𝘌𝘪𝘨𝘩𝘵: 𝘛𝘩𝘦 𝘏𝘢𝘳𝘷𝘦𝘴𝘵 𝘪𝘴 𝘤𝘰𝘮𝘱𝘭𝘦𝘵𝘦

Особняк Майклсонов застыл. Воздух в коридорах не двигался, застоявшийся и тяжелый, лишенный привычного ритма шагов Клауса или властных распоряжений Элайджи. Эсмеральда открыла глаза. Шелковые простыни, еще хранившие тепло тела гибрида, теперь казались холодными саваном. Она замерла, прислушиваясь. В восьмом веке она привыкла, что тишина — это признак засады, но здесь, в особняке самых могущественных существ на планете, она расслабилась. Гипноз Лемурии — это наркотик не только для жертвы, но и для охотника. Она упивалась своей властью, забыв, что вековая спячка оставила в её броне бреши. Пока она спит, её магия дремлет вместе с ней, оставляя тело уязвимым, смертным, почти человеческим. — Никлаус? — голос Эсмеральды прозвучал неуверенно, скрежеща в пустоте комнаты. Она поднялась, натягивая длинный черный топ, который едва прикрывал бедра. Её босые ноги коснулись паркета. В этот момент мир для неё перевернулся. — С добрым утром, милая, — голос Кэтрин Пирс прозвучал прямо над ухом, медовый и ядовитый. Хруст. Кэтрин не тратила время на пафосные речи. Одним резким, выверенным движением она свернула шею Лемурии, чувствуя, как обмякло тело женщины из восьмого века. Пирс не испытывала ни капли жалости. Для неё Эсмеральда была лишь досадным препятствием на пути к спокойному завтраку и безопасности её детей. — Поспи пару часиков, пока наше юное дарование добывает нам этот чертов сорняк, — прошипела Кэтрин, глядя на застывшее лицо Эсмеральды. Ухмыльнувшись, Кэтрин бесцеремонно схватила Лемурию за волосы. Кожа головы натянулась, но Пирс было плевать. Она потащила бесчувственное тело по полу, и звук трения ткани о дерево был единственным звуком в коридоре. У лестницы двое охранников из «ночной смены» Марселя застыли, вытаращив глаза. Их лица вытянулись, а руки непроизвольно потянулись к оружию, но они не решались сделать шаг. Кэтрин остановилась, бросив на них взгляд, от которого у любого смертного остановилось бы сердце. — Что? — её голос был полон ледяного сарказма. — Ребекка меня попросила присмотреть за гостьей. А она, на минуточку, тетка моих детей, так что имеет полное право защищать их покой. Пока я сама этого хочу, разумеется. Она сделала паузу, наслаждаясь их замешательством. — Советую вам просто стоять и изображать мебель. Иначе вас ждет такая же увлекательная судьба со шкафом, как и тех двух бедняжек на чердаке. Выбирайте: или вы со мной, или вы — дрова. Охранники переглянулись и синхронно отступили, опуская глаза. Кэтрин удовлетворенно хмыкнула и продолжила свой путь к подвалу, волоча за собой «королеву восьмого века». Австралия встретила Давину Клэр как раскаленная печь. Это была не просто жара Нового Орлеана, к которой она привыкла. Это было нечто первобытное, выжигающее мысли и иссушающее душу. Ветер здесь не приносил прохлады; он швырял в лицо пригоршни песка, а ночью холод становился таким резким, что кости начинали ныть. Давина шла уже двое суток. Магия перемещения, вырвавшая её из комфортного особняка, оставила после себя жуткое похмелье. Чтобы не сойти с ума от голосов Предков, которые здесь, на другом конце света, звучали как помехи в старом радиоприемнике, Давина колола себе успокоительное. Тонкая игла раз за разом входила в кожу, оставляя синяки, но это была малая цена за относительную тишину в голове. — Слеза Персефоны... — шептала она, облизывая потрескавшиеся губы. Пустыня казалась бесконечной. Редкие искривленные деревья напоминали застывших в агонии грешников. Давина чувствовала, как время утекает сквозь пальцы. Кэтрин дала ей четкий срок, и если Эсмеральда проснется раньше, чем Давина вернется — Марселю конец. Эта мысль