Точка кипения

Чимин кое-как отлепил голову от подушки. Всю ночь он не мог сомкнуть глаз — лежал на спине, уставившись в потолок, и слушал, как за окном шуршат шинами редкие машины. Спальня казалась чужой, хотя он прожил здесь уже несколько лет. Чимин то закрывал глаза, пытаясь провалиться в сон, то смотрел в телефон — надеялся, что вдруг придёт сообщение, которого боялся. Ничего не приходило. Ближе к утру он всё же забылся тяжёлым, липким сном, полным обрывков бессвязных картинок, и проснулся разбитым, будто не отдыхал вовсе.

***

Чонгук проснулся первым. Солнце ещё не взошло — за окном только начинало сереть, и в комнате царил полумрак, мягкий, почти осязаемый. Тэхён спал на животе, раскинувшись, одна рука всё ещё лежала на талии Чонгука, будто даже во сне боялся отпустить. Простыни сбились, обнажая широкую спину альфы, тёмные волосы разметались по подушке, и в этом небрежном беспорядке было что-то такое интимное, такое своё, что у Чонгука сжалось сердце. Он осторожно приподнялся на локте, стараясь не разбудить Тэхёна, и замер, рассматривая. Метка. Она алела на шее Тэхёна — чуть выше ключицы, там, где бился пульс, где кожа была самой тонкой. Вчерашняя ранка уже затянулась, превратившись в ровный, чуть припухший след, который будет с ними всегда. Чонгук провёл пальцем по краю метки — осторожно, почти благоговейно, — и почувствовал, как внутри разливается тепло. Его метка. На его альфе. Он наклонился, вдохнул поглубже. Запах Тэхёна — таёжный чай, что-то тёплое и родное — смешался с его собственной карамелью, создавая что-то новое, чего раньше не существовало. Их феромоны сплелись воедино, и теперь невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Чонгук не удержался. Он провёл носом по метке, вдыхая этот новый запах, чувствуя, как голова идёт кругом. А потом — медленно, почти невесомо — провёл языком по свежему следу. Тэхён вздрогнул. — Гуки… — голос альфы был хриплым, сонным, низким, от которого у Чонгука подкосились колени. — Ты чего не спишь? — Любуюсь, — Чонгук шепнул в его шею. Тэхён перевернулся на спину, потянул омегу на себя, устраивая голову Чонгука у себя на груди. Пальцы сами собой запутались в волосах, гладили, перебирали, успокаивали. — Как себя чувствуешь? — спросил Тэхён, и в голосе его прозвучало что-то почти робкое. — Хорошо, — ответил Чонгук, устраиваясь поудобнее. — Очень хорошо. — Не жалеешь? — Тэхён говорил тихо, не глядя на него — в потолок, ведь вчера все началось с ссоры и как-то неожиданно закончилось парными метками. — Ни о чём не жалеешь? Чонгук поднял голову, посмотрел на него. В глазах альфы плескалась такая уязвимость, такая потребность в ответе, что у омеги защемило сердце. — Жалею, — серьёзно сказал он. Тэхён замер. Чонгук хитро улыбнулся — лукаво, по-кошачьи, — и провёл пальцем по губам альфы. — О том, что мы не пометили друг друга гораздо раньше. Тэхён выдохнул — с облегчением, с усмешкой, с чем-то ещё, что было похоже на сдерживаемое рычание. — Гуки, ты меня в могилу сведешь своими паузами, — сказал он. — Никаких могил, альфа, — Чонгук поцеловал его в уголок губ, — только долгая и счастливая жизнь. — Я знаю, — Тэхён притянул его ближе, уткнулся носом в макушку. — Просто я переживал… — Потому что ты дурак, — перебил Чонгук, и в голосе его не было обиды — только нежность, — мой самый любимый дурак. — Чонгук наклонился, прижался щекой к плечу альфы, вдохнул поглубже. — Ты пахнешь изумительно. Я хочу вдыхать тебя всегда. Тэхён замер. А потом перевернулся, навис сверху, опираясь на локти, и посмотрел на Чонгука таким взглядом, что у того перехватило дыхание. В его глазах горело что-то первобытное — благодарность, желание, обещание. — Ты — самый опасный человек в моей жизни, — прошептал он. — Почему? — Потому что ради тебя я готов на всё, — Тэхён наклонился и поцеловал его шею — туда, где пульсировала метка. — Даже если это меня погубит. Чонгук выгнулся, чувствуя, как влажный язык альфы скользит по свежему следу. Тэхён вылизывал метку медленно, со вкусом, втягивая кожу одними губами, заставляя Чонгука дрожать и хватать ртом воздух. — Тэ… — простонал омега. — Мой, — Тэхён говорил между поцелуями, — мой навсегда. Руки альфы скользили по телу Чонгука — по груди, по животу, по бёдрам. Он сжимал ягодицы, раздвигал, гладил, и Чонгук чувствовал, как смазка выступает сама собой, как тело становится влажным и податливым. — Ты уже течёшь, — прошептал Тэхён, и в его голосе звенело торжество. — Только для тебя, — выдохнул Чонгук, вцепившись в его плечи. — Для меня, — Тэхён рыкнул — низко, гортанно, требовательно целуя своего омегу. Чонгук простонал от наслаждения, от того, как внутри всё сжалось в тугой узел. — Хочу тебя, — прошептал он. — Сейчас. Прямо сейчас. — Желание моего омеги для меня закон, — ответил Тэхён, терпеливо подготавливая Гука. Чонгук выгнулся, чувствуя, как альфа заполняет его, как внутри становится горячо и тесно. Тэхён двигался медленно, но настойчиво, и каждое движение отзывалось в пояснице, заставляло стонать и сжиматься вокруг него. — Скажи, что ты мой, — простонал Тэхён. — Я твой, — ответил Чонгук, теряя связь с реальностью. — Всегда был твой. Всегда буду. Они сцепились, как два зверя, в этом утреннем полумраке, и мир за окном перестал существовать.

