𝘚𝘦𝘷𝘦𝘯: 𝘔𝘪𝘮𝘪? 𝘌𝘴𝘮𝘦

Локус Лакримозус. Восьмой век нашей эры. Долина мертвых, скрытая под слоями времени, пыли и крови, прежде чем стать тем, что современные туристы называют Новым Орлеаном. В те времена мир был проще и беспощаднее: мужчины владели землей, а женщины были лишь частью инвентаря, чем-то средним между племенным скотом и дорогой мебелью. — Смарагда! — звонкий смех Селавинды разрезал тяжелый летний воздух. Две тени мелькали среди высокой травы. В восьмом веке детство заканчивалось раньше, чем успевали огрубеть ладони от работы. Эсмеральде едва исполнилось двенадцать, но социальный капкан уже щелкнул за ее спиной. — Мой отец рассказывал, что хочет выдать меня замуж, — Эсмеральда остановилась, тяжело дыша. Имя Смарагда, означавшее «Сияющая», казалось ей злой шуткой богов. Какое сияние может быть в жизни, которая сводится к бесконечному циклу родов и покорности? — Это ради твоего блага, — Селавинда подошла ближе, ее улыбка была мягкой, но в глазах застыла покорность поколений. — Без мужчин мы не сможем продолжить род. Что еще нужно женщине, чтобы жить хорошо? Эсмеральда молчала, глядя на горизонт. Она видела не закат, а стену. — Ну? — Селавинда хмыкнула, поправляя выбившуюся прядь. — Тебе нужна мужская рука, которая обнимет тебя ночью и скажет, какая ты прекрасная хозяйка. Разве не об этом поют в балладах? — Ты знаешь, что это ложь, — Эсмеральда резко обернулась. — В этом городе женщины словно мясо, Селавинда. Нас не ставят ни во что. Мы — разменная монета в сделках за землю и скот. — И не должны ставить, — голос подруги стал стальным, лишенным прежней веселости. — Ты женщина, Смарагда. Так привыкай. Селавинда убежала, а Эсмеральда осталась стоять в поле, чувствуя, как внутри зарождается нечто темное. Ее свадьба была безупречной декорацией к будущему кошмару. Прощальные объятия матери — последняя связь с человечностью, ведь после замужества женщина умирала для своей семьи, становясь собственностью мужа. Ее муж оказался зверем. Полнолуние в те времена принадлежало не только оборотням — это было время Лемурий. Когда чаша терпения переполнилась, женщины взбунтовались. Кровавая жатва мужей закончилась массовым самоубийством: один кинжал на всех, прижатый к горлу под холодным светом луны. Но смерть не стала концом. Они возвращались. С ярко-желтыми глазами, способными подчинить любого, и голосом, нежнее шелка, который заставлял мужчин отдавать свои жизни и богатства. Наши дни. Склад в Новом Орлеане. Марсель Жерар стоял неподвижно, его взгляд был пустым, затуманенным тем самым нежным рокотом, который лился из уст Эсмеральды. — Но ты это никому не скажешь, — она провела ладонью по его щеке, и в этом жесте не было ни капли материнской любви. — Сначала я отберу твою империю. Все, что ты строил, кирпичик за кирпичиком, станет моим. Я поглощу магию Жатвы после смерти Давины, а потом... потом я убью тебя. Очень жаль, что я не твоя мать. Она издала сухой, короткий смешок, глядя в его остекленевшие глаза. — Ну всё, забудь это. Мне предстоит навестить Никлауса. Его соблазнить сложнее, чем тебя, но даже ты, «король Квартала», не устоял перед моим тоном. Эсмеральда оставила Марселя одного, чувствуя прилив сил. Давина Клэр была ключом, а Майклсоны — лишь дверью, которую нужно было правильно смазать лестью и ложью. В особняке Майклсонов Давина была заперта в золотой клетке. Клаус, параноидально охраняющий свои интересы, отказывался выпускать её, пока магия четырех ведьм разрывала её изнутри. Эсмеральда нашла Клауса в его мастерской. Холсты, наброски, хаос красок — это место было алтарем эгоцентризма Никлауса. — Чем ты будешь мне полезна? — Клаус не обернулся, его рука уверенно вела линию на холсте. Он был напряжен, как струна, готовая лопнуть от одного прикосновения. — Например... — Эсмеральда лениво поднялась со стола, за которым сидела, и подошла к нему вплотную. — Тем, что у меня красивые глаза. И я умею видеть то, что другие упускают. Она подловила его момент слабости. Клаус повернул голову, собираясь отпустить едкое замечание, и встретился с её взглядом. В ту же секунду его зрачки расширились. Режим убийственной Лемурии включился на полную мощность. — Тише... — она приложила указательный палец к его губам, блокируя любое возражение. — Я ведь полезная союзница. Я помогу вам совершить ритуал Жатвы. Я знаю, как утихомирить стихии, которые терзают твой дом. Но... Она сделала паузу, ее голос стал еще ниже, вибрируя