гнала её вперед, через боль и жажду. Она молилась всем богам, которых знала, и даже тем, в которых не верила, чтобы Лемурия в Новом Орлеане видела только самые глубокие и долгие сны. И когда отчаяние уже почти взяло её за горло, она увидела его. В тени раскидистого, обожженного солнцем дерева рос одинокий белый цветок. Он выглядел чужеродно среди рыжего песка — хрупкий, почти прозрачный, с лепестками, напоминающими застывшие слезы богини. — Наконец-то... — выдохнула Давина, падая на колени. Она дрожащими руками достала маленькие ножницы. Одно точное движение — и цветок оказался в её сумке. Он не светился, не вибрировал магией, он просто был. Декоративный на вид, но обладающий силой разрушить самое древнее внушение. Давина поднялась, чувствуя, как внутри вспыхивает искра надежды. Ей нужно было уходить, пока австралийская фауна в лице тарантулов и змей не решила проверить её на вкус. Она ненавидела Новый Орлеан. Город, который предал её, город, который хотел её смерти. Но любовь к Марселю была сильнее этой ненависти. Такси остановилось на окраине Французского квартала. Давина вышла, ступив на знакомый асфальт. Город казался ей теперь другим — серым, враждебным, словно он затаил дыхание перед прыжком. — Остановите тут, — сказала она водителю, протягивая мятые купюры. — Спасибо. Машина уехала, оставив её одну в тени старого склепа. Давина поправила сумку, чувствуя тяжесть цветка. Ей нужно было добраться до особняка, пока её отсутствие не превратилось в катастрофу. — Далеко ли ты собираешься, дитя? Голос прозвучал из пустоты, прямо за спиной. Давина не успела даже вскрикнуть, как облако едкой, серой пыли ударило ей в лицо. Это была не обычная магия; это была концентрированная сонная пыль, пропитанная волей Предков. — Сабина... — успела прошептать Давина, видя перед собой лицо ведьмы, которую она считала союзницей. Мир накренился. Колени Давины подогнулись, и она рухнула на асфальт, теряя сознание. Новый Орлеан продолжал плавиться в собственном соку, а небо над Французским кварталом окончательно приобрело цвет застарелого синяка. Ребекка Майклсон вела свой кабриолет с той самой яростной грацией, которая обычно предвещала либо крупную аварию, либо чьи-то похороны. Слежка за Марселем не принесла ей ничего, кроме изжоги от дешевого кофе и желания выстрелить в кого-нибудь из арбалета. Она мечтала о двойной порции бурбона в баре «Руссо», но вместо этого была вынуждена возвращаться в особняк, который с каждым часом всё больше напоминал психиатрическую лечебницу, где главврач — параноик, а санитары — маньяки. Визг шин огласил пустынную улицу, когда Ребекка резко ударила по тормозам. Прямо на асфальте, у самого края тротуара, лежала бесформенная кожаная куча. — Понабрасывают же всякого хлама, — прошипела Ребекка, выходя из машины. Её каблуки гневно застучали по мостовой. Мисс Майклсон с величайшим удовольствием переехала бы это препятствие и поехала дальше, но её внимание привлекла знакомая потертость на лямке. Она наклонилась, брезгливо подцепила сумку двумя пальцами и развернула её к свету уличного фонаря. На застежке, поблескивая в тусклом мареве, красовалась изящная буква «Д». — Черт возьми, Давина, — выдохнула Ребекка, и её глаза на мгновение расширились от недоброго предчувствия. Она огляделась по сторонам. Улица была пуста, если не считать пары бездомных теней и вездесущего запаха озона, но интуиция Древней вопила о том, что здесь только что произошло нечто из ряда вон выходящее. Ведьмы не разбрасываются своими вещами после трансконтинентальных перелетов. Закинув сумку на пассажирское сиденье, Ребекка вдавила педаль в пол. В гостиной особняка Майклсонов атмосфера была