Часть 2

--- Часть 2. То, что ты упустил 1. Берлин. Сентябрь Габриэль прилетел в Берлин 15 сентября. Не потому, что его пригласили. Потому что он не мог больше сидеть в пустом доме в Лигурии, где каждый угол пах Нико, а море стало серым и чужим. Отец дал деньги на билет. Сказал: «Поезжай. Развеешься». Габриэль не стал объяснять, что едет не развеиваться. Он ехал закрывать гештальт. Или открывать новый. Он сам не знал. Берлин встретил его холодом. Сентябрьский, колючий, с запахом мокрого асфальта и выхлопных газов. Габриэль стоял на вокзале Gesundbrunnen с рюкзаком за спиной и сжимал в кармане клочок бумаги с адресом. Нико не знал, что он приедет. Габриэль не предупредил. Потому что боялся, что Нико скажет «не приезжай». Или «приезжай, но…». Любое «но» было бы невыносимо. Он нашёл дом в Пренцлауэр-Берг. Старая пятиэтажка, облупившаяся штукатурка, высокие потолки, домофон с нечитаемой фамилией. Габриэль нажал на кнопку. Никто не ответил. Он ждал. Час. Два. На третьем часу из подъезда вышла соседка с таксой. Габриэль проскочил в дверь, пока она не закрылась. Поднялся на четвёртый этаж. Дверь — тёмное дерево, табличка «Hülkenberg». Постучал. Тишина. Позвонил. Ничего. Он сел на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Через сорок минут он услышал шаги на лестнице. Тяжёлые, медленные. Кто-то поднимался, волоча сумку по ступенькам. Габриэль открыл глаза. Нико стоял на площадке этажом ниже. В потрёпанном пальто, с дорожной сумкой через плечо, небритый, с красными глазами — будто не спал сутки. Они смотрели друг на друга. Нико не сказал: «Что ты здесь делаешь?» Не сказал: «Как ты нашёл мой адрес?» Он сказал: — Ты замёрз. Голос — хриплый, уставший. Но в глазах — что-то мягкое. То самое, что Габриэль видел в Италии. Когда они лежали в темноте и Нико гладил его по спине, думая, что Габриэль спит. — Немного, — ответил Габриэль. Нико поднялся. Поставил сумку. Достал ключи. Открыл дверь. — Заходи. --- 2. Квартира Квартира была такой, как Габриэль и представлял. Маленькая, но не тесная. Книги везде — на полках, на полу, на подоконниках. Стол завален бумагами, эскизами, фотографиями мозаик. На стенах — чёрно-белые снимки Рима, Остии, какой-то турецкой крепости. Кухня совмещена с гостиной. Пахнет старым деревом, кофе и чем-то ещё — неуловимым, домашним. — У тебя красиво, — сказал Габриэль, оглядываясь. — У меня бардак, — поправил Нико. — Садись. Габриэль сел на диван. Кожаный, потёртый, с продавленным сиденьем. Нико ушёл на кухню, загремел чайником. — Ты голоден? — Нет. — Будешь кофе? — Да. Нико вернулся с двумя кружками. Сел в кресло напротив. Не рядом. Напротив. — Как ты меня нашёл? — Твой адрес был в отцовских бумагах. Договор аренды. — Я мог не жить здесь. — Но ты живёшь. Нико сделал глоток. Помолчал. — Зачем ты приехал, Габриэль? — Ты обещал позвонить. — Я позвонил. В тот же вечер. — Ты сказал «позвоню, когда прилечу». Ты позвонил. А потом — тишина. Три недели тишины. Нико опустил глаза. — Я не знал, что сказать. — Мог бы сказать: «Я боюсь». Или: «Я скучаю». Или: «Я совершил ошибку». Что угодно. — Я совершил ошибку? — Нико поднял голову. Взгляд острый. — Ты про что? Что я уехал? Или что я вообще к тебе прикоснулся? Габриэль поставил кружку. Встал. — Ты прикоснулся ко мне не потому, что ошибся. А потому, что хотел. И я хотел. И мы оба знаем, что это было не случайно. Не ошибка. — Тогда что же это было? — Я не знаю. Но я приехал за тысячу километров, чтобы это выяснить. Они смотрели друг на друга. Комната стала слишком маленькой для двоих. Нико встал первым. Подошёл. Остановился в полуметре. — Ты не должен был приезжать. — Но я приехал. — Это ничего не изменит. — А я и не прошу менять. Я прошу объяснить. Почему ты уехал на неделю раньше? Почему не попрощался? Почему написал одно слово — «прости» — и сбежал, как трус? — Потому что я трус, — тихо сказал Нико. — Я тебе уже говорил. — Трусы не звонят из аэропорта, чтобы сказать «я тебя люблю». — Может быть, я звоню, когда уже безопасно. Когда знаю, что не смогу вернуться. — А