***

В университете Чимин не видел Юнги. То ли альфа решил не подходить, то ли его самого не было — Чимин не знал, не хотел знать, но глаза всё равно скользили по коридорам в поисках знакомого силуэта. Пусто. И от этого становилось и легче, и невыносимее одновременно. Он понимал умом, что это к лучшему — каждая секунда, проведённая рядом с Юнги, только растравливала рану. Но дурацкому сердцу не объяснишь доводы рассудка. Оно требовало, ныло, выло где-то в груди, и Чимин не мог его унять. Он не хотел есть — кусок в горло не лез. На парах не записывал лекции, уставившись в конспект, где не появилось ни одной новой строчки. Преподаватели не спрашивали — может, заметили его состояние, может, ему просто повезло, что никому из них в голову не пришло спросить отличника. Ведь сейчас он был не способен сформулировать ни одной связной мысли, не то что ответить на вопрос по теме. В конце учебного дня, когда Чимин уже собираясь уйти после пар, к нему в коридоре подошёл Хосок. — Привет, — альфа улыбнулся — тепло, по-дружески, так, что у Чимина чуть отпустило внутри. — Есть планы на выходные? — Хочу взять две полные смены и сдохнуть на работе, — вроде пошутил, а вроде и честно ответил Чимин. Хосок усмехнулся. — Звучит заманчиво, но я предлагаю кое-что другое. Давай в субботу вчетвером махнём в парк развлечений? Я, ты, Гук и Тэ. Чимин покачал головой, не глядя на него. — Не уверен, что получится. Мне работать нужно. — Чтобы умереть, я помню — Хосок облокотился на стену, голос утратил шутливые ноты. — Тебе надо развлечься, Чимин. Покричать на американских горках. Выпустить пар. — Я не в том состоянии, чтобы кричать, — Чимин сжал лямку рюкзака. — В том, в каком ты сейчас, — самое время, — мягко сказал Хосок. — Не сидеть же тебе вечно на работе. Ты умный парень, Чимин. Ты сам знаешь, что на самом деле так не легче. — Вообще-то, наоборот, — усмехнулся Чимин, но затем тяжело вздохнул. — Я правда в порядке, но спасибо, что… — А я правда тот, кому не плевать, что с тобой происходит, — перебил Хосок. — И не надо сейчас говорить, что мы едва знакомы. Ты — лучший друг моего брата. А лучший друг моего брата — мой друг. Хочешь ты этого или нет, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было давления, только тёплая, братская настойчивость. — Так что привыкай. Чоны с корейского переводятся как друзья, которые не оставят тухнуть все выходные на работе. Чимин поднял на него глаза. Усталые, красноватые, но в них впервые за этот долгий день мелькнуло что-то тёплое. — Чоны всегда такие упрямые или это только ты? — спросил он. — Когда дело касается парка развлечений, мы беспощадны, — Хосок пожал плечами. — Так что? Едем? Чимин помолчал. Возможно, чем раньше он позволит себе выдохнуть, тем быстрее сможет вдохнуть полной грудью. — Ладно, — сказал он. — Едем. Он улыбнулся — слабо, уголками губ, — и внезапно потянулся к Хосоку, обнимая. Альфа замер на секунду, но тут же ответил — осторожно, бережно, будто боялся сломать. — Спасибо, — прошептал Чимин ему в плечо. — Что продвигаешь аттракционы и все такое. — Чон прекрасно читал между строк. — Всё будет хорошо, — Хосок погладил его по спине. — Ты сильный. Ты справишься. — Я знаю, — Чимин отстранился, небрежно усмехнувшись. Но чего Чимин не знал, так это то, что за всей этой сценой издалека наблюдал Юнги. Он стоял в конце коридора, прислонившись плечом к стене, и смотрел, как Чимин обнимает другого альфу. Как тот гладит его по спине. Как его омега улыбается — пусть едва заметно, но улыбается. И внутри у Юнги всё переворачивалось от ревности, от боли, от бессилия. Но он не подошёл. Что он может сказать, если Чимин это сделал за него? И, похоже, отпустил все быстрее, чем сам Юнги, которому физически было плохо, не говоря уже о душе. Он развернулся и ушёл, оставляя их вдвоём, и впервые за долгое время ему показалось, что ноги его не слушаются, а тело бросает в жар.

