Часть 1

--- Часть 1. То лето, когда я забыл, как дышать 1. Атриум В то лето Габриэль Бортолето приехал в Италию, потому что не знал, куда ещё ехать. Двадцать два года. Диплом бакалавра по истории искусств, который никому не нужен. Расставание с девушкой, которое должно было что-то значить, но не значило ничего. И тишина в голове — та самая, которая бывает, когда слишком долго ждёшь, что жизнь начнётся сама. Отец, профессор античной литературы, на три месяца сдал дом в Лигурии. Немецкому археологу. Габриэль согласился приехать без споров. Ему было всё равно, где не чувствовать себя дома. Дом стоял на холме, в пятнадцати минутах от моря. Сосны, оливковые рощи, потрескавшаяся охристая штукатурка. Внутри — прохлада, которая держалась даже в полдень, и запах старого дерева, воска и забытых разговоров. Габриэль выбрал комнату в восточном крыле: окно на лимонную рощу, письменный стол с чьими-то выцарапанными инициалами. Отец сказал по телефону: «Его зовут Нико Хюлькенберг. Тридцать восемь лет. Боннский университет. Специалист по римским мозаикам. Будь вежлив». Габриэль сказал: «Конечно». Он не знал тогда, что вежливость — это первая ложь, которую мы отменяем, когда встречаем кого-то, кто делает нас невежливыми. Отчаянно. Непоправимо. Нико приехал 5 июля. Машина — старенький синий «Фиат», заляпанный пылью, набитый книгами, картонными тубусами с чертежами и парой потрёпанных чемоданов — зашуршала по гравию в семь вечера. Габриэль сидел на каменной лестнице, листал «Невыносимую лёгкость бытия» и делал вид, что не ждал. Он ждал. Он всегда ждал. Просто раньше не знал, кого. Нико вышел из машины медленно. Сначала Габриэль увидел руки: длинные пальцы, тёмные волоски на запястьях, старый кожаный браслет, потёртый до блеска. Потом плечи — широкие, расслабленные, обтянутые выцветшей серой футболкой. Потом лицо. Обычное лицо человека, который не привык, чтобы на него смотрели. Нико Хюлькенберг не был красавцем. У него были тяжёлые веки, сломанная переносица (хоккей? автокатастрофа? Габриэль спросит потом, но не получит ответа), сухие губы и светлые глаза, которые смотрели мимо, сквозь, в какое-то своё измерение. — Gabriel? — голос низкий, с лёгкой хрипотцой. — Dein Vater sagte, du hilfst mit den Transkriptionen. — Я говорю по-итальянски, — ответил Габриэль. — И по-английски. Французский — хуже. Немецкий — никак. Нико улыбнулся. Коротко. Одними уголками губ. — Тогда по-итальянски. Прости. В тот вечер они ужинали втроём. Отец вернулся из Генуи на два дня. Паста с морепродуктами, белое вино для всех (Габриэлю двадцать два — наконец-то достаточно), хлеб с оливковым маслом. Нико рассказывал о раскопках под Римом. О мозаике с Нептуном, которую откопали прошлой осенью. О фрагменте, который никак не подходил к остальным. Он говорил тихо. Иногда замолкал на полуслове и смотрел в окно — в чёрные сосны, в звёзды, в никуда. Габриэль смотрел на него. Смотрел, как двигаются его пальцы, когда он крутит бокал. Как он облизывает губы после вина. Как произносит слово mosaico — с лёгкой немецкой картавостью, превращающей его в мозаихо. Отец спросил: — Ты не ешь, Габриэль. — Ем. Он не ел. Он вообще забыл, что такое голод. Впервые в жизни. Ночью Габриэль лежал без сна. Слушал, как Нико ходит по коридору — шаги босых ног по старому дереву. Скрип кровати в соседней комнате. Тишину. Он подумал: Это будет долгое лето. Он не знал, что лето всегда долгое, когда ты считаешь дни до того, как кто-то уйдёт. А