровь, пытаясь понять, каким чертом у Тони Айомми получается звучать именно так, а у меня — нет (Смеется)              Дуги Драмм: Мы записали четыре трека за один день, и, блять, это было сумасшествие! В прошлый раз мы провозились два дня, лажали, боялись и едва успели, а тут все буквально скользило как по гребаному маслу! Гарет отыграл свои партии с первого-второго дубля почти без срывов; Джефф и я спелись так, будто играли вместе с пеленок, мой бас вылетал из-под пальцев как у гребаного херувима за арфой. Эдди под конец сорвал голос вусмерть, но черновик все равно звучал отлично, было слышно, что он реально подтянул технику за эти пару лет. А эта его игра голосами! Настоящий театральный этюд в обертке из хэви-метала.       Эдди Мансон: Мне особенно запомнилась новая версия Fire Shroud тем, что в ней появился нерв, захватывающий тебя с первой секунды и заставляющий вслушиваться в историю песни до последнего аккорда. В первой версии такого не было, оно звучало более плавно. Короче говоря, мы поставили ва-банк в тот день — и не прогадали.       Джефф Уоллес: Ленни сидел за пультом с очень задумчивым лицом. Что-то мне подсказывало — новая версия демо ему тоже понравилась.       Гарет Эмерсон: Я играл просто как двинутый, серьезно! У меня не было ни малейших сомнений что вот сейчас от моей игры зависит, куда мы повернем, и, короче, чуть не вышиб к хуям одну из тарелок на установке Ленни. Он еще рявкнул мне: «Эй, сопляк, полегче, иначе я прибавлю это к аренде!». Но мне удалось удержать все в целости… вроде как. Сыграл я убойно, Нэнс! Постой, а я могу называть тебя Нэнс?..       Эдди Мансон: Мы прослушали черновой вариант когда снаружи уже царила глубокая ночь. Я услышал, что по сравнению с первой попыткой бас Дуги стал гораздо увереннее, а гитара Джеффа и моя спелись, будто два голоса, не перекрывая друг друга; мы довольно долго корпели на репетициях ради такого эффекта. Вышел страстный и дикий реквием. И еще я по-настоящему расслышал Гарета — его ритм под названием «я пытаюсь вырваться из комнаты, в которой меня заперли» и то, как он преобразил нас, сделал свежее и ярче, чем до этого, хоть и тоже круто, делала Ронни.       Это было… (Улыбается, сделав паузу) Знаешь, в тот момент я подумал: вот теперь мы звучим как та группа, о которой я мечтал в детстве. Вот именно в тот момент перед моими глазами четко всплыли мы вчетвером — на сцене, каждый по-своему уникальный и нужный, прямо как герои кампаний — разных рас и классов, но одинаково важные для путешествия, — и я понял, что, когда мы играем вместе, это превращается в историю, которую рассказывают четыре человека одновременно, и ни один не перебивает.       Вот тогда-то с моих плечах свалилась огромная гора.       Дуги Драмм: Кто-то со стороны мог бы подумать, что мы звучим, как четыре сольных музыканта, которые случайно оказались в одной комнате. Но это было не так. Я бы сказал, что мы были четырьмя голосами в хоре. Мы давали разные партии, разный тембр, разную громкость — но получалась одна история. Когда у нас получалось рассказать ее, это было похоже на жирный оркестр, только с энергетикой байк-шоу (Смеется).       И вот Ленни медленно снял наушники.       — Ну, — выдохнул он. — Это было… по-другому.       — По-другому?.. — сказал Эдди.       — По-новому. Звучите не так, как в прошлый раз. Тогда вы были мелкими подражателями Iron Maiden, а сейчас… ну…       — Что? — не выдержал я.       — Твою мать, сынок, я не знаю, — признался Ленни и посмотрел на нас с очень озадаченным выражением лица. Его как будто даже напугало то, что он услышал. — Я никогда прежде ничего подобного не слышал. Это… черт его даже знает, как это назвать.       — Так и скажи — лучшее, что ты когда-либо слышал, — фыркнул Гарет. Мы все закатили глаза, а вот Ленни нихрена не закатывал. Он просто смерил Гарета очень долгим взглядом.       