***

В парке развлечений Чимин старался быть веселым изо всех сил. Он смеялся, когда Чонгук тыкал пальцем в очередную дурацкую вывеску. Катался на американских горках, вцепившись в поручни, и кричал — правда, не от восторга, а чтобы заглушить то, что рвалось наружу. Ел сладкую вату, от которой тошнило, и пил лимонад, который казался пресным, будто бумага. — Ты сегодня слишком бодрый, — заметил Тэхён, когда они вышли из комнаты страха. — Просто выспался хорошо, — Чимин выдавил улыбку. По лицу Тэхёна скользнуло что-то, похожее на сомнение, но он ничего не сказал. Чонгук купил им всем одинаковые браслеты. Чимин надел — красиво, но только Пак чувствовал его инородно, сейчас казалось, что это не символ дружбы, а оковы, — символ жалости. Но Чимин выдавил из себя улыбку и сказал: — На память. — На память! — подхватил Чонгук и чмокнул его в щеку. Хосок всё время держался рядом. Он не лез с расспросами, не пытался развеселить насильно — просто был здесь, и это было почти больно. Потому что Чимин знал, что должен чувствовать благодарность, но вместо этого чувствовал только пустоту. Они катались на каруселях, фотографировались с аниматорами, пили напитки из вендинговых автоматов, и Чимин с удивлением понял, что его больше ничто не цепляет. Всё было как в кино — картинка, за которой ничего не стояло. Он смеялся. Он шутил. Он был душой компании, как вдруг заметил Чонгук. — Ты точно в порядке? — спросил Гук, когда они остались на минутку вдвоём, пока Тэхён с Хосоком покупали мороженое. — А не похоже? — Чимин выдавил улыбку. — Всё хорошо. Чонгук посмотрел на него, но спорить не стал. Только сжал его ладонь — молча, по-дружески. Для себя он решил, что будет хорошим другом, который не будет лезть в душу без спросу, однако окутает заботой этого чудесного омегу. Потом Чимин поймал себя на том, что ищет глазами выход. Не потому, что ему было плохо. Просто не осталось сил притворяться жизнерадостным. Он придумал причину, когда они уже собирались заходить в очередной аттракцион. — Чёрт, — сказал он, глядя на телефон. — Сосед написал. Кажется, я его прям сейчас топлю. — Какой потоп? — нахмурился Хосок. — Не знаю, трубу прорвало, может. Мне надо срочно ехать, — Чимин говорил быстро, почти не глядя на друзей. — Мы с тобой, — начал Чонгук. — Не надо, — перебил Чимин. — Правда. Детский сад, ничего серьёзного, я сам. Вы оставайтесь. — Уверен? — подал голос Тэхён. — Абсолютно, — Чимин улыбнулся — той самой улыбкой, которая ничего не значила. Он уже вызывал такси, пока они спорили. Попрощался быстро, чмокнул Чонгука в щёку, кивнул Хосоку, махнул Тэхёну. — Звони, если что! — крикнул Хосок вдогонку. — Обязательно, — ответил Чимин и почти побежал к выходу. В такси он рухнул на заднее сиденье, откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Водитель что-то спросил про адрес, но Чимин не слышал. Он назвал свою улицу, и машина тронулась. Слёзы пришли не сразу. Сначала просто сжалось горло, потом защипало в носу, а потом они потекли — беззвучно, неудержимо, как вода сквозь прорванную плотину. Чимин не пытался их остановить. Не вытирал. Он сидел, глядя в окно на проплывающие здания, и плакал без остатка. В груди разрывалось что-то тёплое и живое, и он не знал, умрёт ли оно в конце концов, или ему суждено носить эту дыру в себе вечно. Водитель молчал. Может, он видел таких пассажиров сотни. Может, ему было всё равно. Чимин был благодарен ему за это. Он поднялся в свою пустую квартиру и сел на пол у двери, прямо в куртке и кроссовках. Телефон выпал из рук на коврик. Чимин обхватил колени руками и уставился в одну точку. «Я справлюсь», — подумал Чимин. — «Я же сильный». Слёзы всё текли.