ты уже знаешь, что он уйдёт. И уже боишься. --- 2. Архив На следующее утро отец уехал в Рим на конференцию. Десять дней. Габриэль остался в доме с чужим человеком. Нико вставал в половине шестого. Габриэль узнал об этом на третий день, когда спустился за водой в три ночи и увидел свет на кухне. Нико сидел за столом, пил кофе и рисовал. Услышав шаги, поднял голову. — Не спится? — А тебе? Нико пожал плечами. — Привычка. Раскопки начинаются рано. И заканчиваются поздно. Габриэль сел напротив. На блокноте были эскизы: геометрические узоры, рыбы, виноградные лозы, дельфины. — Что это? — Термы в Остии. Я восстанавливаю утраченный фрагмент мозаики. Здесь был Нептун, а вокруг — морские коньки. Их почти не осталось, но по краям сохранились контуры. — Можно посмотреть? Нико подвинул блокнот. Их пальцы почти коснулись. Габриэль не отдёрнул руку. Нико тоже. Их глаза встретились. На секунду. На две. Нико отвернулся первым. — Завтра начинаем транскрипции. Твой отец сказал, у тебя хороший почерк. — У меня ужасный почерк. — Тогда будешь печатать. Так начались их дни. Габриэль переводил отчёты с итальянского на английский. Сидел рядом с Нико за длинным обеденным столом, правил чернильные пометки, иногда касался плечом его плеча. Нико не отодвигался. Не придвигался. Просто позволял этому быть. В полдень они купались. Море было в двадцати минутах ходьбы — тропинка через сосны, потом крутой спуск к гальке. Габриэль плавал плохо, просто заходил по пояс и стоял, чувствуя, как вода лижет бёдра. Нико плавал по-настоящему — до буйка и обратно, легко, почти без брызг. Однажды Габриэль спросил: — Ты всегда был один? Нико вынырнул, откинул мокрые волосы. — Что значит — один? — Ну, без жены. Без детей. Без... кого-то. Нико посмотрел на горизонт. — Был человек. Давно. Не сложилось. — Почему? — Потому что я не умею оставаться. Он улыбнулся. Но улыбка была невесёлой. В тот вечер они ужинали вдвоём. Габриэль приготовил ризотто с грибами — рецепт матери, которая умерла, когда ему было двенадцать. Нико ел молча, потом сказал: — Хорошо. — Спасибо. — Нет, правда хорошо. Ты умеешь готовить. — Надо же чем-то заниматься, когда не знаешь, что делать с жизнью. Нико поднял голову. Взгляд стал тяжелее. — А ты знаешь? — Нет. А ты? — Тоже нет. Но я хотя бы делаю вид, что знаю. Они засмеялись. Впервые — по-настоящему, свободно. Габриэль подумал: Я хочу слышать этот смех каждый день. Он ещё не знал, что это желание — самое опасное. --- 3. Шахматы На седьмой день пошёл дождь. Не ливень, нет — та итальянская морось, которая висит в воздухе часами, проникает под одежду, в мысли, в самые глубокие складки души. Работать над мозаикой при таком свете было невозможно. Нико предложил шахматы. — Ты умеешь? — Давно не играл. Это была правда. В последний раз Габриэль играл с отцом в шестнадцать — и проиграл на двадцать третьем ходу. Нико расставил фигуры. Играл сосредоточенно, но без напряжения. Как будто шахматы были для него отдыхом, а не битвой. Габриэль проиграл первую партию. Вторую. Третью. На четвёртой он сделал неожиданный ход — пожертвовал ферзя ради позиции. Нико поднял бровь. — Смело. — Или глупо. — Посмотрим. Он задумался. Надолго. Минуты на три. Потом подвинул пешку и сказал: — Мат через четыре хода. — Откуда ты знаешь? — Я просчитал. Габриэль посмотрел на доску. Потом на Нико. — Ты всегда всё просчитываешь? — Стараюсь. — А это? — Габриэль обвёл рукой комнату. Стол. Дождь за окном. Воздух между ними. — Это