Семейные разборки

Чимин согласился пожить пару дней у Тэхёна и Чонгука. Всего пару дней — так он сказал. Чонгук был рад и этому: хоть немного, но пожить у них — значит, Чимин доверяет ему. На самом деле Гук готов был, чтобы Чимин жил у них хоть всю жизнь. Лишь бы друг был открытым, лишь бы не кис один на один со своими мыслями. В субботу утром Чимин тихо собирался на работу. Он старался не шуметь, двигался на цыпочках, даже дверь в ванную закрывал с задержкой дыхания. Друзья спали, Чимин не хотел их будить лишь потому, что ему нужно вставать на работу. Вода была тёплой, расслабляющей. Чимин стоял, прикрыв глаза, и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Впервые за эту неделю он позволил себе просто стоять под струями и ни о чём не думать. В дверь постучали. Чимин вздохнул, выключил воду, быстро обернулся в полотенце и открыл. На пороге стоял незнакомый взрослый омега — красивый, ухоженный, с мягкими чертами лица, но с очень решительным взглядом. И выглядел он крайне удивлённым. — А вы ещё кто? — спросил омега, оглядывая Чимина с ног до головы. — Где Тэхён? — Я Чимин, — ответил Пак, чувствуя, как внутри закрадывается тревога. — Тэхён в спальне. А вы… Он не договорил. Взрослый омега размахнулся своей сумкой и со всей силы ударил Чимина по плечу. Сумка оказалась тяжёлой — внутри явно лежало что-то твёрдое, и удар вышел чувствительным. — Вы совсем сбрендили?! — Чимин отшатнулся, прикрываясь руками, и попытался вытолкать незваного гостя за порог. — Какого хрена?! — Да как вы посмели?! — кричал омега, не отступая. — Бессовестный! Бесстыдник! Следующий удар пришёлся по боку, потом по спине. Чимин понял, что не совладать ему с этим с виду хрупким омегой — сумка летала как пропеллер, и каждый удар оставлял синяк. — Да отвалите вы от меня! — заорал Чимин, прикрывая руками самые уязвимые места. — Псих ненормальный! Я полицию вызову! — Папа?! — раздался голос из коридора. — Вы что здесь устроили?! Тэхён выбежал в одних трусах, заспанный, взъерошенный, но с горящими глазами. Взрослый омега замер, повернувшись к сыну. — Я что устроил?! — возмутился он. — Ты… как ты мог! Бедный мой Чонгуки! Не сумел я воспитать сыновей! — А о чём ты вообще говоришь?! — Тэхён растерянно переводил взгляд с папы на Чимина и обратно. Чимин только хлопал глазами, пытаясь понять, что за вакханалия здесь происходит. Из комнаты позади Тэхёна послышались шаги, и через секунду вышел заспанный Чонгук — в той самой вчерашней футболке Тэхёна, которая была ему велика. Он первым делом обнял своего альфу со спины, прижался щекой к его лопаткам, поцеловал в плечо. — Любимый, — пробормотал он, не открывая глаз, — ты чего кричишь? Он уткнулся носом в спину Тэхёна, ладони его легли на живот альфы, поглаживая. Папа Тэхёна хлопал глазами, переводя взгляд с Чимина в полотенце на обнимающуюся пару. Чимин вдруг всё понял. И усмехнулся — не зло, а скорее с облегчением. — Это твой альфа беснуется, — сказал он, обращаясь к Гуку, — что если накосячит, то его папа будет на стороне омеги своего сына. Уж слишком сильно тот ему нравится. — Чимин поправил сползающее полотенце. — Я, кстати, лучший друг вашего драгоценного Чонгуки. Чонгук наконец отлип от своего альфы и осознал, что они не одни. — Господи, — выдохнул он, — господин Ким… З-здравствуйте! Ой… Вы простите… мы… мы сейчас… оденемся только! Он начал подталкивать Тэхёна обратно в комнату, но альфа упрямо стоял на месте. — Ты ворвался без предупреждения! — выкрикнул Тэхён, глядя на папу. — Ты сравнил меня с Сокджином! Воспитал ты меня не так, значит?! — Тэ! — Чонгук шлёпнул его по заду. — А ну быстро пошли! Стоишь тут в неглиже! Тэхён хотел возразить, но Гук уже развернул его и буквально затолкал в спальню. — Минни, — бросил Чонгук через плечо, — поставь, пожалуйста, чайник. Дверь закрылась. Чимин остался наедине с папой Тэхёна. Он чувствовал бурное веселье, но расслабляться было рано. — Я бы, с вашего позволения, тоже оделся, — сказал он, поправляя в очередной раз полотенце. — Мне на работу вообще нужно. И я буду очень благодарен, если вы во время этого не будете лупасить меня своей сумкой с кирпичами. — Извините, — папа Тэхёна виновато опустил глаза. — Я, видимо, не так всё понял. — Видимо да, — Чимин усмехнулся. — Но это было мощно. Вы прям мой кумир. Тэмин не разделял его воодушевления. Ему было очень стыдно. Он даже не знал, перед кем больше — перед этим розоволосым омегой или перед собственным сыном. — А вы… — осторожно спросил он, — живете с Тэ-Тэ и Чонгуком? Чимин уже зашёл в ванную, быстро переоделся в джинсы и толстовку, вышел. — Сегодня переночевал, — ответил он. — У меня, как бы так сказать, не слишком радужный период в личной жизни. А Тэхён и Гук слишком хорошие друзья, чтобы оставить меня вариться в этом одного. Но я не планирую щедро пользоваться их радушием, вы не подумайте. Он включил чайник. — Я принёс к чаю… — папа Тэхёна замялся, — не кирпичи. Любимое печенье Чонгуки. — Это вы молодец, конечно, — Чимин кивнул. — Я тогда пойду… — Не останетесь с нами? — удивился Тэмин. — Мне на работу нужно. Да и вы явно пришли не со мной поболтать. — Чимин подмигнул. — Но если захотите, забегайте. Кофейня «Idol», я вам такой кофе сварю, закачаетесь! — А ваши родители не волнуются, что вы не дома? — спросил Тэмин. Чимин усмехнулся — той самой усмешкой, за которой прятал всё. — Спрошу у них при встрече. В гостиную наконец вышли Тэхён и Чонгук. Чимин заметил, что Гук даже подкрасился немного — явно волновался. — Ты уже уходишь? — спросил Чонгук, и в его голосе слышалось сожаление. — Я опаздываю, — Чимин надел рюкзак. — Но оставляю вас, дети мои, в надёжных руках господина Кима. — Просто Тэмин, — поправил папа. — И ещё раз, прошу прощения, Чимин, что… повёл себя неподобающе для взрослого омеги. — Я дерусь только по любви, Тэмин, — Чимин улыбнулся. — Так что считайте это зарождением крепкой дружбы. Тэмину понравился этот забавный розововолосый омега. Он улыбнулся в ответ. — Надеюсь, ещё увидимся, — сказал он. — Обязательно, — ответил Чимин и вышел за дверь.