***

В воскресенье Чимин написал сменщику, что заболел. Это было враньё, конечно. Ничего у него не болело — просто внутри всё выгорело до такой степени, что не осталось сил даже на то, чтобы сделать кофе. Он впервые позволил себе эту слабость: не вставать, не идти на работу, не делать вид, что всё нормально. Он просто лежал в кровати, свернувшись калачиком, и смотрел в стену. Обои были скучными, бежевыми, с каким-то незаметным узором, который он раньше никогда не разглядывал. Чимин смотрел на них и думал о том, сколько раз он проходил мимо этой стены, не замечая её. Сколько раз он был счастлив — и не знал этого. Или знал, но не ценил. Он не включал телевизор. Не листал ленту. Не открывал ноутбук. Грустные фильмы не нужны, когда своя жизнь — сплошная драма. Весёлые — тем более, когда смех застревает в горле. Он просто лежал. Иногда закрывал глаза, иногда смотрел в потолок, иногда — в окно, где проплывали ленивые воскресные облака. За окном была жизнь, а здесь — только тишина и Чимин, который никак не мог понять, когда успел так сильно к этому привязаться. В обед пришло сообщение от Чонгука. «Минни, давай прогуляемся? Погода хорошая. Я заеду через час» Чимин прочитал и отложил телефон. Не ответил. Он смотрел на экран, пока тот не погас сам, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, почти удушающее. Через десять минут — звонок. — Гуки, — Чимин взял трубку, стараясь, чтобы голос звучал бодро, но получилось глухо, почти шёпотом. — Слушай, у меня запара на работе, заказы горят, я перезвоню позже, хорошо? — Хорошо. Все точно в порядке? Ты уверен, что с потопом ничего серьезного? Ты мог бы пожить у… — Точно, — Чимин закрыл глаза. — Не переживай. Всё нормально. — Ладно, — голос у Чонгука был задумчивый, недоверчивый, — но если что — звони. В любое время. — Обязательно, — пообещал Чимин и сбросил вызов. Телефон упал на одеяло. Комната снова наполнилась тишиной. Впервые в жизни Чимин пожалел, что есть люди, которым на него не плевать. Которые не могут оставить его в покое. Которые любят его — и заставляют держать лицо, даже когда не осталось сил на улыбку. Он не хотел, чтобы его спасали. Не хотел, чтобы его жалели. Не хотел, чтобы его вытаскивали на прогулки, поили чаем и говорили, что всё будет хорошо. Он хотел одного — чтобы его оставили одного. Чтобы он мог провалиться в эту пустоту с головой, не боясь, что кто-то заметит и придёт на помощь. Чимин перевернулся на другой бок, натянул одеяло до подбородка и снова уставился в стену. Бежевая. С незаметным узором. Совсем как его жизнь — если не вглядываться, кажется, что всё нормально.

