Пролог “Песнь огней”

Около электростанции (локация Черный камень) Тюрьма "Черный камень" горела. Одинокая фигура мужчины сидела на мосту, под которым с ревом бежала река. Холод пробирал до костей, но виной тому был даже не мороз, просто где-то внутри разверзлась пропасть, откуда вырывалась леденящая душу стужа. Пустой взгляд был направлен на далекое зарево. В вое ветра скрывались стенания души. Мэтис ещё никогда не чувствовал себя так.. потерянно. Все его планы рухнули. Сын, которого он так стремился вытащить, погиб. Но гнев, сопровождавший его всегда, сейчас отчего-то пропал, оставив лишь пустоту. Он мог бы обвинить кого угодно в своих неудачах, пойти мстить подгоняемый лишь яростью. Он всегда так делал. Всегда, но не сейчас. Вместо злости в душе застыла отчаянная тоска. Тоска человека, что, казалось, был на вершине, но в одночасье потерял все. Была ли в том его вина? Глупый вопрос. Никакой вершины никогда не было. Вся его жизнь лишь череда ошибок, каждая из которых словно золотым кирпичом выкладывала его путь сюда. На этот гребанный остров, в эту проклятую тюрьму. В это чертово отчаяние. Он всегда считал себя сильным. Но на деле оказался слабаком. Слабаком который не смог достойно пережить все дерьмо в своей жизни. И пришел лишь к ярости, опустошающей и ничего не дающей взамен. И ведь его устраивала такая позиция. Столько лет он прожил следуя собственным жестоким принципам. Научил им сына. И где он теперь? Смерть Доннера это его вина. Эти слова несмываемой кровью отпечатаны в сознании. До самой смерти он будет носить в себе этот груз. До самой смерти.. Мэтис запрокинул голову. Небо было исчерчено яркими огнями. Они словно танцевали по небу. Танцевали и пели. Мужчина почти слышал это тихое пение. В треске электричества из оборванных проводов, в завывании ветра, в шорохе далёких деревьев. В глубинах собственной души. Если он пойдет на это пение, ему станет легче? Как же ему подняться? Тело тяжёлое, неподъемное. Если он избавиться от него.. Револьвер в ослабевшей руке оказался почти невесомым. Ледяной металл дула коснулся виска. Глядя в горящее небо Мэтис взвел курок. Да. Это выход. Такой простой выход. Его больше ничего не держит. Он может пойти за огнями. У него больше нет цели. Его люди ушли, сын погиб, все планы пошли прахом. Его родственная душа ушла.. Родственная душа.. Маккензи. Будет ли ему больно, когда Мэтис умрет? С чего бы? Пилот терпеть его не мог. Конечно, он же чудовище. Чудовищ никто не любит. Он лишь сделает соулмейту одолжение. На одну проблему у того станет меньше. Палец лег на спусковой крючок. Мэтис прикрыл глаза. Как-то некстати под закрытыми веками встало лицо пилота. Голубые глаза смотрели прямо в душу, рот открыт в крике, но ни единого звука не было слышно. Будто его что-то заглушало, не давало пробиться. "— ..при смерти одного из участников связи душ, второй испытывает настоящую, физическую боль.. " — в голове непонятно откуда возник монотонный голос бывшего преподавателя из интерната: "— ..причины ее возникновения неизвестны до сих пор.. силу болевых ощущений сложно измерить по известным шкалам, известно лишь, что она довольно сильна.." Когда-то эти слова Мэтис запомнил на всю жизнь. И вот сейчас они снова всплыли в голове. Маккензи продолжал стоять перед внутренним взором, его лицо сделалось каким-то обеспокоенным. Это ведь неправда, он бы не стал беспокоиться о Мэтисе. Хватка на рукоятке револьвера усилилась. Вдруг небесное пение заглушил жуткий, почти нечеловеческий в своей боли и отчаянии крик. Женский крик. Мэтис распахнул глаза. Отбросив оружие он зажал уши руками. Казалось, что он наяву слышит это. Но как-то быстро он понял, что это не так. Ведь это был крик его матери. Ему было пять, когда погиб отец. Узнал он об этом ещё до того, как в их дом постучалась полиция с соболезнованиями. Не смотря на малый возраст, он во всех жутких красках запомнил тот день. Они играли с матерью, катали машинки по полу. Ждали отца с