теперь знаешь? Нико молчал. — Теперь знаешь? — повторил Габриэль. — Нет, — выдохнул Нико. — Теперь — нет. Он сделал последний шаг. Коснулся ладонью щеки Габриэля. Провёл большим пальцем по скуле. — Ты пахнешь самолётом, — сказал Нико. — А ты — дождём. — Я скучал, — сказал Нико. — Каждый день. Каждую ночь. — Я тоже. И тогда Нико поцеловал его. Не так, как в Италии — медленно, изучающе. А по-другому. Жадно. Отчаянно. Так, будто хотел выпить его до дна. Габриэль ответил. Он вцепился в пальто Нико, потянул на себя, и они упали на диван — вдвоём, тяжёлые, мокрые от начинающегося дождя за окном. Потом была постель. И тишина. И слова, которые не нуждались в произнесении. --- 3. Утро Габриэль проснулся от солнечного света. Берлинское солнце в сентябре — жёсткое, косое, без итальянской нежности. Оно лежало полосами на полу, на разбросанной одежде, на голой спине Нико, который спал на животе, раскинув руки. Габриэль смотрел на него. На родинку на левой лопатке. На позвонки, выступающие под тонкой кожей. На волосы, рассыпавшиеся по подушке — пепельные, с первой сединой у висков. Он красивый, — подумал Габриэль. — Не так, как в фильмах. А так, как бывают красивы вещи, которые видишь каждый день и каждый день заново в них влюбляешься. Нико пошевелился. Не открывая глаз, потянулся и накрыл руку Габриэля своей. — Ты смотришь, — сказал он хрипло. — Смотрю. — Долго? — Часа два. Нико открыл глаза. Улыбнулся. Невесомо. — Ты ненормальный. — Знаю. — Кофе будешь? — Буду. Они сидели на кухне. Нико в старых джинсах и растянутой футболке, Габриэль — в его же халате, который пах Нико и ещё чем-то сладким, будто ванилью. — Что ты делаешь сегодня? — спросил Нико. — Ничего. Я приехал на четыре дня. — Четыре дня? — Мало? Нико промолчал. — Мало? — повторил Габриэль. — Много, — сказал Нико. — Слишком много для моего самообладания. И слишком мало для всего, что я хочу тебе сказать. — Тогда говори. У нас есть четыре дня. Нико поставил чашку. — Я не умею говорить. Я умею копать землю и собирать камни. Слова — не моё. — А то, что было ночью — твоё? — То, что было ночью, — Нико посмотрел прямо в глаза, — было единственной правдой за последние два месяца. Габриэль почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не больно. Скорее — сладко, до головокружения. — Тогда не говори, — сказал он. — Покажи. --- 4. Город Они гуляли по Берлину три дня подряд. Нико показывал ему город не как турист — не Рейхстаг и не Бранденбургские ворота. Он водил его в маленькие кофейни в Нойкёльне, в букинистический магазин на Бергманштрассе, на крышу заброшенного завода в Кройцберге, откуда был виден весь город. — Я живу здесь десять лет, — сказал Нико. — И всё равно чувствую себя чужим. — А где ты чувствуешь себя своим? Нико задумался. — На раскопках. Когда я один. Или с тобой. Они стояли на крыше. Ветер трепал волосы Габриэля. Нико стоял рядом, их плечи касались. — Нико. — Мм? — Почему ты не женился? В твоём возрасте обычно… — В моём возрасте обычно уже разводятся, — перебил Нико. — Я не хотел ни разводиться, ни жениться. Я не встретил человека, с которым хотелось бы просыпаться каждое утро. До тебя. Габриэль замер. — Не говори так, — попросил он. — Почему? — Потому что это делает отъезд невозможным. — А он и так невозможен, — тихо сказал Нико. — Просто я всё равно уеду. И ты уедешь. И мы останемся с этим. — С чем — с этим? — С знанием, что мы могли бы быть. Но не стали. Габриэль отвернулся. Смотрел на город. Серый, огромный, равнодушный. — Я ненавижу, когда ты так говоришь. — А я ненавижу, что это правда. Они спустились с крыши в тишине. Но по пути в метро Нико взял его за руку. Не выпускал до самой квартиры. --- 5. Ночь перед отъездом Последний вечер Габриэль готовил. Ужин — паста карбонара, салат, дешёвое красное вино из супермаркета. Нико сидел за столом, смотрел, как Габриэль возится у плиты, и улыбался. Невесело. — Ты будешь хорошим мужем кому-то, — сказал он. Габриэль обернулся. — Что? — Ты хорошо готовишь. Ты заботливый. Ты… — Нико запнулся. — Ты слишком