***

Следующая неделя была просто адской для Чимина. Юнги он больше не видел. Это было правильное решение, он знал. Но от этого знания в груди не становилось легче. Зато Гук всё время крутился хвостиком, пытаясь разговорить друга, затащить куда-нибудь, отвлечь. Благо, у выпускников началась практика вне вуза — иначе Тэхён с Хосоком просто добили бы его своей заботой. В среду Чимин не выдержал. Они сидели в студенческой столовой. Чонгук трещал без умолку, расписывая планы на все выходные Чимина до конца года, — и что они поедут в Пусан к его дедушкам на Новый год, подобрал им танцевальный кружок, — ведь Чимин как-то заикнулся, что хотел бы научиться современным танцам, — и что на день рождения Чимина он устроит самую крутую вечеринку, на которую позовёт непременно всех. — А ещё я заказал тебе сюрприз, не скажу какой, — щебетал Чонгук, накручивая лапшу на палочки. — Но ты будешь в восторге, там такие эмоции, я сам хотел себе, но решил, что тебе нужнее. А, кстати, когда вернемся от дедушек… Чимин смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то липкое, чёрное, невыносимое. Он знал, что Гук хочет как лучше. Знал, что друг переживает. Но каждое слово било по нервам, как по оголённому проводу. — Гук, — тихо сказал Чимин. — А ещё я договорился с одним парнем с выпуска, он делает крутые коллажи, я подумал, что ты мог бы… — Гук! Чонгук поднял голову, удивлённый тоном. — Остановись, пожалуйста, — Чимин положил вилку. Руки дрожали. — Прямо здесь. Прямо сейчас. Остановись. — Минни, ты чего… — Я похож на немощного?! Или ты решил моим менеджером заделаться?! — голос Чимина сорвался, и он уже не мог его сдержать. Чонгук замер. В его глазах плескалась растерянность, смешанная с обидой. — Минни… — Я расстался с альфой, — Чимин встал, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, — не для того, чтобы заводить себе омегу! Или у тебя привычка иметь со всеми друзьями «близкие» отношения?! Может, когда у меня будет течка, ты еще и выебешь по-дружески?! Слова вылетали сами собой, острые, ядовитые, несправедливые. Чимин видел, как лицо Чонгука вытягивается, как в глазах появляется боль, и не мог остановиться. — Ты не должен был этого говорить, — тихо сказал Чонгук. — Да что ты?! А может тебе, разнообразия ради, стоит не лезть в мою жизнь и заниматься своей?! — выкрикнул Чимин. Он схватил рюкзак, развернулся и почти выбежал из столовой, оставляя друга одного за столом. В коридоре он выдохнул, на мгновение прислонился к стене, прижимая ладони к лицу. Глаза жгло. В груди разрывалось что-то живое, и он не знал, умрёт ли оно когда-нибудь или ему суждено носить эту боль в себе вечно. Сзади послышались шаги, и Чимин, не оборачиваясь, быстро пошёл прочь.

***

В четверг Чимин впервые прогулял учёбу. Он не мог. Просто не мог. Чувствовал, что балансирует на грани и готов бросаться на людей. На любого, кто скажет не то слово. На того, кто просто посмотрит не так. Он лежал на кровати, смотрел в бежевый потолок и думал о том, что наговорил Гуку. Вспоминал его лицо — растерянное, обиженное, и внутри всё сжималось от стыда. Чонгук не заслужил такого. Он просто хотел помочь, как умел. Он всегда был таким — слишком открытым, слишком добрым, слишком заботливым. Но это не делало его плохим. Это делало его мишенью для плохих. Чимин хотел убить себя за эти слова. За эту вспышку. За то, что не смог сдержаться. Но извиниться — значило признать, что он не справляется. Признать, что нужна помощь. А это было страшнее любой ссоры. Он не написал. Не позвонил. Просто лежал и ждал, когда боль утихнет сама. Днём пришло сообщение от Хосока. «Ты не знаешь, что с Гуком? Тэ говорит, он уже второй день ходит сам не свой. Ничего не рассказывает» Чимин прочитал, закрыл глаза и почувствовал себя огромной свиньёй. Злость на себя — нет, уже не злость, а настоящая, глубокая ненависть — заполнила всё нутро. Он не ответил. Не мог. Что он скажет? «Да это я его так»? Чимин заслуживал всего, что получал. А после того, как он обошелся с Гуком… Он искренне считал, что жизнь его имеет по заслугам.