***

Когда за Чимином закрылась дверь, в гостиной повисла тишина. Неловкая, тягучая, полная того, что нельзя высказать сразу. Чонгук сжал край футболки. Тэмин теребил край салфетки. Тэхён переводил взгляд с одного на другого. — Садитесь за стол, — сказал он, нарушая молчание. — Чайник вскипел. Они сели. Чонгук разлил чай. Тэмин достал печенье — действительно то самое, любимое, с шоколадной крошкой. — Вкусно, — сказал Чонгук, откусывая кусочек. — Спасибо. — Ты всегда его любил, — тихо ответил Тэмин. Повисла пауза. Чонгук смотрел в чашку и боялся поднять глаза. Он был уверен: Тэмин считает его неподходящей парой для своего сына. Мало того что он был женихом Сокджина — брата Тэхёна, — так ещё и устроил тот скандал на последнем семейном ужине. Вывалил всю грязь, при всех, не щадя ничьих чувств. «Он думает, что я плохая кандидатура, — сверлило в голове у Чонгука. — Что я разрушил их семью. Из-за меня они разводятся. Я…» — Чонгуки, — голос Тэмина вырвал его из мыслей. — Ты не хочешь на меня смотреть? Чонгук поднял голову. В глазах Тэмина была не злость — растерянность. — Я… — начал он. — Ты боишься, что я тебя не принимаю? — Тэмин сказал это прямо, без обиняков. Чонгук кивнул. — Я переживаю, — Тэмин вздохнул. — Что ты меня не принимаешь. Потому что мой старший сын… потому что он плохо с тобой обошёлся. Потому что я не смог его остановить. Не смог вовремя понять… — Нет! — выпалил Чонгук. — Я ни в чём вас не виню! Вы не виноваты в том, что Сокджин… что он… — Чонгук не договорил. Тэмин посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул — себе, своим мыслям. — Спасибо, — сказал он. Они помолчали. Тэхён положил руку на колено Чонгуку под столом — молча, в знак поддержки. — Как дела с отцом? — спросил Тэхён, обращаясь к папе. Тэмин закатил глаза — так театрально, что стало ясно: он щадит детские уши. — Не хочу говорить об этом альфе, — отрезал он. Тэхён не стал настаивать. Чонгук промолчал, но про себя подумал: «Не хочет говорить — значит, всё ещё слишком больно. Значит, чувства не прошли. Значит, он всё ещё любит своего мужа, с которым разводится, хоть тот козлина по всем фронтам». Он не сказал этого вслух. Не имел права. Но внутри отметил — для себя, на будущее. Тэмин пробыл ещё около часа. Они пили чай, ели печенье, говорили о пустяках — о погоде, о планах на выходные, о том, как Тэхён чуть не спалил кухню, когда пытался приготовить завтрак в первую неделю самостоятельной жизни. Смеялись. И постепенно неловкость уходила, растворялась в тёплом аромате чая и шоколадной крошке. Провожая Тэмина, Чонгук вдруг поймал себя на мысли, что этот омега — с мягкими чертами лица и острым, как бритва, чувством справедливости, взглядом — очень похож на Тэхёна. Такой же искренний. Такой же отчаянный в своей любви. И, наверное, поэтому он всё ещё не может отпустить того, кого когда-то выбрал. Дверь закрылась. Тэхён обнял Чонгука со спины, уткнулся носом в его шею. — Всё хорошо, — прошептал он. — Я же говорил, что папа любит тебя. — С чего ты вообще это решил? — спросил Чонгук, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Потому что ты замечательный, — ответил Тэхён. — Ты — моя карамелька. А мою карамельку любят все. Кроме идиотов. Чонгук рассмеялся и повернулся к нему, обнимая за шею. — А ты — мой дурак, — сказал он. — Самый лучший. — И милый, — добавил Тэхен, вызывая смех у своего омеги. Они стояли в прихожей, обнявшись, и не думали отпускать друг друга. А за окном начинался новый день.