на частотах, которые вампирский слух воспринимал как чистый дофамин. — Я должна проверить тебя. Провести тест. — Например? — Клаус вскинул брови, но его рука уже не тянулась к кинжалу. Он перехватил её запястье, притягивая ближе. Гипноз Лемурии работал безупречно, обходя все ментальные щиты древнего гибрида. — Секс, — Эсмеральда издала короткий смешок, глядя ему прямо в душу своими желтыми искрами. Кисти и краски больше не интересовали Клауса. Мастерская погрузилась в тишину, прерываемую лишь прерывистым дыханием и звуком падающей одежды. Эсмеральда торжествовала: она уже видела, как власть Майклсонов ускользает из их рук, перетекая к ней вместе с силой Жатвы. Особняк Майклсонов превратился в позолоченный склеп, где время измерялось не ударами сердца, а маниакально точным расписанием, составленным Никлаусом. Клаус, в порыве своего специфического «заботливого» безумия, решил, что дисциплина — лучший способ удержать Катерину Петрову от очередного спринта в сторону границы штата. В восемь утра — подъем. С девяти до десяти — душ, где Кэтрин порой проводила лишние пятнадцать минут, просто чтобы позлить охрану за дверью. В одиннадцать — завтрак. Её любимая кровь с молоком теперь дополнялась яблоками, которыми Элайджа снабжал её с таким усердием, будто пытался вырастить целый сад в её комнате. Кэтрин хрустела фруктами, представляя, что это чьи-то шейные позвонки, и иронично посматривала на свой едва заметный в облегающем топе живот. Пятая неделя. Маленькие Майклсоны внутри неё вели себя тише, чем их отец, что было единственным плюсом её положения. Единственным легальным развлечением, помимо бесконечного созерцания антиквариата, было посещение Давины Клэр. Кэтрин вошла в комнату ведьмы с грацией королевы, посещающей политическую узницу. Давина лежала на кровати, бледная и измотанная. Клаус и Марсель, эти самопровозглашенные защитники, держали её под капельницами с успокоительным, опасаясь, что новая вспышка магии разнесет особняк на атомы. — Кэтрин, — Давина тяжело вздохнула, закатив глаза к потолку. Её голос был едва слышен. — Моя маленькая убийца, — Кэтрин плотно закрыла за собой дверь, и на её губах расплылась та самая хищная ухмылка, которую она оттачивала пятьсот лет. — Вижу, гостеприимство Майклсонов идет тебе «на пользу». Выглядишь как главная героиня трагедии, которой забыли выдать сценарий. — Я не хочу говорить с тобой, — Давина нахмурилась, пытаясь сфокусировать взгляд на гостье. — Уходи. — Только если тебе не дорог Марсель, можешь продолжать меня прогонять, — Кэтрин сделала паузу, наслаждаясь тем, как резко переменилось лицо ведьмы. Тишина стала густой и липкой. Пирс издала наигранный вздох и прошла вглубь комнаты, усаживаясь на край постели. — Я знаю, что у Клауса вечные интриги, а с Марселем у них теперь такая вражда, что Шекспир бы обрыдался. Но Эсмеральда... эта женщина вызывает у меня сомнения, которые не заглушить даже литрами бурбона. — И зачем ты пришла ко мне? — Давина недоверчиво прищурилась. — Слеза Персефоны, — начала Кэтрин, скучающим жестом поправляя волосы. — Редкая дрянь из семейства Лемурий. Знаешь, это такие женщины, которых можно спутать с сиренами, если бы сирены не были такими сентиментальными. Лемурии ненавидят мужчин всем своим холодным нутром. В последний раз я видела одну из них в 1911 году. Ровно сто лет назад. Мир тогда был чуть более стильным, а ведьмы — чуть менее глупыми. — Кто такие Лемурии? — Давина попыталась приподняться на локтях, борясь с действием препаратов. — Проклятие, пришедшее из восьмого века, прямиком из «Долины мертвых», — Кэтрин сделала многозначительную паузу. — Другие ведьмы думали, что истребили их, но Лемурии просто спят. Просыпаются раз в сто лет, чтобы забрать власть, сжечь богатства и убить мужчин вместе с их женами. А Слеза Персефоны... легенда гласит, что цветок вырос там, где плакала богиня подземного мира. Белые цветы с острыми шипами, которые краснеют, если рядом ошивается нечисть. Если проглотить семя этого цветка, кровь становится «горькой» для их гипноза. Внушение просто не находит зацепки в мозгу. Никакого «шепота в голове», никакого рабства. — Где их искать? — в глазах Давины вспыхнул огонек интереса. — Я заперта в этом особняке, как экспонат в музее, — Кэтрин раздраженно фыркнула. — Но чтобы пробраться к тебе, я вырубила охрану Клауса. Он ведет себя подозрительно, хотя Элайджа, в своем благородном ослеплении, занят только