***

В пятницу Чимин отсидел занятия. Стиснул зубы, ни с кем не разговаривал, ни на кого не смотрел. Но даже так умудрился поцапаться с каким-то омегой, который случайно задел его плечом. После обеда он пошёл на работу. Кофейня встретила привычным запахом кофе. Чимин переоделся, завязал фартук и надеялся, что сегодня ему удастся просто работать — не думать, не чувствовать, не вспоминать. Даже когда от запаха кофе начинается тремор рук. В шестом часу, когда посетителей уже не было, в кофейню зашёл папа Юнги. Чимин узнал его сразу, хотя видел всего один раз. Тот же безупречный вид, тот же холодный прищур, тот же запах — шикарный, с нотками чего-то терпкого цитрусового… с алкогольным омбре. — Добрый вечер, — голос папы Юнги был ровным, почти приветливым, но в этой приветливости сквозило что-то омерзительное. — Здравствуйте, — Чимин выпрямился, чувствуя, как внутри закипает злость. — Чем могу помочь? Папа Юнги положил на стойку конверт — увесистый, белый, без подписи. — У Юнги болезненный гон, — сказал он без лишних предисловий. — Таблетки не помогают. Я думаю, вы понимаете, о чём я. Чимин похолодел. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. — Не понимаю, — выдавил он. — И вообще, какое это имеет отношение ко мне? — Самое прямое, — папа Юнги усмехнулся. — До встречи с вами у моего сына ничего подобного не было. Так что, Чимин, считайте, это ваша вина. И ваша ответственность. Чимин смотрел на этого высокомерного человека, который стоял перед ним и предлагал ему — студенту, омеге, человеку — стать живой игрушкой для своего сына за деньги. Словно унижений было недостаточно. Внутри что-то щёлкнуло. Пак взял графин с водой — холодный, тяжёлый, — и выплеснул содержимое прямо в надменное лицо взрослого омеги. Папа Юнги отшатнулся, закашлялся, вытирая лицо дрожащими руками. — Вы!.. — Я! — Чимин шагнул к нему, сжимая пустой графин, словно готовый, в случае чего, пустить в ход и его. — Слушайте сюда. Ещё раз переступите порог моей кофейни — я вам рожу начищу так, что родной папа не узнает! — Не посмеете, — прошипел папа, пятясь к выходу, но в его глазах уже читался страх. — А вы спровоцируйте меня — и увидите, — Чимин двинулся на него, и папа Юнги попятился быстрее. Дверь распахнулась. — И вообще, — крикнул Чимин уже в спину, когда папа Юнги почти выбежал, — не одобрили омегу — сосите сыну сами! Дверь хлопнула. Чимин стоял посреди зала, тяжело дыша. Вода растеклась по линолеуму. Он поставил графин, взял тряпку и начал вытирать — зло, быстро, не глядя по сторонам. Не прошло и минуты, как дверь снова открылась. Чимин, даже не поднимая головы, запустил мокрой тряпкой в сторону входа. — Я сказал, вон! — заорал он, воинственно поднимаясь. Тряпка прилетела прямо в район паха стоявшего на пороге. И только тогда Чимин понял, что это не папа Юнги. Чонгук стоял на пороге, растерянно глядя на него. Затем перевёл взгляд на тряпку, сползающую по его штанам, и мягко отодвинул её ногой. — Я настолько тебе противен, — спросил он тихо, — что ты меня даже тряпкой? — Гуки… — Чимин почувствовал, как краска заливает лицо. — Чёрт возьми, нужно застирать штаны! Он подбежал к Чонгуку, осматривая свои труды. — Вот же старая шельма! — выдохнул он, поднимая голову и глядя в глаза друга. И растерялся полностью. Чонгук стоял перед ним — такой беззащитный, абсолютно невиновный в том, что оказался слишком добр к тому, кто этого не заслуживает. Чимин