***

Господин Мин — отец Юнги, альфа, который за двадцать пять лет ни разу не переступал порог университета, хотя был его главным спонсором, — стоял у ворот. Воспоминаний было много. Как и дел, которые он планировал разрешить. Как минимум, он хотел проведать своего преподавателя, человека, который во многом повлиял на него. Но главной целью было поговорить с Чимином. И дело было даже не в том, что муж — папа Юнги — пожаловался, что этот сумасшедший омега едва не избил его. Дело было в Юнги. Альфа решил вначале навестить бету — заведующего кафедрой, профессора Ли. Уверенно шагая по коридорам университета, он остановился у двери кафедры и тихо открыл дверь. Каково же было его удивление, когда он застал там и Пак Чимина, который что-то сдавал профессору Ли. Мин тихо вошёл, наблюдая со стороны. Чимин говорил уверенно — о каком-то исследовании на основе фотографий. Твёрдо, не споря с замечаниями беты, но доказывая фактами, почему он прав. И тут господин Мин изумился, услышав: — Неплохая работа, студент Пак, — сказал Ли. — Я бы порекомендовал вам взять её за основу дипломной работы на будущий год. Это довольно интересно и ново. Оценка «отлично». — Чего?! — вырвалось у господина Мина прежде, чем он успел подумать. — Отлично? Вы знаете такое слово?! В нём проснулся тот самый мальчишка, который когда-то ненавидел этого преподавателя всей душой. На его памяти никто — слышите, никто! — не получал от вредного и требовательного беты выше чем «хорошо». Чимин повернулся, и его лицо тут же стало непроницаемым — каменным, бесстрастным. Он не мог при преподавателе высказать всё, что думает о присутствии альфы, который являлся отцом его бывшего. — Какие люди! — воскликнул профессор Ли, заметив гостя. — Студент Мин! Неужели решили подтянуть свои знания в менеджменте? Бета улыбнулся, пожимая руку бывшему студенту. — Всё просто, — продолжил он. — Оценки «отлично» заслуживают лишь талантливые и трудолюбивые студенты. И студент Пак тому подтверждение. — Он перевёл взгляд на Чимина. — Вы знакомы с господином Мином? Ныне уважаемый человек, но раньше был тем ещё разгильдяем. — Профессор Ли! — возмущённо воскликнул альфа, отвыкший от того, что кто-то в этом мире способен его журить. Чимин хотел сбежать, но сохранить лицо перед преподавателем было необходимо. — Мы знакомы, — сказал он, слегка кивнув головой. — Здравствуйте, господин Мин. — Добрый день, Чимин, — ответил альфа. — А я зашёл проведать университет, в котором учился. Хорошие были времена. Но здесь так много всего изменилось. У вас будет время провести мне экскурсию? — Боюсь, мне нужно спешить на работу, — Чимин говорил ровно, но в голосе его звенела сталь. — Поэтому прошу меня извинить. Он посмотрел на преподавателя: — Тогда до среды? — Жду от вас статью к среде, Чимин, — кивнул профессор Ли. Чимин кивнул, прощаясь с альфой и бетой, и уже собрался поскорее сбежать, но господин Мин остановил его: — И всё же, Чимин, я намерен настоять. Омега замер. Он понял: если не выслушает его сейчас, тот припрётся на работу, домой, куда угодно — слово «нет» этому человеку не знакомо. Преподаватели знали больше, чем показывали. Профессор Ли перевёл взгляд на Чимина, потом на Мина. — Не отказывайте, Чимин, — сказал он. — Но если этот троечник предложит вам меньше, чем вы заслуживаете, то смело шлите его к дьяволу. Господин Мин стерпел шпильку — сжал зубы, но промолчал. Вежливо попрощался с профессором и вышел вместе с Чимином в коридор. — Мне кажется, — сказал он, когда дверь закрылась, — будь я хоть президентом Кореи, для него я навсегда останусь нерадивым студентом. Чимин молча смотрел на него. Ни тени улыбки. Ни капли участия. — Если вы насчёт своего мужа, — сказал он, — то я не собираюсь извиняться. Господин Мин вздохнул. Посмотрел на Чимина долгим, тяжёлым взглядом. — Позавчера мы положили Юнги в больницу, — сказал он. Чимин замер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, и он почувствовал, как внутри всё обрывается. — Гон начался внепланово, — продолжил альфа. — Таблетки не помогали. Запах омег — включая моего мужа — его раздражал. Но он звал вас, Чимин. Только вас. Чимин почувствовал неконтролируемую ревность и злость, когда речь зашла о феромонах других омег. Они что, пытались и других подложить под их сына? Пока он, Чимин, сидел в своей кофейне и делал вид, что всё нормально? — Гон не проходил, — продолжал господин Мин. — Мы были вынуждены госпитализировать его. — Как он сейчас? — Чимин не узнал свой голос. Он был чужим, хриплым, сдавленным. — Без сознания, — тихо ответил альфа. — Истощён. Он замолчал, собираясь с мыслями, потом посмотрел на Чимина в упор. — Доктора говорят, что случай нетипичный для молодого альфы. Что виной всему — стресс. А ещё… — Стресс! — Чимин не выдержал. Голос его сорвался, слова вылетали комьями. — И кто его до этого стресса довёл?! Вы такие интересные со своим мужем! Для чего вы мне это рассказываете, если сделали всё, чтобы мы не были вместе?! Он сжал кулаки. Нутро требовало быть сейчас с Юнги, а разум — послать эту семейку к черту. — И знаете, — продолжил он, уже тише, но не менее твёрдо, — я прекрасно вас понимаю, правда. Юнги семнадцать, мне в конце недели исполнится двадцать. Никто не был бы в восторге. Но я держусь подальше. Я стараюсь жить дальше. Господин Мин смотрел на него и видел не того отважного омегу, каким Чимин хотел казаться, — а такого же сломленного, как его сын. Те же тени под глазами. Та же пустота. Та же отчаянная, невысказанная боль. — Ваша с Юнги связь, должно быть, и вправду особенная, — сказал он. — Раз его инстинкты даже в самом уязвимом состоянии тянутся к вам. — И что вы предлагаете? — Чимин повысил голос. — Если как и ваш муж — деньги, чтобы я провёл гон с Юнги, то не смотрите, что я омега. Я ударю вас и плевать мне на последствия! Господин Мин нахмурился. — Он вам предлагал подобное? — Ещё как! — Чимин обидчиво дёрнул плечом. — Так что идите вы знаете куда! Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Стоял напротив альфы, который был старше, выше, сильнее, и не думал отступать. — Мне очень жаль, Чимин, — тихо сказал господин Мин. — Как мы с вами обошлись. Но я прошу помочь. Потому что мой сын уже третий день не приходит в себя. — Ничего вам не жаль, — отрезал Чимин. — А мне не жаль вас. Пауза. В коридоре было тихо — только где-то далеко хлопала дверь, да за окном шумели деревья. — Какой адрес? — выдохнул Чимин. Разум пошёл ко всем чертям. Потому что омега внутри него выл и требовал быть рядом с альфой в такой сложный для период. Потому что сердце не спрашивало разрешения. — Я отвезу вас, — сказал господин Мин. — Нет уж! — Чимин покачал головой. — Я приду сам. И уж точно когда вашего духа не будет поблизости! — Чимин, будьте благоразумны! — альфа повысил голос. — И мужа своего держите от меня подальше, — бросил Чимин, уже доставая телефон и открывая чат со сменщиком. Он быстро написал: «Подмени меня на всю неделю. В долгу не останусь». Тот ответил вопросом, но Чимин не читал. Убрал телефон в карман. — Адрес, — сказал он, глядя на господина Мина. Альфа продиктовал. Чимин кивнул — один раз, резко, — развернулся и пошёл по коридору, даже не попрощавшись. Спиной он чувствовал тяжёлый взгляд отца Юнги, но не обернулся. Не имел права. Он выбежал на улицу, и только там — на свежем воздухе, под серым небом — позволил себе выдохнуть. — Дурак, — прошептал он. — Какой же ты дурак, Чимин. Но ноги уже несли его в сторону больницы. И сердце колотилось в такт одному имени: Юнги, Юнги, Юнги.

***

В палату пустили без проблем. Словно знали, кто он. Словно ждали. Чимин толкнул дверь, сделал шаг — и замер. Сердце пропустило удар, потом рухнуло куда-то вниз, разбиваясь о ребра. Юнги лежал на больничной койке — такой бледный, такой беспомощный, что у Чимина перехватило дыхание. Горячие слёзы хлынули по щекам, не спрашивая разрешения, не подчиняясь приказам. Он стоял и смотрел на бессознательного парня — своего, уже не своего альфу, — и не мог заставить себя сделать шаг. Ровное дыхание. Из вены на сгибе руки торчала трубка, ведущая к капельнице. Кожа была почти прозрачной — такой Чимин не видел её никогда. Он сел на край кровати, осторожно, будто боялся повредить. Сжал холодную руку. Пальцы Юнги были безжизненными, и от этого внутри всё сжималось в тугой, болезненный ком. Немая истерика накрывала его. Чимин не знал, сколько это длилось. Может, минуту. Может, час. В какой-то момент он почувствовал дикую усталость — такую, что ноги подкосились. Он сполз на пол, положил голову на край кровати, прижался щекой к тонкой больничной простыне и закрыл глаза. Мысли путались, образы смешивались — кофейня, слёзы, сучье лицо папы Юнги, серьезное отца Юнги и почему-то лицо собственного папы. А потом — темнота. Он проснулся от вялых поглаживаний по голове. Сначала он подумал, что это ему снится. Чьи-то пальцы медленно перебирали его волосы, касались лба, щеки, спускались к подбородку. Такие знакомые прикосновения. Такие родные. Чимин поднял голову. Юнги смотрел на него. В сознании. Альфа был явно обессилен — глаза запали, под ними залегли тени, губы потрескались и побелели. Но он смотрел. Жадно, с невыносимой тоской в глазах, будто боялся, что Чимин исчезнет, если моргнуть. Они молчали. Долго. Просто смотрели друг на друга — и этого было достаточно. — Привет, — прошептал Юнги. Голос его был хриплым, почти беззвучным, и от этого болезненный вид альфы становился ещё страшнее. — Привет, — ответил Чимин. Он поджал губы, стараясь не разреветься. Не вышло. Слёзы потекли снова — беззвучно, неудержимо, застилая глаза. — Как себя чувствуешь? — спросил Юнги. Чимин всхлипнул. Это он должен спрашивать. Это он должен переживать и бояться. А не наоборот. Юнги взял его ладонь в свою — медленно, будто каждое движение стоило ему невероятных усилий, — поднёс к губам и поцеловал тыльную сторону. Губы были сухими и горячими. — Прости, — сказал альфа. — Что оказался слабым. Чимин крепче сжал его пальцы. Вцепился, будто боялся, что Юнги исчезнет, растворится в воздухе, оставив его одного. — Ты не слабый, — сказал он, и голос его дрожал. — Ты очень-очень сильный. А я… — Ложись ко мне, ладно? — перебил Юнги. Он с трудом подвинулся, освобождая место на узкой больничной койке. — Пожалуйста. Чимин не стал спорить. Он лёг рядом, осторожно, боясь задеть капельницу, боясь сделать больно. Обнял Юнги, прижался щекой к его груди, чувствуя слабое, но ровное биение сердца. Уткнулся носом в больничную рубашку, которая пахла лекарствами и чем-то чужим, стерильным, ненастоящим. Альфа обнял его в ответ. Слабо, но так отчаянно, будто держался за единственное, что ещё имело значение. — Мне так было плохо без тебя, — прошептал Юнги в его макушку. — Я не мог ни есть, ни спать. А потом… после того случая в кофейне… я увидел, как ты обнимаешь брата Чонгука. И подумал: наверное, он действительно хороший альфа, раз ты выбрал его. А не такого, как я. И я должен принять твой выбор… Голос его сорвался. — Но можешь, пожалуйста, побыть со мной хотя бы сегодня? Чимин поднял на него заплаканные глаза. — Хосок? — переспросил он. — Господи, какой же ты всё-таки ребёнок… Юнги виновато опустил взгляд. — А если бы мне было хотя бы восемнадцать? Чимин смотрел на него — на этого мальчишку, который лежал в больнице, истощённый, обессиленный, но всё ещё готовый бороться за них. За то, что между ними было. За то, что, возможно, ещё могло быть. — Давай мы поговорим об этом, когда ты выздоровеешь, — сказал он. Юнги обнял его крепче. Сильнее, чем позволяли силы. И Чимин почувствовал, как альфа выдыхает — с облегчением, с надеждой, с чем-то ещё, что нельзя было назвать словами. — Хорошо, — прошептал Юнги. Он гладил омегу по спине — медленно, вяло, но так бережно, будто боялся повредить. Прикрыл глаза и просто наслаждался тем, что его любимый человек рядом. И хотя бы сегодня не уйдёт. Чимин уткнулся носом в его грудь, чувствуя, как слёзы постепенно высыхают, оставляя только усталость и странное, почти забытое чувство покоя. И не ушёл. За окном темнело. Капельница размеренно капала — кап-кап-кап, — и эти звуки смешивались с их дыханием, создавая мелодию, которая была страшнее любой тишины и громче любых слов. Они не знали, что будет завтра. Не знали, выйдут ли из этой палаты вместе или разойдутся в разные стороны. Но сегодня — сегодня они были здесь. Вместе. И этого было достаточно.