подготовкой к Жатве вместе с этой Деверо. — Я тоже не могу выйти, Кэтрин. Ты тут не единственная принцесса в башне, — горько заметила Давина. — В последний раз этот цветок видели в Австралии. Далековато для прогулки, не находишь? — Кэтрин пожала плечами. — Но я могу устроить Майклсонам такой «праздник», что они забудут, как их зовут. Я освобожу тебя из этой клетки, а ты достанешь цветок. Мы приведем Клауса в чувство, пока он не натворил дел под гипнозом этой «мамочки», а потом ты сбежишь. Поверь мне, Давина, обещаниям Майклсонов цена — ломаный грош. Я верила им пятьсот лет назад, и посмотри на меня теперь: сижу в золотой клетке, беременная от гибрида и не могу наладить отношения с его братом, который стал слишком правильным для этого грешного мира. — Ты предлагаешь мне магическим образом добраться до Австралии и искать там какой-то сорняк? — Давина вскинула бровь, глядя на Пирс как на сумасшедшую. — Ты ведьма, — Кэтрин чеканила каждое слово, её тон стал жестким и властным. — У тебя огромная сила, которая ищет выхода. Используй её. У тебя два варианта: либо я отвлекаю этих клыкастых нянек и приношу тебе нужное заклинание перемещения, либо ты продолжаешь гнить под капельницами и ждать, пока город сгорит в огне Жатвы. Выбирай, Давина. Я не привыкла просить дважды. Кэтрин резко встала, демонстрируя полную готовность уйти и оставить ведьму один на один с её участью. Она уже дошла до двери, когда услышала резкий звук. Давина одним рывком выдернула иглу из вены, поморщившись. Она прижала локоть ладонью, останавливая тонкую струйку крови. — Стой! — крикнула Давина. Кэтрин замерла, но не обернулась, позволяя торжествующей ухмылке расцвести на лице. — Я согласна. Я готова начать прямо сейчас. Только принеси заклинание. И не вздумай меня обмануть, Кэтрин. — С удовольствием, дорогая, — медовым голосом отозвалась Пирс. — У нас намечается грандиозный побег. Она вышла из комнаты, аккуратно прикрыв дверь. В коридоре всё еще лежали без сознания два вампира, которых она «успокоила» парой точных ударов. Кэтрин знала, что времени у неё в обрез. Нужно было найти старые гримуары Элайджи, пока тот обсуждал с Софи Деверо детали жертвоприношения. Её план был безумен, но Кэтрин Петрова всегда любила риск, особенно когда ставкой была её собственная свобода и будущее её детей. Она шла по коридору, чувствуя, как внутри неё пульсирует жизнь. Клаус мог строить какие угодно расписания, но он забыл одну простую истину: Кэтрин Пирс нельзя приручить. Её можно только временно запереть, пока она не найдет способ снести стены этой тюрьмы вместе с её фундаментом. Софи Деверо шла по разбитому асфальту с целеустремленностью смертницы, сжимая в руке церемониальный кинжал. Металл холодил кожу, напоминая о том, что скоро этот холод перекочует в чье-то горло. — Сразу после финального слова... — Софи чеканила фразы, стараясь не смотреть на идущего рядом Древнего. — Ей нужно перерезать горло. Чисто, быстро, без колебаний. Давина умрет, и тогда круг замкнется. Энергия вернется в землю, и все четверо — Моник, Кэсси, Эбигейл и сама Давина — воскреснут. Я верну свою племянницу, а вы получите свой город обратно. Почти даром, Элайджа. Она сделала паузу, чувствуя, как воздух вокруг них становится густым, словно кисель. — Но... — выдохнула ведьма. — «Но»? — Элайджа Майклсон наконец удостоил её взглядом, в котором сквозило ледяное высокомерие, смешанное с бесконечной усталостью от интриг местных оккультистов. Он поправил запонку, словно это было важнее судьбы мира. — Давина — живой радар, — продолжила Софи, нервно облизывая губы. — Она чувствует каждое заклинание в радиусе мили. Предки разгневаны, Элайджа. Они восемь месяцев сидели на голодном пайке, пока эта девчонка поглощала их силу. Чтобы они позволили завершить Жатву, нам нужен «взнос». Знак абсолютной верности. Что-то настолько древнее и мощное, что они не смогут отказаться. — Весь твой витиеватый рассказ ведет лишь к одной женщине, — Элайджа остановился, и тень от ближайшего здания легла на его лицо, делая его похожим на мраморное изваяние. — И эта женщина имела несчастье быть моей матерью. — Эстер Майклсон, — Софи отбросила намеки. — Нужно освятить её кости. Захоронить их в этой почве. Только её магия, магия Первородной ведьмы, может стать тем «прощением», которое примут предки. Без этого Жатва — просто бессмысленная резня. — Лишь я знаю, где покоятся её останки, — Элайджа сузил глаза. — Ты