хороший для меня. — Перестань. Ты говоришь это каждый день. — Потому что это правда каждый день. Габриэль поставил тарелки на стол. Сел напротив. — Давай договоримся. Сегодня не говорим о будущем. Не говорим об отъезде. Не говорим о том, кто кому подходит. Сегодня мы просто едим, пьём вино и делаем вид, что у нас есть время. Нико поднял бокал. — За время. Которого у нас нет. — За иллюзии, — поправил Габриэль. — Они хотя бы не врут. Они пили. Ели. Потом мыли посуду вместе — Габриэль мыл, Нико вытирал. Потом танцевали под старую пластинку — Нико включил что-то джазовое, медленное, с хриплым голосом певицы, которую Габриэль не знал. Они танцевали в маленькой кухне, в полумраке, прижавшись друг к другу. — Я запомню это, — сказал Габриэль в плечо Нико. — Что именно? — Всё. Запах твоей футболки. Свет из окна. Эту песню. Как ты дышишь. — Звучит как прощание. — Это и есть прощание. Только не говори «прощай». Скажи «до свидания». — До свидания, Габриэль. — До свидания, Нико. Они не спали в ту ночь. Лежали в темноте, говорили о пустяках. О том, какое мороженое лучше — фисташковое или лимонное. О том, как Нико в детстве боялся собак. О том, как Габриэль в четырнадцать лет разбил отцовскую машину. Ни разу не сказали «я буду скучать». Ни разу не сказали «приезжай ещё». Это было бы слишком больно. --- 6. Аэропорт Тегель Утром Габриэль собирал рюкзак. Нико стоял в дверях, прислонившись к косяку. Без футболки, в одних джинсах, с чашкой кофе в руке. — Ты не поедешь со мной? — спросил Габриэль, не поднимая головы. — Не могу. — Боишься? — Боюсь. Габриэль застегнул молнию. Встал. — Тогда обними меня здесь. Нико поставил чашку. Подошёл. Обнял. Крепко. Так крепко, что Габриэль почувствовал, как бьётся его сердце. — Ты позволишь? — спросил Габриэль. — Что? — Назвать тебя своим именем. Один раз. На прощание. Нико замер. — Ты знаешь, что это значит. — Знаю. — Тогда — да. Позволяю. Габриэль отстранился. Посмотрел в глаза. Сказал тихо, почти шёпотом: — Нико. Я люблю тебя. Не как друга. Не как… Не знаю, как. Но я люблю тебя так, что мне больно дышать. Нико закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза. Единственная. Он не вытер. — А я люблю тебя так, что не могу спать по ночам, — ответил он. — Но это ничего не меняет. — Знаю. — Тогда зачем ты это сказал? — Чтобы ты знал. Чтобы, когда ты будешь один в этой квартире, ты вспоминал не только Италию. Но и это утро. И эти слова. Габриэль взял рюкзак. Пошёл к двери. — Габриэль. Он обернулся. — Я позвоню, — сказал Нико. — Не обещай. — Я позвоню, — повторил Нико. — Через месяц. Или два. Или три. Но я позвоню. — Я буду ждать, — сказал Габриэль. — Даже если не надо. Даже если глупо. Даже если ты не позвонишь. Он вышел. Дверь закрылась. Нико остался один. --- 7. Три месяца тишины Нико не позвонил через месяц. Не позвонил через два. Габриэль вернулся в Италию. Потом уехал во Францию — нашёл стажировку в музее в Лионе. Работал с керамикой, помогал реставрировать амфоры. Дни были длинные, заполненные, почти счастливые. Но ночи. Ночи были пустыми. Он спал с двумя другими людьми за эти три месяца. Мужчиной и женщиной. Пытался почувствовать то же, что с Нико. Не получилось. Ни разу. Он перестал есть персики. Слишком больно. Отец звонил раз в неделю. Спрашивал, как дела. Габриэль отвечал: «Хорошо». Отец не верил, но не настаивал. В декабре выпал снег. Лион стал белым, красивым, чужим. Габриэль сидел в своей маленькой студии, пил глинтвейн в одиночестве и смотрел на телефон. Он не звонил Нико. Потому что обещал не давить. Потому что боялся услышать «забудь». Потому что надежда была единственным, что осталось. 