***

Чимин каждый день после пар приходил в палату. Приносил фрукты, книги, зарядку для телефона — всё, что могло скрасить больничную скуку. И оставался ночевать. Узкая койка была рассчитана на одного, но они умудрялись помещаться вдвоём, прижимаясь друг к другу, и Чимин думал, что, наверное, это и есть то самое счастье, о котором пишут в книгах. Неудобное, тесное, но такое настоящее. Когда приходили родители Юнги, он выходил прогуляться. Покурить на лестничную клетку. Посчитать плитки в коридоре. Сделать вид, что ему всё равно, хотя на самом деле внутри всё кипело. В первый раз, когда они столкнулись, папа Юнги — тот самым, который требовал, чтобы Чимин отдался его сыну за деньги, — открыл рот, собираясь сказать что-то наверняка едкое. Но господин Мин — альфа, отец Юнги, — уверенно сжал плечо своего мужа, и взрослый омега не проронил ни слова. Просто прошёл мимо, поджав надменно губы. Чимин выдохнул. Не облегчённо — скорее с каким-то недоумением. Он не привык, чтобы за него заступались. И уж тем более не ожидал этого от отца Юнги. Чонгук и Тэхён тоже приезжали. Но скорее — навещали Чимина, поддерживали его. Привозили чистую одежду, хороший кофе и новости из мира. Чонгук каждый раз, уходя, крепко обнимал друга и шептал: «Держись». Тэхён молча кивал и хлопал по плечу. Даже папа Чонгука приезжал. Каждый раз перед окончанием часов для посетителей. Привозил домашнюю еду, отмечая что приложит все силы, чтобы вернуть очаровательные щечки, и между делом как-то сказал, что всегда готов выслушать и никогда не осудит. Чимин с комом в горле поблагодарил его, но воспользоваться предложением не решался. Сами же Юнги и Чимин… они не говорили о будущем. Не обсуждали, что будет, когда юный альфа выйдет из больницы. Просто были вместе. Облегчали друг другу душевную боль так, как умели — молчаливыми объятиями, долгими взглядами, редкими словами, которые значили больше, чем любые обещания. В субботу утром, когда Чимин уже привычно устроился на краю кровати сразу после того, как родители Юнги ушли, альфа вдруг заговорил. — Приходил доктор, — сказал он, не глядя на Чимина. Голос его был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Сказал, что моё состояние… оно вызвано тем, что я принял тебя как свою пару. Чимин замер. — Что это можно сравнить с тем, будто мы поставили друг другу метки. И что, вероятней всего, у тебя будет точно так же. — Юнги перевёл взгляд на него — серьёзный, почти испуганный. — Это редкий случай. Идеальная совместимость партнёров. Чимин молчал. Внутри всё переворачивалось — от страха, от отчаяния, от какого-то запретного, неправильного счастья. Его омега ликовал, пел, требовал немедленно заявить права на альфу. Но разум… разум понимал, что это катастрофа. — Ясно, — сказал он вслух. Коротко. Сухо. Хотел спросить, как отреагировали родители, но передумал. Юнги смотрел на него, ожидая чего-то большего. Но Чимин просто лёг на кровать — привычно, как делал это уже несколько дней, — обнял своего-не-своего альфу и уткнулся носом в его грудь. Кофейный феромон с каждым днём становился всё сильнее. Всё приятнее. Он заполнял палату, заполнял лёгкие, заполнял всё нутро Чимина, и бороться с этим было невозможно. «Я решу эту проблему позже», — подумал он. — «Когда он выздоровеет. Когда у меня будут силы. Когда…» Мысли оборвались. Юнги обнял его — крепко, почти отчаянно, — и Чимин почувствовал, как напряжение понемногу отпускает. — С днём рождения, — вдруг сказал альфа. — Что? — Чимин поднял голову. — Сегодня тринадцатое октября, — Юнги улыбнулся — слабо, болезненно, но искренне. — Тебе двадцать. Чимин выдохнул. Он забыл. За этой неделей ада, за больницами и капельницами, за ежедневными визитами и ночными кошмарами он забыл, что сегодня его день рождения. — Спасибо, — сказал он. — Я хотел сделать подарок, — продолжил Юнги. — Но не успел. — Ты — мой подарок, — вырвалось у Чимина прежде, чем он успел подумать. Они замолчали. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, неловкие, совершенно неподходящие для больничной палаты. — Дурак, — прошептал Чимин, утыкаясь обратно в грудь альфы, словно тот виноват в обуреваемых чувствах Чимина. Юнги промолчал, улыбнувшись. Чимин закрыл глаза. Кофе пахло так вкусно, что кружилась голова. Сердце Юнги билось ровно и сильно — живое, настоящее, вопреки всему. «Потом», — подумал Чимин. — «Всё потом». А сейчас — сейчас он просто был здесь. С ним.