просишь меня предать покой матери ради ваших городских легенд. — Стадия «Огонь» уже близко, — напомнила Софи, и в её голосе прорезались истерические нотки. — Земля тряслась, ветер выл, теперь наступит жара, которая выжжет этот квартал дотла. У тебя нет выбора, Майклсон. — Это похоже на угрозу, — заметил Элайджа, и воздух вокруг него зазвенел от невысказанного предупреждения. — Это напоминание! — перебила Софи. — Мои предки слабы. Мы были бессильны восемь месяцев! Прощение стоит дорого, Элайджа. Кости твоей матери — это валюта, которую они примут. Элайджа долго молчал, глядя куда-то сквозь ведьму. Он думал о Кэтрин, о двух жизнях, которые пульсировали под её сердцем, и о том, что этот город сожрет их, если не утолить его голод. — Я делаю это лишь ради безопасности моих племянников, — отрезал он, разворачиваясь и оставляя Софи одну на пустой улице. В особняке Майклсонов тем временем царила атмосфера «тихого семейного триллера». Кэтрин Пирс, чья находчивость за пять веков превратилась в инстинкт выживания, работала быстро и грязно. Два вампира из личной гвардии Клауса теперь украшали внутренности массивного дубового шкафа. Связанные по рукам и ногам веревками, щедро пропитанными вербеной, с кляпами во рту, они напоминали неудачные рождественские подарки. — Сидите тихо, мальчики, — прошептала Кэтрин, задвигая засов. — Мамочке нужно заняться делами, пока ваш хозяин изучает анатомию Лемурий. Она бросила брезгливый взгляд в сторону спальни Клауса. Звуки, доносившиеся оттуда, не оставляли сомнений: Никлаус был полностью поглощен Эсмеральдой. Кэтрин только покачала голвой. «Пятьсот лет бегать от гибрида, чтобы в итоге он попался на удочку ведьмы из восьмого века с желтыми глазами. Позор семьи», — подумала она. Пробравшись на чердак — что стоило жизни (точнее, временной смерти) еще паре охранников, которым она со знанием дела свернула шеи, — Кэтрин начала рыться в коробках. Пыль, старые артефакты и запах вечности. Наконец, её пальцы наткнулись на тяжелый фолиант в кожаном переплете. Гримуар Эстер. — Я думала, будет сложнее, — Кэтрин хищно улыбнулась. Она знала, что Элайджа хранит такие вещи ближе к сердцу, но хаос в доме сыграл ей на руку. Вырвав нужную страницу с заклинанием перемещения, она поспешила к Давине. Дверь в комнату юной ведьмы открылась с тихим скрипом. — Как и обещала, — Кэтрин зашла, плотно прикрыв за собой дверь. Давина, бледная, с темными кругами под глазами, тут же вскочила с постели. Кэтрин протянула ей пожелтевший пергамент. — Не налажай, убийца. Иначе я лично стану твоим тюремщиком, а я, в отличие от Майклсонов, не балую яблоками и шелковыми простынями. — Да, это я уже поняла, — с привычным сарказмом отозвалась Давина, мельком глянув на Кэтрин. Её взгляд на секунду задержался на животе Пирс, который под облегающим топом уже невозможно было выдать за последствия плотного ужина. Кэтрин невольно скрестила руки на груди, пытаясь прикрыть живот. Этот жест был почти защитным, что само по себе злило её до чертиков. — Колдуй давай, — язвительно бросила она. — Пока я не передумала и не сдала тебя Клаусу в обмен на свободу. Учти, это «важное поручение» — твой единственный билет в один конец. Давина только хмыкнула, принимаясь за работу. Она расставила четыре свечи по углам комнаты и, взяв кусок мела, начертила на полу идеальный белый круг. — Белый круг — это мой якорь, — пояснила Давина, вставая в центр. Голос её дрожал, но глаза светились решимостью. — Пока мел цел, у меня есть связь с этим местом. Если сотрешь его — Клаусу придется искать меня где-нибудь в районе кенгуру. — Оно и к лучшему. Хоть от меня на время отстанет со своими графиками посещений, — проворчала Кэтрин, прислонившись к косяку. — Работай, Гарри Поттер в юбке. Давина закрыла глаза. Магия внутри неё, накопленная и злая, отозвалась на первый же звук заклинания. — Viam hanc per maria et terras, ultra fines mundi ubi sol oritur, scinde... — шепот Давины нарастал, становясь похожим на гул улья. — Virtus quattuor elementorum in me confluat! Sanguis maiorum viam aperiat ad litora australis... Transfer me illuc ubi flos lacrimosa floret. Statim! Evanesce! Воздух в комнате внезапно сгустился. Свечи вспыхнули ослепительно-белым пламенем, а затем комнату заполнил плотный, молочный туман. Кэтрин закашлялась, чувствуя, как вербена в воздухе (или это была сама магия?) обжигает горло. Она рванулась к окну, распахивая его, чтобы вдохнуть хоть