23 декабря, за два дня до Рождества, телефон зазвонил. Неизвестный номер. Германия. Габриэль поднял трубку дрожащими пальцами. — Алло? — Ты сказал, будешь ждать, — голос Нико. Хриплый, уставший, тёплый. — Я ждал. — Прости. Я не мог раньше. — Почему? — Потому что если бы я позвонил через месяц, я бы сказал «приезжай». А я не имею права тебя звать. — А сейчас имеешь? Пауза. Долгая. — Нет, — сказал Нико. — Но я всё равно звоню. Габриэль закрыл глаза. — Что ты хочешь услышать? — Хочу услышать, что ты не ненавидишь меня. — Не ненавижу. — Хочу услышать, что ты вспоминаешь меня. — Вспоминаю каждый день. — Хочу услышать, — голос Нико дрогнул, — что ты ещё любишь меня. Габриэль молчал. Снег падал за окном. Крупный, медленный. — Люблю, — сказал он. — До сих пор. Хотя пытался не любить. — Я тоже пытался, — ответил Нико. — У меня не получилось. — И что теперь? — Теперь? — Нико вздохнул. — Теперь я хочу тебя увидеть. — Когда? — Завтра. — Завтра Рождество. — Знаю. Поэтому я уже в поезде. Буду в Лионе в семь утра. Габриэль открыл глаза. Посмотрел на снег. На телефон. На свои руки, которые тряслись. — Ты врёшь. — Не вру. — Нико, если ты шутишь… — Я не шучу. Я сижу в поезде Берлин — Париж. Пересадка на Лион. Билет куплен три дня назад. Я ждал правильного момента. — И ты решил, что правильный момент — это Рождество? — Я решил, что правильный момент — когда я перестану бояться. Габриэль засмеялся. Сквозь слёзы. — Ты идиот. — Знаю. — Ты обещал не звонить, чтобы не звать меня. — Я передумал. — А если я скажу «не приезжай»? — Не скажешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты сказал «буду ждать, даже если не надо». А я, видимо, всё-таки надо. Габриэль вытер слёзы. Встал. Посмотрел на свою студию — маленькую, захламлённую, холодную. — В семь утра, говоришь? — В семь утра. Вокзал Лион-Пар-Дьё. Встретишь? — Встречу. — Не спи всю ночь. — Не буду. — Габриэль. — Что? — Chiamami col tuo nome. Габриэль улыбнулся. — Нико, — сказал он. — Нико. Нико. Нико. — Еду, — ответил Нико. — Жди. Связь прервалась. Габриэль стоял посреди комнаты. Снег валил за окном. Часы показывали половину одиннадцатого. У него было восемь с половиной часов. Он не спал. Убирал квартиру. Готовил завтрак. Два раза переодевался. В три ночи вышел на балкон и смотрел на звёзды — их не было, только тучи и снег. В половине седьмого он уже был на вокзале. Стоял у табло прибытия, пил кофе из автомата, сжимал стаканчик так, что он хрустел. Поезд прибыл ровно в 7:03. Габриэль смотрел на двери вагонов. Пассажиры выходили — с чемоданами, с детьми, с собаками. А потом — Нико. В том же старом пальто, с дорожной сумкой через плечо, небритый, с красными от бессонницы глазами. Они смотрели друг на друга. Сквозь толпу. Сквозь рождественскую суету. Сквозь три месяца тишины, которую никто не мог заполнить. Нико улыбнулся. Устало. Тепло. — Привет, — сказал он. — Ты приехал, — ответил Габриэль. — Я обещал. — Ты обещал позвонить. Ты не звонил три месяца. — Я обещал подумать, — сказал Нико. — И я подумал. — И что ты решил? Нико подошёл ближе. Остановился в шаге. — Я решил, что не хочу жить без тебя. Что я слишком стар для страха. Что если я упущу тебя ещё раз, то возненавижу себя до конца жизни. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Габриэль сделал последний шаг. Обнял. Прямо на вокзале. Среди чужих людей, среди рождественских огней, среди объявлений о прибытии и отправлении. Нико обнял в ответ. Крепко. — Я скучал, — прошептал Нико в макушку. — Я знаю. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Идиот. Они стояли так долго. Так долго, что кто-то из прохожих крикнул: «Ребята, найдите комнату!» Габриэль засмеялся. Отстранился. — Пойдём, — сказал он. — Я приготовил завтрак. — Я голоден, — признался Нико. — Я знаю. Ты всегда голоден. Они вышли из вокзала. Снег перестал. Солнце пробивалось сквозь тучи — бледное, зимнее, но настоящее. Нико взял Габриэля за руку. На улице. При всех. — Ты не боишься? — спросил Габриэль. — Боюсь. Но теперь я боюсь потерять тебя больше, чем того, что скажут люди. — Это прогресс. — Это любовь, — сказал Нико. — Или безумие. Я уже не отличаю. Габриэль сжал его ладонь. — А это и есть любовь. Когда не отличаешь. Они пошли по заснеженной улице. Двое. В старом пальто и в тонкой куртке. Замёрзшие, счастливые, напуганные. Впереди было Рождество. И неизвестность. И три дня, которые должны были решить всё. --- Конец части 2 Продолжение следует...