***

Чимин решил прогуляться по этажам больницы, когда родители Юнги в очередной раз пришли навестить сына. Чтобы не слышать приглушённые голоса за дверью палаты. Поэтому обыденно пошёл — куда глаза глядят. Он забрёл в корпус, в котором не был до этого. Коридоры здесь были уже, свет — тусклее, и пахло здесь не лекарствами, а чем-то затхлым, давним, почти забытым. Чимин шёл медленно, разглядывая таблички на дверях, пока не заметил одну — приоткрытую. Он заглянул внутрь из чистого любопытства. На кровати лежал омега. Болезненной худобы, с запавшими щеками и тусклыми глазами, в которых ещё угадывались отголоски былой красоты. Он был прикован наручниками к кровати — металл тускло блестел в полумраке, — хотя выглядел так, что едва ли мог поднять ложку без посторонней помощи. Увидев Чимина, омега прищурился. Недружелюбно, с каким-то хищным прищуром, который не вязался с его иссохшим телом. — Будешь пичкать меня этой дрянью? — спросил он хрипло, сжимая свободную руку в кулак. — Нет… — Чимин попятился. — Простите, я случайно зашёл… Я сейчас уйду… Он хотел развернуться и поскорее сбежать, но незнакомец вдруг расслабился, перестав видеть в нём врага. Похлопал по кровати. — Присаживайся, — омега улыбнулся — и Чимин увидел гнилые зубы. — Дай поближе тебя рассмотрю. Чимин подошёл на негнущихся ногах. Мысль о том, что нужно было всё-таки уйти, сверлила затылок, но тело не слушалось. — За что вас?.. — он кивнул на наручники, не решаясь договорить. — Ах, это? — омега дёрнул рукой, и металл звякнул. — Не поделил пудинг с соседом по палате. Он сказал это так, будто речь шла действительно о каком-то пустяке, и Чимин не понял, шутит тот или говорит серьёзно. — Ты волонтёр с этой школы святош? — спросил омега. — Нет, господин. Я студент. — Чимин помолчал, потом добавил: — Ну, в смысле, в этой больнице лежит мой… знакомый. Поэтому я здесь. И мне уж точно не место среди святош. Почему-то он добавил это — последние слова вырвались сами собой. — Слава богу, — омега облегчённо выдохнул с хрипотцой. — Эти благодетели сраные только с виду такие приличные. А на деле — те еще уроды. Чимин ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел на этого странного, страшного, но почему-то притягательного человека. — И где такой молодой парень успел нагрешить? — спросил омега, и в его голосе мелькнуло что-то почти отеческое. Чимин опустил голову. Делиться подобным не хотелось. Чужие тайны, чужая боль, чужие ошибки — кто он такой, чтобы выворачивать душу перед незнакомцем? — Не берите в голову, — сказал он. — Пустяки. — Альфа? — со знанием дела спросил незнакомец. — Угу, — всё же признался Чимин. — Неужели он настолько глуп, что не ценит, какой хорошенький омега полюбил его? — омега усмехнулся. — В моё время за тебя бы альфы дрались насмерть. Чимин не знал, как реагировать на сомнительный комплимент. Сказал первое, что пришло в голову: — Ценит. Только… там сложно, в общем. — Ну так не усложняй, — омега пожал плечами. — Знаешь, я всю жизнь себе создавал преграды. Что люди подумают — и прочую хрень. И не было у меня человека, который бы сказал: какая нахрен разница, кто что скажет. Люди вечно болтают, всё заткнуться не могут. Чимин слушал, затаив дыхание. — Любовь у меня была, — продолжал омега, и в его глазах зажёгся какой-то давний, почти забытый свет. — Знаешь, как в сказках. С первого взгляда. Да только родители его были не в восторге от безродного омеги, который к тому же старше. Он говорил, что откажется от всего, а я всё думал о чувствах его конченых родителей, которым было плевать на наши. Наплевал на свои. И конечно же думал, что люди скажут… до сих пор не понимаю, какая мне была разница с их разговоров. Он замолчал, и тишина стала тяжёлой. — А надо было послать их всех, — сказал незнакомец тихо. — Хватать своего альфу да и жить долго и счастливо. Может, и его сберёг бы. Чимин почувствовал, как холодок пробежал по спине. — Тот альфа… умер? — спросил он, хотя понимал, что вряд ли у этой истории счастливый конец. Омега поморщился — говорить об этом было, видимо, больно даже спустя столько лет. — Его хотели женить. Он пришёл ко мне, а я в позу встал, — он хмыкнул — горько, с надрывом. — Прогнал его. А он после меня ушёл и с моста спрыгнул. Чимин смотрел на него, и перед глазами вдруг встало лицо Юнги. Почему-то сразу представил их — себя и Юнги, — и стало дурно. — Так что, — омега посмотрел на него в упор, — если твой альфа действительно тебя любит, а ты его, то наплюй на все сложности. Жизнь и без того дерьмовая. Не порти её какими-то условностями. Чимин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Спасибо, — наконец выдавил он. — Да пожалуйста. — Омега улыбнулся, обнажая гнилые зубы. — Может, я испортил свою жизнь, чтобы ты не испоганил свою, мальчик? Незнакомец вдруг резко побледнел, его затрясло. Глаза забегали, дыхание перехватило. — Тебе пора, — сказал он сквозь зубы. — Не стоит тебе смотреть на