немного свежего воздуха. Когда туман начал рассеиваться, Кэтрин обернулась. В центре мелового круга было пусто. Только страница из гримуара Эстер медленно оседала на пол, обугленная по краям. — Бесподобно, — проворчала Кэтрин, поправляя растрепавшиеся волосы. — Супер-скрытная ведьма отправилась за сорняками на другой конец света. А мне теперь объяснять Клаусу, почему его «ядерная кнопка» испарилась из запертой комнаты. Она посмотрела в окно на багровеющее небо Нового Орлеана. В комнате Давины Кэтрин Пирс чувствовала себя декоратором в аду. Она с истинно петровским усердием расставляла массивные напольные вазы с увядающими лилиями, пытаясь перекрыть ими идеальный меловой круг на паркете. Свечи, расставленные за керамикой, отбрасывали длинные, пляшущие тени, превращая место магического транзита в некое подобие алтаря безумного флориста. Кэтрин злилась. Её пальцы, испачканные в меловой пыли, подрагивали не от страха, а от чистой, концентрированной ярости на весь род Майклсонов. Это выглядело нелепо, подозрительно и в высшей степени дилетантски, но это было всё, что она могла сделать, чтобы Клаус, ворвавшись сюда, не сразу понял, что его «секретное оружие» сейчас находится на другом полушарии. Кэтрин вышла из комнаты, аккуратно, почти бесшумно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. В пустом коридоре эхо её шагов казалось слишком громким, разоблачающим. Спустившись на первый этаж, она сразу наткнулась на Элайджу. Он стоял у окна в гостиной, идеально выглаженный, безупречный и холодный, как надгробие на кладбище Лафайет. В его руках был стакан с чем-то янтарным, но он к нему не прикасался. Его фигура излучала ту самую «благородную скорбь», которая всегда доводила Кэтрин до белого каления. — Элайджа, — Пирс сократила дистанцию, чеканя шаг. Её голос прозвучал увереннее, чем она рассчитывала. — Нам нужно... — Не сейчас, Катерина, — бросил он, даже не обернувшись. Его голос был плоским, лишенным интонаций, словно он разговаривал с назойливым призраком. Это стало последней каплей. Кэтрин почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. С помощью вампирской скорости, которая отозвалась резкой тянущей болью внизу живота, она в мгновение ока перерезала ему путь, встав прямо перед ним. Её глаза горели тем самым опасным огнем, который когда-то заставил братьев Сальваторе потерять рассудок. — Нет, именно сейчас, — отрезала она, сокращая пространство между ними до опасного минимума. — У твоего брата хватает наглости спать с самой хитрой стервой восьмого века, пока ты здесь играешь в «Великого Мученика». Ты предпочитаешь не замечать очевидного? Марсель и Клаус под гипнозом, Элайджа. Они на поводке у существа, которое видит в них только корм. — А вот здесь уже поподробнее, — голос Ребекки, прозвучавший со стороны лестницы, разрезал напряжение, как бритва. Сестра Клауса спускалась медленно, её взгляд был острым и недоверчивым. Она выглядела так, будто была готова либо убить Кэтрин, либо обнять её за то то, что та наконец озвучила её собственные подозрения. Кэтрин издала короткий, лающий смешок. — О, неужели? Будто вы станете меня слушать, — она вызывающе вскинула подбородок, глядя Элайдже прямо в душу. — Ах да, я же Кэтрин Пирс. Я лгу так же естественно, как дышу. Зачем мне верить, когда на кону стоит ваша драгоценная семейная идиллия, верно? — Катерина, — Элайджа наконец посмотрел на неё, и его взгляд на долю секунды смягчился. Это была не нежность, а скорее усталое признание её права на гнев. — Сейчас напряжены все. Я пытаюсь защитить своих племянников, точно так же, как Никлаус пытается обезопасить своих нерожденных детей. У нас просто нет времени на бесконечные выяснения того, кто из нас лжец больше других. — Конечно, Клаус очень занят защитой, — Кэтрин буквально сочилась сарказмом, её губы искривились в ядовитой ухмылке. — Зайди к нему в спальню, Элайджа. Проверь его «бдительность». Твой дорогой брат уже второй час подряд настолько усердно изучает анатомию Лемурий, что, боюсь, к утру он забудет, как пишется фамилия Майклсон. — Кого? — Ребекка нахмурилась, останавливаясь рядом с братом. — Каких еще Лемурий? — Женщин из восьмого века, которые официально считаются вымершими, но на деле просто ждали своего часа, — Элайджа заговорил медленно, не сводя глаз с лица Кэтрин. Его ноздри слегка расширились, он принюхался, и его выражение лица мгновенно стало жестким. — Однако проблема не только в твоих