ты просчитал? Нико замер. — Что — это? — Ты знаешь. Тишина. Дождь за окном стал громче. Нико отодвинул доску. Встал. Подошёл к окну. Габриэль видел его спину — прямую, напряжённую. — Габриэль, — сказал Нико, не оборачиваясь. — Тебе двадцать два. — А тебе тридцать восемь. Я умею считать. — Ты не понимаешь. — Что я не понимаю? — Габриэль тоже встал. Голос дрожал, но он не мог остановиться. — Что ты боишься? Что я боюсь? Что это ничем не кончится? Я знаю. Я всё знаю. Но я не хочу притворяться, что ничего нет. Нико повернулся. Лицо — бледное, глаза — тёмные. — А если я не хочу тебя ранить? — А если я уже ранен? Просто не тобой. А жизнью. А одиночеством. А тем, что я не чувствую ничего уже три года, а сейчас чувствую всё, и это убивает меня? Нико сделал шаг вперёд. Ещё один. Они стояли в метре друг от друга. — Ты слишком хорош для меня, — тихо сказал Нико. — Ты слишком молод. Ты слишком... живой. А я — старый, уставший, сломанный. — Дай мне самому решить, — сказал Габриэль. — Хорош ты для меня или нет. Нико протянул руку. Медленно. Коснулся пальцами щеки Габриэля. Провёл по скуле. По губе. — Я пожалею об этом, — сказал Нико. — Может быть. — Я точно пожалею. — Тогда пожалей завтра. А сегодня — поцелуй меня. Нико поцеловал. Не так, как в фильмах. Не нежно. Не идеально. Грубовато. Сбивчиво. Со вкусом кофе и дождя. Габриэль ответил. Он не знал, что умеет так целоваться — будто всю жизнь только этого и ждал. Они стояли посреди комнаты, обнявшись, пока дождь не кончился. А он кончился только через час. --- 4. Монолицо После того поцелуя они не спали вместе ещё три дня. Габриэль не настаивал. Он чувствовал, что Нико нужно время. Чтобы привыкнуть. Чтобы перестать бояться. Чтобы разрешить себе. Они работали. Купались. Готовили ужин. Разговаривали о книгах, о музыке, о раскопках. Нико рассказывал о Берлине, о том, как учился в университете, о первом сезоне раскопок в Турции, где он чуть не умер от теплового удара. Габриэль слушал. Запоминал каждое слово. Каждую интонацию. На четвёртую ночь он не выдержал. Он поднялся в комнату Нико после полуночи. Постучал. Услышал: «Войди». Нико сидел на кровати, читал. В одних трусах. При свете лампы его тело выглядело так, будто его вырезали из камня — широкие плечи, сильные руки, твёрдый живот. — Я не могу спать, — сказал Габриэль. — Я знаю. — Ты тоже не спишь. — Тоже знаю. Габриэль подошёл к кровати. Сел на край. — Нико. Я не прошу у тебя обещаний. Не прошу остаться. Не прошу любить меня вечно. Я просто прошу... не отталкивать меня. Нико отложил книгу. — Я и не отталкиваю. — Ты отодвигаешься. Каждый раз, когда мы касаемся, ты отодвигаешься. — Потому что боюсь, — выдохнул Нико. — Боюсь, что если я перестану отодвигаться, то уже не смогу остановиться. Никогда. — А кто просит тебя останавливаться? Нико посмотрел на него долгим взглядом. Потом потянулся и медленно, очень медленно, расстегнул пуговицу на рубашке Габриэля. Вторую. Третью. — Ты уверен? — спросил Нико шёпотом. — Ни в чём в своей жизни я не был так уверен. В ту ночь они впервые стали любовниками. Не быстро. Не жадно. Медленно — так медленно, будто у них была вся вечность. Нико касался его так, будто изучал мозаику — каждый сантиметр, каждую деталь. Габриэль стонал тихо, почти беззвучно, потому что боялся, что если закричит, то разбудит не только дом, но и что-то внутри себя, что нельзя будет усыпить обратно. После они лежали в темноте. Габриэль — на груди у Нико. Слушал его