ломку. Чимин смотрел на эту ужасающую картину — лицо незнакомца исказила гримаса боли, такой силы, что Чимину захотелось закричать. — Как вам помочь? — спросил он, чувствуя, как паника поднимается изнутри. Взрослый омега оскалился в ободрительной улыбке, но это и близко не было похоже на улыбку. Зубы стучали, словно от холода. — Если у тебя в кармашке завалялся дезоморфин, — прохрипел он, — это бы здорово помогло. Чимин не уловил сарказма. Он даже не знал слова, которое назвал омега. А у незнакомца вдруг пошла пена изо рта. Тело забилось в конвульсиях — так, будто его специально трясли. Глаза неестественно закатились. — Я позову врача! — Чимин выбежал в коридор. — Помогите! Кто-нибудь, помогите! Он кричал, ноги несли его вперёд, слёзы ужаса застилали глаза. Он не помнил, кого встретил и через сколько. Бежал за кем-то в белом халате, откуда-то взялся полицейский. Когда Чимин добежал до палаты, то увидел санитара — он держал в руках патологоанатомический мешок. Чимин судорожно всхлипнул, не моргая глядя на спокойно лежащего омегу, которому больше не было больно. Полицейский резво подошёл к нему — не грубо, но настойчиво вывел в коридор. — Он умер? — спросил Чимин, хотя ответ знал. Полицейский не ответил. Только положил руку на плечо. — Я где-то видел кулер с водой, — сказал он. — Пойдёмте, я провожу. Он отпоил Чимина водой и усадил на диванчик в коридоре. — Я должен задать вам пару вопросов, — сказал полицейский. — Вы думаете, что я его убил? — Чимин уже представил, как его заковывают в наручники, и никак не ожидал услышать циничный смешок. — Думаю, что если бы не передозировка сегодня, завтра бы он умер от цирроза, — ответил альфа. Чимин непонимающе посмотрел на него. — Господин Ян являлся заключённым тюрьмы округа Кёнгидо, — пояснил полицейский. — Был отправлен сюда на лечение обострившегося цирроза печени. Врачи сказали, что ему осталось не больше недели, и она уже истекла почти. Он то отключался, то приходил в себя. Конвоиры перестали его приковывать. Но сегодня он выкрал у медсестры наркотическое обезболивающее… Офицера наказали, конечно. Яну сделали промывание желудка и пристегнули, чтобы не глупил. Да только, похоже, он успел припрятать достаточно — хотя всю палату обыскали. Дождался, когда офицер выйдет, и уже тогда… Он не договорил. — Как вы оказались там? — спросил полицейский. — Господин… — Пак Чимин, — представился Чимин. — Просто Чимин. Я гулял. Здесь лежит… — он набрал воздуха в грудь, думая о том, что нужно перестать бояться осуждения, да и полицейскому врать не стоит. — Альфа… мой альфа. Когда к нему приходят родители, я обычно выхожу погулять — у нас с ними не самые тёплые отношения. И случайно забрёл на тот этаж. Там никого не было, и открыта была единственная дверь. Я просто так заглянул. Там был господин, пристёгнутый наручниками. Он вначале подумал, что я волонтёр, а потом пригласил в палату. Рассказал про свою несчастную любовь. А потом его… как при простуде, когда морозит. И затем затрясло, пошла пена изо рта, я побежал искать помощь. — То есть, на этаже совсем никого не было? — уточнил полицейский. — Только мы, — кивнул Чимин. Полицейский тяжело вздохнул, думая о тупом конвоире, который просто свалил обедать и из-за этого хрупкий юный омега увидел за раз и передозировку наркомана, и смерть. — Сильно испугался? — спросил он. Чимин с осуждением посмотрел на него. — Вы говорите так, словно я застрял в лифте, а не только что на моих глазах умер человек! — выпалил он. — И вообще, как такое может быть? Он мне говорил, что мне пора, что у него начинается ломка и не стоит на это смотреть, а вы говорите, что у него передозировка! Это же… это же разные вещи! И говорил он… да, как заболевший человек, но не как под наркотиками! А потом… ему же больно было! Чимин не выдержал. Новая истерика накрыла его с головой. Полицейский положил руки ему на плечи. — Чимин, послушайте… — Да не хочу я вас слушать! — Чимин скинул его руки и обнял себя сам. — Я могу вам сейчас, конечно, прочитать лекцию на тему действия опиатов на организм человека, — полицейский говорил спокойно, но твёрдо. — Но всё, что вам нужно уяснить сейчас, — что господин Ян не понаслышке знал, что такое ломка. И что он не жилец. А ещё он испытывал нестерпимую боль — его печень разрушалась с каждым днём всё больше. И мы уже никогда не узнаем, была ли это передозировка на фоне того, что он был наркозависимым, который увидел в неопытной медсестре способ получить желаемое, или же он знал, что делает, и напоследок решил поболтать с незнакомым случайным омегой, который, судя по всему, оказался к нему добр. Чимин поджал губы. Слёзы высохли, оставив только пустоту. — Можно я пойду к своему альфе? — спросил он. — Конечно, — полицейский встал. — Я провожу вас. Мне нужно будет взять ваши данные. На случай, если понадобятся ваши показания. Чимин кивнул, думая только о том, что хочет почувствовать аромат Юнги. Его объятия. Его тепло.