ревнивых подозрениях, Катерина. Кэтрин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала этот тон. — Запах ладана и биение только двух сердец в этом крыле дома подсказывают мне, что Давина Клэр более не является гостьей нашего особняка, — Элайджа сделал шаг вперед, и его аура стала подавляющей. Кэтрин не отступила, хотя внутри всё сжалось. Она ждала этого момента. — У меня не было выбора, — начала она, вкладывая в слова всю твердость, на которую была способна. — У тебя всегда «нет выбора», — язвительно перебила Ребекка, скрещивая руки на груди. — Ты как сломанная пластинка, Кэтрин. — Верно! — Кэтрин сорвалась на резкий тон. — Потому что вы заперли меня здесь наедине с яблоками и Клаусом! С его охраной, которая, кстати, сейчас уютно спит в шкафу на чердаке, потому что посмела тронуть меня своими потными руками. И да, Элайджа, я помогла Давине уйти. Только для того, чтобы она нашла Слезу Персефоны. Это единственный способ спасти твоего брата от тех чертовых женщин-страдальниц, одна из которых сейчас находится в паре метров от моих детей! — И где сейчас Давина? — спросила Ребекка со вздохом, в котором читалось обреченное осознание того, что их план Жатвы только что вылетел в трубу. — Её маршрут начинается на «А» и заканчивается на «Я», — Кэтрин одарила их самой фальшивой и блестящей улыбкой из своего арсенала. — Разгадывайте загадку, господа Древние. У вас же впереди вечность. А я пойду поем яблок, потому что из-за вашей некомпетентности я в дичайшем стрессе. А от стресса эти два малолетних существа внутри меня начинают активно протестовать через токсикоз. Наслаждайтесь тишиной, пока Клаус не проснулся. С этими словами Кэтрин развернулась на каблуках и направилась к кухне, оставив Элайджу и Ребекку в тяжелом молчании. Её сердце колотилось где-то в горле, а живот неприятно ныл, напоминая о том, что она больше не может позволить себе быть просто «беглянкой». Теперь она была матерью, которая только что отправила единственную надежду города в Австралию, поставив всё на карту. Элайджа посмотрел вслед Кэтрин, затем на Ребекку. В его глазах отразилось осознание: Кэтрин только что совершила самый дерзкий ход в своей жизни, и самое страшное было в том, что она могла быть права. — Австралия, — тихо произнес Элайджа, и в его голосе впервые за долгое время послышались нотки подлинного ужаса. — Она отправила ведьму Жатвы на другой конец света. Логический момент наступил, когда Кэтрин скрылась за дверью кухни, а Ребекка, сорвавшись с места, помчалась наверх, к спальне Клауса, чтобы прервать «анатомические исследования» брата самым бесцеремонным образом. Стадия «Огня» была уже не просто предчувствием — она была осязаемым жаром, лизавшим пятки каждого, кто осмеливался дышать в этом проклятом городе. — Никлаус! — голос Ребекки, подобный удару хлыста, прорезал тишину второго этажа. Она ворвалась в спальню брата с таким грохотом, словно за её спиной рушились небеса, а в руках у неё был как минимум белый дубовый кол, а не просто праведный гнев. Клаус, великий и ужасный гибрид, ныне представлял собой картину весьма далекую от образа грозного монарха Квартала. Он развалился на огромной постели среди смятых шелковых простыней, которые выглядели так, будто по ним прошелся ураган. Его одежда — плод кропотливой работы лучших портных — была небрежно разбросана по углам, словно ненужный хлам. Рядом, на подушке, умиротворенно посапывала Эсмеральда. Её волосы рассыпались по ткани, а на губах застыла та самая безмятежная улыбка, которая у Лемурий обычно предшествовала ритуальному убийству всей семьи партнера. — Как некультурно, — Клаус приоткрыл один глаз, в котором вместо привычного золотого блеска оборотня плавала мутная, сонная пелена внушения. Он даже не пошевелился, чтобы прикрыться. — Даже в собственной постели мне не дают покоя. Сестра, твои манеры деградируют быстрее, чем человеческая цивилизация. — Покой ты получишь только после моей окончательной смерти, а сейчас — одевайся и живо вниз! — Ребекка буквально закипала, её ноздри хищно раздувались. — Иначе клянусь, я выпотрошу тебя вместе с этой твоей… «леди». У нас дом разваливается, ведьма сбежала, а ты решил поиграть в счастливую семейную жизнь с ископаемым из восьмого века? Она не стала дожидаться ответа. Развернувшись на каблуках, Ребекка вылетела из комнаты, едва не сорвав дверь с петель, и вихрем спустилась по лестнице в гостиную, где Элайджа застыл в позе