Спустя одну выкуренную пачку сигарет и три выпитых банки колы, Ленни объявил, что кассета готова. На этот раз работа прошла на одном дыхании, и к четырем утра я получил запись на руки. На кассете было жирно выведено черным маркером: «Corroded Coffin, Хоукинс, Индиана, апрель 1986». Четыре жизни, запертые в одну крошечную штуковину. Один поворот, который я только что сделал.       — Знаешь, Ленни… оставь ее себе, — сказал я после долгой паузы.       Он моргнул.       — В смысле?       — В прямом. Поставь в машине, продай за три бакса, подари кому-нибудь — плевать. Просто пусть она живет своей жизнью. Не хочу ее удерживать.       Ленни перевел взгляд на кассету, потом снова на меня.       — Уверен?       — Абсолютно, дружище.       Он кивнул, сунул кассету в карман.       — Ладно. Будь по-твоему. Но вот что я скажу тебе, парень: с головой у тебя явно не все в порядке.       Эдди улыбается, подмигивая мне.       Гарет Эмерсон: Я тогда вообще не въехал, зачем он так поступил. Мы же старались, записывались — а он взял и отдал пленку какому-то чуваку, которого знал сто лет назад? Но Эдди объяснил нам уже на обратном пути: «Иногда лучший способ заставить что-то заработать — это отпустить и посмотреть, что будет. Считайте это моим письмом в бутылке». И, прикинь, сработало! Ну да, ты и все твои читатели уже ведь знают эту историю; кажется, я рассказывал ее журналистам так часто, что у меня на языке в пору бы появиться отдельной мозоли! Но я их понимаю, потому что и сам обожаю вспоминать об этом, потому что это, ну, почти мистическая хрень. От такого реально мурашки бегут, серьезно. Самое настоящее чудо, просто в фургоне и с косячком по пути домой, а не в белых одеждах на облаке.       Через месяц Ленни дал послушать пленку своему знакомому из магазина пластинок над студией, а тому она так понравилась, что он забрал ее с собой и показал знакомому диджею в Нью-Йорке. И понеслось. Иногда думаю: не отпусти Эдди тогда эту запись — может, все сложилось бы совсем иначе? Может, мы бы до сих пор торчали в гараже и мечтали о чем-то несбыточном. Хотя я бы, честно, не особо расстроился — мне и так нравилось играть с этими парнями, я бы им душу доверил, серьезно, миллионы тут вообще ни при чем!.. Ну ладно, не то чтобы совсем ни при чем, приятно, что все выгорело и мы разбогатели, но ты понимаешь, о чем я. Главное — быть частью хорошей команды. А плывете вы после этого по океану или по луже — уже не так важно…       Эдди Мансон: Мы въехали в Хоукинс на рассвете. Парни спали сзади, свалившись в кучу-малу на старых одеялах, а я смотрел из окна на знакомые дома, на старые вывески, на школу, которая все еще держала меня в своих когтях, и почему-то с абсолютным спокойствием понял: «Я выберусь. Не знаю как, но выберусь. Все будет хорошо».       …Через две-три недели Уэйн крикнул из гостиной:       — Эдди, тебя к телефону!       Я отложил Элли в сторону и лениво направился к нему.       — Кто?       — А черт его знает. Какая-то леди из Нью-Йорка с очень серьезным британским акцентом, — хмыкнул дядя, протягивая мне трубку и напоследок стрельнув в меня подозрительным взглядом.       Я взял телефон и прижал его к уху.       — Эдди Мансон, слушаю.       — Эдвард Мансон? — ответил мне ровный женский голос. — Добрый день, мистер Мансон. Меня зовут Лора Каннингем, я директор компании Cunningham Management Group. Я звоню по поводу вашей записи из четырех песен: Simple Way to Be, Mindflayer, Mr. Whats-It и Fire Shroud. Вы помните?       Господи Иисусе. Я чуть не выронил трубку.       — Мистер Мансон? Вы на линии?       Я сглотнул. На десять добрых секунд у меня напрочь пропал пульс.       — Да, э-э… Да, мэм. Я здесь. Просто… а-а… приятно познакомиться?       Она сказала — и я готов поклясться, что услышал в ее голосе тень улыбки:       — Взаимно, Эдвард. Кажется, нам с вами есть о чем поговорить.