***

Полицейский проводил Чимина до палаты Юнги и придержал дверь, пропуская омегу вперёд. Чимин вошёл — и замер. Родители Юнги были ещё здесь. Папа сидел на стуле у окна, сложив руки на груди. Господин Мин стоял рядом, опираясь на спинку кровати. Увидев Чимина, папа Юнги поджал губы и не сдержался: — Что и следовало доказать! И часа не прошло, а он уже нарушил закон! Только и делает, что портит воздух и нервы моему сыну. — Замолчи, — голос Юнги был тихим, но в нём звенела такая сталь, что взрослый омега опешил. Альфа подскочил с кровати — резко, несмотря на слабость, — и в два шага оказался рядом с Чимином. Крепко обнял, прижимая к себе, вжимая в грудь, будто хотел спрятать от всего мира. Обхватил ладонями его затылок, запустил пальцы в волосы, закрывая собой от чужих взглядов. — Всё хорошо, — прошептал он в макушку омеги. — Я здесь. Я с тобой. Чимин вцепился в него мёртвой хваткой. Трясся, втягивая воздух, пытаясь вдохнуть как можно больше феромонов Юнги — кофе, который сейчас отдавал горечью. Потому что пломбир внутри Чимина горчил так, как не горчил никогда. Даже в самые чёрные дни этой недели. Полицейский стоял в дверях, переводя взгляд с Чимина на папу Юнги, словно решая, к кому из омег обратиться. Юнги смотрел на него поверх головы своего омеги — твёрдо, с вызовом. Словно говорил: «Только попробуй. Это мой омега». Господин Мин прочистил горло. — Офицер, — спросил он, — а что, собственно, происходит? — Прошу прощения, господин, — полицейский слегка склонил голову. — Я уже ухожу. Он перевёл взгляд на Чимина. Омега всё ещё не отпускал Юнги, вцепившись в него так, будто боялся, что тот исчезнет. — Чимин, — позвал офицер. Чимин повернул голову — медленно, словно через силу. — Вам нужно отдохнуть, — сказал полицейский. — Берегите себя. И хорошо питайтесь. Потом он посмотрел на Юнги — впервые за всё время, будто до этого вовсе не замечал альфу. — Заботьтесь о своём омеге, — сказал он и, кивнув на прощание, вышел. Господин Мин взял под руку своего мужа — настойчиво, не позволяя возразить, — попрощался с Чимином и Юнги и вышел следом. Дверь закрылась. Юнги хотел что-то спросить — Чимин чувствовал, как он набирает воздух в грудь, — но омега опередил его: — Если у нас не выйдет… — голос его сорвался, он зажмурился, проглатывая ком в горле. — Обещай, что не прыгнешь с моста. Юнги чуть отстранился, заглядывая в лицо. Глаза его были полны тревоги. — Чимини, что ты такое… — ОБЕЩАЙ! — выкрикнул Чимин, и в этом крике было столько боли, что Юнги прижал его обратно, не давая смотреть. — Хорошо, хорошо, — забормотал он, гладя его по спине, по волосам, целуя в макушку. — Обещаю. Что бы ни случилось, я не прыгну. Ни с какого моста. Никуда. Чимин всхлипнул, утыкаясь носом в больничную рубашку, и наконец выдохнул. Не свободно — но хоть как-то. Юнги развернул его, обнял за плечи и повёл к кровати. Они улеглись в обнимку — как делали уже много ночей подряд, — и Чимин чувствовал, как постепенно отпускает напряжение. — Мне надо тебе кое-что рассказать, — прошептал он в грудь альфы. — Ты можешь рассказать мне всё, что захочешь, — ответил Юнги. Чимин молчал. В голове разразился спор — стоит ли вываливать все на юного альфу, который еще не совсем здоров или снять броню и открыть душу? Чимин рассказал всё. Про то, как бродил по этажам, как зашёл в открытую палату, как встретил того омегу — прикованного наручниками к кровати, больного, изнеможенного. — Он говорил, что всю жизнь создавал себе преграды, — голос Чимина дрожал. — Что люди подумают, что скажут… Боялся, а надо было просто быть с тем, кого любишь. Он прогнал своего альфу, а тот потом… с моста прыгнул. Понимаешь? Юнги молчал, только крепче обнимая. — А сегодня он умер, — выдохнул Чимин. — У меня на глазах. Сначала просто трясло, потом пена изо рта, а потом… потом я побежал за помощью, а когда вернулся — было слишком поздно. Мне сказали, что все было предрешено и давно. Но… мне так страшно, Юнги. Он повернулся к Юнги. Глаза его были мокрыми. — Я не хочу, чтобы мы так закончили, — сказал он. — Не хочу жалеть, что не попробовал. Не хочу бояться того, что скажут другие. Юнги смотрел на него долгим, серьёзным взглядом. — Малыш, если ты скажешь «но», я не выдержу. Мы ведь вместе? — спросил Юнги взволнованно. Чимин не ответил сразу. Думал о том, что в этой больнице умер человек, который мог бы быть счастлив, если бы не побоялся. — Вместе, — сказал он наконец. Юнги облегчённо выдохнул — Чимин почувствовал, как напряжение уходит из его плеч. — Только, — Чимин поднял голову и посмотрел ему в глаза, — секс только после твоего совершеннолетия. Я не шучу. Юнги рассмеялся — громко, счастливо, запрокинув голову. Обнял Чимина крепко-крепко, наваливая на себя. — Да хоть после свадьбы! — выдохнул он. — Ты за монаха меня держишь? — Чимин прищурился, но все же слабо улыбнулся. Юнги посмотрел на него хитро, с тем самым огоньком в глазах, от которого у Чимина всегда сладко ныло под ложечкой. — Ну да, — протянул он. — Это ещё почти три месяца. Чимин вдруг вспомнил. Их шутку про свадьбу в первый день лета. Когда они лежали в постели, переплетённые, и говорили о будущем, которое казалось таким далёким и таким невозможным. А теперь — возможным. Он склонился над Юнги и поцеловал. Не потому, что хотел что-то доказать. Не потому, что боялся. А просто потому, что Юнги был милым. И чуточку потому что он делал Чимина очень, очень счастливым. Даже когда вокруг сплошная тьма.