мыслителя у камина. — Она вроде спит, — бросила Ребекка брату, пытаясь пригладить растрепавшиеся от ярости волосы. — «Вроде» — это весьма многозначительное слово в данном контексте! — донесся из кухни звонкий, пропитанный ядом голос Кэтрин. Послышался хруст очередного яблока. Пирс, облаченная в облегающий топ, который уже предательски подчеркивал её округлившийся живот, прислонилась к дверному косяку. Она выглядела как сторонний наблюдатель на пожаре, которому очень нравится, как горят чужие вещи. — Еще одно слово, Катерина, и я лично привяжу тебя к кровати и заклею рот вербеновым скотчем! — крикнула Ребекка, даже не удостаивая её взглядом. — Какой ясный, чистый гнев, — Клаус наконец соизволил спуститься. Он шел небрежной походкой, застегивая на ходу пуговицы рубашки, а на его лице красовалась та самая высокомерная ухмылка, которая заставляла даже самых выдержанных вампиров мечтать о его четвертовании. — В чем на этот раз дело, сестра? Катерине не понравилась порция яблок, которую привез наш благородный брат? Или ты просто соскучилась по моим нравоучениям? Он остановился в центре гостиной, обводя присутствующих затуманенным взглядом. Он не чувствовал опасности. Гипноз Эсмеральды мягким коконом обволакивал его инстинкты, превращая альфа-хищника в сытого кота. — Нет, Никлаус, но я уверена — в своих снах ты всё поймешь гораздо быстрее, — Кэтрин оказалась за его спиной с такой скоростью, которую не ожидал бы даже Древний. Хруст. Звук ломающихся шейных позвонков прозвучал в тишине гостиной как выстрел. Тело Клауса обмякло и рухнуло на ковер тяжелым мешком. Кэтрин отряхнула ладони, словно на них осела невидимая пыль, и с вызовом посмотрела на замершую Ребекку. — Ты что натворила? Мы с Элайджей планировали серьезный разговор! — прошипела Ребекка, глядя на лежащего брата. — Если бы ты действительно планировала разговор, то знала бы, что с загипнотизированным Клаусом Майклсоном разговаривать — это как пытаться убедить стену стать дверью, — Кэтрин сложила руки на груди, её взгляд был лишен всякого сожаления. — Бесполезно. И пока Давина не принесет Слезу Персефоны из своей австралийской турпоездки, нам придется сворачивать ему шею каждый час. Просто для профилактики. Чтобы он ненароком не подарил Эсмеральде ключи от города и головы своих детей. Элайджа, всё это время хранивший молчание, медленно подошел к телу брата. Он остановился рядом с Кэтрин, и на мгновение их взгляды встретились. В его глазах отразилась странная смесь признательности и глубокой печали. — В этом Катерина права, сестра, — тихо произнес Элайджа, поправляя манжету. Он перевел взгляд на лестницу, ведущую в спальню, где осталась Лемурия. — На втором этаже нашего собственного дома сейчас спит наш злейший враг, облаченный в маску любви. В этом деле у нас нет времени для бесконечных дискуссий и семейных обид. Он посмотрел на Кэтрин — она стояла, выпрямившись, и под тонкой тканью её топа было отчетливо видно, как напряжены её мышцы. Она защищала себя. Она защищала их будущее. И в этот момент «благородный» Майклсон осознал, что в этой комнате только один человек сохранил полную ясность ума, и, по иронии судьбы, это была женщина, которую он пять веков считал эталоном эгоизма. — Нам нужно подготовить цепи, — добавил Элайджа, и его голос стал холодным, как арктический лед. — И когда он очнется в первый раз, он должен быть надежно зафиксирован. Ребекка, займись подвалом. Катерина, продолжай есть свои яблоки. Нам всем понадобятся силы, когда «мамочка» Марселя решит спуститься к завтраку. Кладбище Лафайет всегда было сердцем Нового Орлеана, но сегодня оно напоминало открытую рану на теле города. Воздух здесь не просто застыл — он вибрировал от избытка старой, злой магии, которая сочилась из склепов вместе с сыростью и запахом тления. Селеста Галлиард, скрытая в теле Сабины, стояла в самом центре этого некрополя. Её движения были выверены столетиями практики: пальцы, тонкие и цепкие, расставляли черные свечи, переплетенные между собой, словно влюбленные змеи. Эти свечи были не просто источником света; они были проводниками, связывающими мир живых с бездонным резервуаром ярости Предков. — Seintre mea dun breste... — прошептала Селеста, и звук её голоса заставил пламя свечей дрогнуть, окрашиваясь в неестественный, синеватый оттенок. Она чувствовала, как город пульсирует под ногами. Каждый шаг Майклсонов в особняке, каждая капля крови, пролитая на асфальт