смотрел на него и чувствовал, как внутри всё обрывается. — Прости меня, — сказал он, и голос его дрогнул. — За всё. Ты не заслужил такого отношения. А я не заслуживаю такого друга, как ты. — Отвернув лицо, Чимин хотел ретироваться в подсобку за влажными салфетками, получить пару секунд форы, чтобы не разреветься от отчаяния. Ему хотелось умолять Чонгука о прощении, но Пак понимал, что попросту его не достоин. — Я… я сейчас приведу твои штаны в порядок, подо… Гук схватил его за рукав толстовки. У Чонгука слёзы навернулись на глаза. Он моргнул, пытаясь их сдержать, но одна всё же скатилась по щеке. — А мне не нужен другой, ясно?! — выпалил он. — Ты… ты… я хочу заботиться о тебе и буду. Даже если ты весь такой сильный и независимый, я всё равно буду рядом. Даже если это тебе не нужно. И даже если ты будешь говорить мне… всякое… — Всхлипнул он. Чимин прикрыл глаза, тяжело вздохнув. — Где ты силу увидел? — спросил он. — Я обидел лучшего друга, потому что знал чем бить. Так делают только конченные люди, Гуки. Чонгук хотел возразить, открыл рот, но Чимин не дал ему сказать. — А правда в том, что я не справляюсь, — продолжил он, и голос его срывался, слова вылетали комьями, давили горло. — Настолько, что не понимаю, что мне делать дальше и как жить вообще. Мы даже трёх недель с ним не были вместе, а прошло уже почти столько же, а мне всё хуже и хуже. Я не могу есть, не могу спать. Я начал прогуливать учёбу и работу, потому что во мне нет сил хоть на что-то. И вместо того, чтобы бороться, я обидел самого близкого и дорогого мне человека. Хорош себе силач. Слёзы уже текли по его щекам, но он не мог остановиться. — А папаша его конченный пришёл, деньгами в меня швырял — чтобы я провел гон с Юнги. И разница в возрасте его уже не смущает… и… и вообще… Чимина накрыла истерика. Обида, бессилие, боль — всё вырвалось наружу одновременно. Чонгук шагнул к нему и крепко обнял. Чимин вцепился в него как в спасательный круг, уткнулся лицом в плечо и зарыдал — громко, навзрыд, не стесняясь больше ни капли показать свою уязвимость. Они стояли так посреди кофейни, и время текло мимо. Когда рыдания стихли и Чимин начал отстраняться, вытирая лицо дрожащими руками, Чонгук погладил его по спине, не отпуская. — Давай я помогу всё прибрать, — сказал он. — А потом закроем кофейню и поедем к нам? Чимин всхлипнул, не поднимая головы. — А если кто-нибудь будет тебя доставать, — продолжил Чонгук, и в голосе его появились отважные нотки, — я буду на них лаять. На всех. На бесстыдного папашу Юнги, на его мужа, да вообще на всех! Он задрал голову и сымитировал лай — громко, по-дурацки, совершенно нелепо. Чимин не выдержал. Хрюкнул сквозь слёзы, потом всхлипнул и, наконец, улыбнулся — слабо, уголками губ, но улыбнулся. — Ты чудесный, Гуки, — сказал он охрипшим голосом. — Самый лучший человек в моей жизни. Чонгук снова залаял — уже тише, теплее — и улыбнулся лучшему другу. Чимин вытер лицо рукавом. — Ладно, давай, — он кивнул на разлитую воду. — Прибирать будем? Помощник. — А куда деваться? — Чонгук по-хозяйски перевернул табличку на «закрыто». — У нас инвентаризация! Чимин смотрел на него — на этого нелепого, смешного, невыносимо доброго человека, который пришёл, когда его никто не звал, и остался, когда его гнали. И впервые за долгое время он почувствовал, что, может быть, всё действительно будет хорошо. Не сразу. Не завтра. Но когда-нибудь.