сердце. — Не говори, что пожалел, — попросил Габриэль. — Не пожалел, — ответил Нико. — Но, наверное, должен был. — Почему? — Потому что теперь я не смогу тебя отпустить. А уехать мне придётся. — Когда? — Через шесть недель. Габриэль закрыл глаза. Шесть недель. Сорок два дня. Тысяча восемь часов. Он решил, что не будет считать. И сразу же начал. --- 5. Персик Через неделю случился персик. Это было утром. Габриэль сидел за столом в своей комнате. Перед ним лежал раскрытый блокнот с записями, на тарелке — большой жёлто-красный персик с рыночной площади. Он взял его, поднёс к лицу. Запах — сладкий, густой, летний. Он подумал о Нико. О том, как тот ел персик вчера за ужином. Как сок тёк по его пальцам, и он облизал их — не специально, просто машинально. А Габриэль смотрел и чувствовал, как что-то сжимается у него в животе. И он сделал это. Не думая. Просто — потому что тело требовало выхода. Потому что после той ночи они спали вместе почти каждый день, но Габриэль всё равно сходил с ума от желания. Постоянного, голодного, неутолимого. Он не знал, что дверь не заперта. Не знал, что Нико поднимется к нему за забытыми вчера чертежами. Он понял это, только когда услышал: — Gabriel. Тихий голос. Без насмешки. Без отвращения. С чем-то другим — тёплым, почти нежным. Габриэль замер. Персик выпал из руки. Сок тёк по пальцам, по запястью, капал на стол. Он не мог поднять глаза. — Прости, — прошептал он. — Прости, я не знаю, зачем... я просто... Нико вошёл. Закрыл дверь. Сел на край кровати напротив. Взял персик. Посмотрел на него. Потом на Габриэля. — Ты делал это, думая обо мне? Габриэль кивнул. Он не мог говорить. Нико поднёс персик к губам. Медленно. Очень медленно. И откусил. Сок потек по его подбородку. Он не вытер. Протянул персик обратно. — Теперь мы оба попробовали, — сказал он. — На вкус — как персик. И как ты. Габриэль засмеялся. Сквозь слёзы, которых не замечал. Они не прикасались друг к другу ещё полчаса. Просто сидели и смотрели. А потом Нико взял его за руку и повёл в душ. --- 6. Акведук Август наступил незаметно. Они купались в море. Ездили в Геную на день. Пили апероль шприц в баре на набережной. Нико учил Габриэля немецким ругательствам. Габриэль учил Нико правильно произносить «бронзино» — с тем самым итальянским «р», которое у Нико никогда не получалось. Они гуляли по ночам. Однажды пошли к старому римскому акведуку в двух километрах от дома. Тропинка через поле, полная луна, цикады. Габриэль шёл первым. Нико — за ним. — Ты знаешь, — сказал Нико в спину, — когда я был в твоём возрасте, я думал, что к тридцати восьми всё пойму. — И что? Понял? — Нет. Я понял только одно: чем старше становишься, тем меньше уверенности. — А я думал, наоборот. — Это иллюзия молодости. Они остановились у акведука. Старые камни, тёплые даже ночью. Габриэль сел на край. Нико — рядом. — Ты боишься, что я пожалею? — спросил Габриэль. — Боюсь, что ты пожалеешь, что вообще меня встретил. — Никогда. — Ты не можешь знать. — Могу. — Габриэль повернулся к нему. Луна светила в спину, лицо оставалось в тени. — Я знаю, что эта неделя была лучшей в моей жизни. Я знаю, что следующие пять недель будут ещё лучше. И я знаю, что когда ты уедешь, я буду плакать. Но я не пожалею. Нико молчал. Потом взял его за руку. Сплёл пальцы. — Ты слишком хорош для меня, — повторил он. — Перестань. Это ты слишком хорош для меня. Они сидели так до рассвета. Говорили о пустяках. О мозаиках. О фильмах. О том, какой