Французского квартала, — всё это было частью её грандиозной симфонии мести. Пока Элайджа предавался своим благородным страданиям, а Клаус тонул в объятиях Лемурии, Селеста тянула за ниточки, распутывая узлы судьбы, которые связывали Первородных с этой землей. Её целью были кости Эстер. Мать Майклсонов, чья магия когда-то породила монстров, теперь должна была стать ключом к их окончательному падению. — Это бесполезно, — холодный, лишенный эмоций голос Софи Деверо разрезал тишину склепа, заставив Селесту медленно, почти лениво обернуться. Софи стояла в дверях, её силуэт на фоне багрового неба выглядел зловеще. В её руках всё еще был тот самый кинжал для Жатвы, и на лезвии играли блики от черных свечей. Ведьма Деверо выглядела измотанной, но в её глазах горел фанатичный блеск человека, которому больше нечего терять. — Они купились на Эсмеральду, — Софи издала короткий, сухой смешок, который больше походил на кашель. — Элайджа так занят ролью «спасителя семьи», что готов скормить предкам собственную мать, лишь бы Кэтрин Пирс и её щенки остались целы. А Клаус... Клаус сейчас слишком увлечен своей новой «мамочкой», чтобы заметить, как у него из-под носа уводят город. Селеста ухмыльнулась, и это выражение на лице Сабины выглядело пугающе чужеродным. Она выпрямилась, поправляя подол платья. — Глупцы, — произнесла Селеста, и в её голосе зазвучали нотки истинной Галлиард, высокомерной ведьмы из прошлого. — Они всегда думают, что контролируют ситуацию, пока она не взрывается у них в руках. Эсмеральда — прекрасный отвлекающий маневр. Пока Лемурия высасывает из них остатки здравого смысла, мы подготовим сцену для истинного возвращения. Софи подошла ближе, вставая у края круга из свечей. — У нас есть время вернуть свое, — подтвердила она, глядя на танцующее синее пламя. — Элайджа принесет кости Эстер на алтарь. Он думает, что покупает безопасность, но на самом деле он открывает дверь в ад, из которого мы вытащим Моник. Жатва будет завершена, Селеста. Но не так, как этого ждут Майклсоны. — О да, — Селеста провела рукой над свечами, и их пламя резко взметнулось вверх, обдавая склеп волной жара. Только вот одна Селеста знала что вернуться далеко не Моник. — Пока Кэтрин Пирс прячется за спинами своих тюремщиков и играет в «заботливую мать», а Давина Клэр ищет спасение на другом конце света, мы перепишем историю этого города. Кости Эстер станут топливом для нашего костра. В этот момент где-то вдалеке, со стороны особняка Майклсонов, раздался глухой удар грома, хотя на небе не было ни одного облака. Это был знак. Магия начала свой необратимый отсчет. В особняке, в глубоком подвале, за массивными железными дверями, Клаус Майклсон медленно открывал глаза. Его голова раскалывалась, а в горле пересохло от вербены, которой Кэтрин так щедро сдобрила его «сон». Он почувствовал холод металла на запястьях и щиколотках. Кандалы, выкованные для удержания Древних, впивались в кожу, ограничивая его движения. Напротив него, в полумраке, стояла Ребекка. Её лицо было бледным, а взгляд — полным невыразимой горечи. — С добрым утром, брат, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли сочувствия. — Добро пожаловать в реальность, где ты — не король, а всего лишь жертва собственного вожделения и древнего гипноза. Клаус попытался рвануться, и звук лязгающих цепей эхом разнесся по подземелью. Его зрачки сузились, а на лице начала проступать та самая ярость, которая обычно предвещала горы трупов. Но за этой яростью, где-то в глубине его затуманенного сознания, всё еще шептал нежный голос Эсмеральды, призывая его вернуться в её объятия. — Где она? — прорычал Клаус, и его голос сорвался на хрип. — Где Эсмеральда? — Она там, где ей и место — в твоих фантазиях, Никлаус, — сверху послышался голос Кэтрин. Она спускалась по лестнице, небрежно подбрасывая в руке сочное яблоко. Её взгляд был полон той самой дерзости, которая позволяла ей выживать пять веков. — Пока ты пускал слюни на подушку, твоя «мамочка» превратила тебя в послушного пса. Но не волнуйся, я присмотрела за твоими охранниками. Они отлично смотрятся в шкафу. Кэтрин остановилась у решетки, смерив Клауса взглядом сверху вниз. Её рука непроизвольно легла на живот, который в этом тусклом свете казался еще более заметным. — Наслаждайся отдыхом, Ник, — добавила она с ядовитой улыбкой. — Пока Давина не вернется с подарком, ты побудешь здесь. В кои-то веки в этом доме будет тишина.