работы. Мама смеялась. Выглядела такой счастливой. Мэтис глядя на нее улыбался сам. И в один момент все рухнуло. Резко переменилось лицо матери, улыбка сошла с губ словно оплавленная воском. Гримаса жуткой боли и осознания навсегда отпечаталась в сознании ребенка. А потом женщина схватилась за сердце и свалившись на пол закричала. Этот душераздирающий крик преследовал Мэтиса всю жизнь. Сказка родственных душ вмиг обернулась кошмаром. А вместе с ней и его жизнь пошла под откос, как телега без колеса. Ничего уже не было как прежде. Не было былого счастья. Жизнь обрела темные тона. А сейчас.. Сейчас он ее чуть не оборвал. Собственноручно. Это осознание словно бы выдернуло рассудок на поверхность из под толщи воды. Больше мужчина не слышал ни крика, ни пения. Только вой морозного ветра, да далекий треск пожара. Он посмотрел на свои руки, дрожащие то ли от холода, то ли от страха. Сердце билось где-то в горле. Лишь сейчас он в полной мере понял: как же черт подери он замерз. Обхватив себя руками Мэтис кое-как поднялся. От собственной беспомощности тошнило. Но еще больше мутило от другого. Стоило только осознать, насколько близко он был к смерти, как ему стало так чертовски страшно. Он никогда не считался со страхом смерти. Легко шел на риск. Вся его жизнь состояла из него. Те, кто бояться, никогда не достигают вершин. И он не боялся. Казалось, давно разучился это делать. Но все изменилось. Его жизнь больше не принадлежала лишь ему одному. По ту сторону связи у него был человек. Как бы он не протестовал, узы обрели силу. И лишь это удержало его от шага за грань. Мэтис снова посмотрел на свои руки, искоса на револьвер, лежащий неподалеку, запрокинув голову посмотрел на ночное небо. Огней на нем больше не было. Что на него такое нашло ему было непонятно. И это пугало до дрожи. Ему давно не доводилось испытывать такой глубины отчаяние. Он считал, что похоронил эту слабость под злостью и жестокостью. Ведь как мир к нему, так и он к миру. Но видать зря он считал себя непобедимым. Могло ли вернуться то состояние? Что будет если это случится? Сумеет ли он вновь удержаться? В памяти снова всплыло лицо Маккензи. Их связь помогла ему прийти в себя. Словно бы уберегая другую душу от неминуемой боли. Мэтису никогда не было дела до других людей. Если таковые и находились, то их круг был крайне ограничен. И Маккензи, вопреки всему, занял место в этом кругу. А теперь и вовсе остался там единственным, ведь у Мэтиса больше никого не осталось. И это вдруг стало иметь значение. В памяти опять воскрес материнский крик. Может ли он себе позволить причинить соулмейту такую боль? Нет. Ни за что. Не так. Его буквально начинало трясти от этой мысли. Когда-нибудь это непременно случится, но будь Мэтис трижды проклят, если позволит себе сдаться без боя. Старый мир вокруг рушился, его старая жизнь последовала за ним. Ему могут сколько угодно не нравится эти изменения, но их уже не остановить. Он до отвратительного повязан с чертовой родственной душой. Теперь ему нужна новая цель. Ему нужен Маккензи. Их связь перевернула все внутри, вскрыла старые шрамы, ткнула носом в то, что на деле Мэтис слаб. Возможно на фоне этого он просто начал сходить с ума. Но он будет хвататься за пилота как за последнюю соломинку, лишь бы не оказаться за гранью. Лишь бы не поддаться этой слабости. Не совершить того, о чем когда-то даже помыслить не мог. Пути назад больше не было. Мэтис подошел к валяющемуся револьверу, секунда колебаний и тот снова в его руках. Убрав оружие под куртку, мужчина подошел к перилам моста. Река шумела, вспенивалась и бежала дальше. Бывший заключенный чувствовал, Маккензи жив. Теперь задача состояла в том, чтобы отыскать его. Снова. Разница лишь в том, что жизнь пилота теперь была в приоритете. Ведь испытывать боль от потери или принести ее, ему одинаково сильно не хотелось. Пусть даже на это уйдет вся ночь, но он найдет место, куда унесло беглецов. А потом.. там будет видно.