кофе лучше — утренний или послеобеденный. Нико ни разу не сказал: «Я тебя люблю». Габриэль — тоже. Но это было в каждом взгляде. В каждом прикосновении. В том, как Нико поправлял ему волосы, когда они шли домой. В том, как Габриэль не выпускал его руку. --- 7. Буря На двадцать пятый день случилась буря. Не дождь — настоящий шторм. Ветер валил сосны, молнии били в море, свет отключился в девять вечера. Они сидели в гостиной при свечах. Нико читал вслух — Кавафиса, которого Габриэль притащил из отцовской библиотеки. «Ты не найдёшь новых земель, ты не найдёшь других морей...» — Это грустное стихотворение, — сказал Габриэль. — Это честное стихотворение. — Ты всегда такой честный? — С тобой — да. Габриэль подвинулся ближе. Прислонился головой к плечу Нико. — А если я попрошу тебя остаться? — Ты не попросишь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты умнее, чем хочешь казаться. Габриэль замолчал. Потом сказал: — А если попрошу? Нико закрыл книгу. — Тогда я скажу, что не могу. — А если могу? — Габриэль. — Что? — Не надо. Они замолчали. Гроза гремела за окном. Потом Нико обнял его. Крепко. Так крепко, что Габриэль почти не мог дышать. — Обещай мне одну вещь, — сказал Нико в макушку. — Какую? — Когда я уеду, не жди меня. Живи дальше. Влюбляйся. Забудь. — Не смогу, — прошептал Габриэль. — Постарайся. Он не пообещал. И слава богу. Потому что через две недели всё пошло не так, как они планировали. --- 8. Телефонный звонок Нико должен был уехать 25 августа. Он уехал 18 августа. Рано утром. Не попрощавшись. Габриэль проснулся от тишины. Слишком тихо — не было слышно шагов на кухне, запаха кофе, голоса, напевающего что-то под нос. Он встал. Прошёл в комнату Нико. Пусто. Кровать заправлена. Шкаф пуст. На столе — записка. Одно слово: «Прости». Габриэль стоял посреди комнаты. Сжимал бумажку. Не плакал. Не кричал. Просто стоял. Через час он позвонил отцу. — Он уехал. — Кто? — Нико. — Но он должен был... — Уехал. Сегодня утром. Отец помолчал. — Ты хочешь, чтобы я вернулся? — Нет. Габриэль положил трубку. Сел на кровать Нико. Вдохнул запах — его запах. Табак, кофе, море, что-то ещё, что не имело названия. И тогда он заплакал. Впервые за много лет. Он плакал не потому, что Нико уехал. Он плакал потому, что Нико уехал, не сказав «прощай». Не дав возможности попросить его остаться. А он бы попросил. Он бы попросил, даже зная, что ответ будет «нет». В полдень позвонил телефон. Габриэль поднял трубку, не глядя на номер. — Алло? — Не вешай трубку, — голос Нико. Хриплый. Уставший. — Пожалуйста. — Где ты? — В аэропорту Генуи. Через два часа рейс в Берлин. — Почему ты не попрощался? — Потому что не смог бы уехать. — А сейчас сможешь? Пауза. — Нет, — сказал Нико. — Но я всё равно уеду. — Тогда зачем звонишь? — Чтобы ты знал. Это не ты. Это я. Я трус. — Я знаю. — Ты должен меня ненавидеть. — Не могу, — сказал Габриэль. — Пытался всё утро. Не получается. Нико засмеялся. Коротко. Почти беззвучно. — Ты невозможен. — Ты уже говорил. — Я позвоню, когда прилечу. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда — позвони. — Габриэль. — Что? — Chiamami col tuo nome. Габриэль закрыл глаза. — Нико, — сказал он. — Нико. Нико. Нико. — Я тоже тебя люблю, — ответил Нико. И повесил трубку. Габриэль сидел в пустом доме. Слушал гудки. Дождь за окном только начинался. Лето ещё не кончилось. Но что-то важное уже кончилось. А что-то только начиналось. --- Конец части 1 Продолжение следует...