настолько натянутой, что её можно было использовать в качестве тетивы. Элайджа стоял у камина, его спина была прямой, как натянутая струна, а лицо выражало ту степень благородной меланхолии, которая обычно предшествовала массовой резне. — О, глядите-ка, кто пожаловал, — Кэтрин Пирс, расположившаяся в кресле с видом скучающей императрицы, была последним существом, которое Ребекка хотела видеть. Пирс крутила в руках яблоко, и её взгляд, острый и насмешливый, моментально впился в вошедшую сестру Клауса. — Наша блудная принцесса вернулась. Ну как там Марсель? Всё еще строит из себя короля сточных канав или уже перешел на пение колыбельных? Элайджа медленно поднялся, его взгляд зафиксировался на сумке в руках сестры. — Заткнись, Катерина, — бросила Ребекка, даже не удостаивая Пирс взглядом. Она подошла к брату, и её голос стал ниже и серьезнее. — Я нашла это на улице. В нескольких кварталах отсюда. — А то вырвешь мне язык? — Кэтрин сладко потянулась в кресле, совершенно не впечатленная угрозой. — Разумеется, — отрезала Ребекка. Она рывком открыла сумку и вытащила оттуда белый цветок, который в ту же секунду начал менять цвет. Прямо на их глазах лепестки налились густой, пульсирующей краснотой, словно их пропитали свежей артериальной кровью. — Там был этот цветок. И он... он горит. Что это, черт возьми, значит? Кэтрин резко подалась вперед, и её маска безразличия на мгновение дала трещину. Она вскинула брови, глядя на алое сияние Слезы Персефоны. — Значит, что нашему драгоценному Клаусу пора глотнуть его семечко, — отозвалась Пирс, и в её голосе прорезались деловые нотки. — Причем сейчас же, иначе цветок станет еще краснее, а мозги твоего брата окончательно превратятся в кашу. Это реакция на нечисть. Чем ближе источник скверны, тем сильнее он «плачет». — Нечисти полно в этом доме, Катерина, — Ребекка наклонила голову набок, смерив Пирс подозрительным взглядом. — Включая тебя и твое сомнительное прошлое. — Позволь, сестра, — Элайджа, не сводя глаз с цветка, властным жестом протянул ладонь. Его пальцы едва заметно подрагивали — редкий признак волнения для человека, который прожил тысячу лет. Ребекка молча отдала ему растение. Холод, исходивший от стебля, заставил её вздрогнуть. — Я прослежу, чтобы Никлаус это принял. Сейчас же, — Элайджа сжал цветок в кулаке. — Его состояние становится критическим. — И нужно убить её, — Кэтрин встала, поправляя облегающий топ. Живот был заметен, но она двигалась с той же хищной грацией, что и всегда. Её взгляд был направлен в сторону лестницы, где наверху, в «вынужденном сне», пребывала их гостья из восьмого века. — Как? — Ребекка нахмурилась. — Ты сама говорила, что они почти неуязвимы в своем трансе. — Кинжалом, обработанным семенем этого цветка, — Кэтрин скрестила руки на груди, её пальцы нервно постукивали по локтям. — Его нужно раздробить... ну, допустим, камнем или рукоятью меча, чтобы оно превратилось в кашицу. Намазать на кинжал и воткнуть этой сучке прямо в сердце. Никакой магии, никакой жалости. Только чистая химия и старое доброе насилие. — Откуда у тебя такие специфические познания в области истребления Лемурий? — Ребекка хмыкнула, прищурившись. — В твоем резюме этого не было. — Мне доводилось иметь дело с этими дрянными девчонками в Болгарии, еще до того, как твой брат решил устроить на меня охоту, — Кэтрин безразлично пожала плечами, хотя в глубине её глаз промелькнула тень старого, почти забытого страха. — Они не меняются. Тщеславные, жадные до власти и абсолютно лишенные вкуса в одежде. Ах да... Она сделала паузу, и на её губах расцвела та самая ухмылка, которая обычно означала, что Пирс задумала что-то по-настоящему эффектное. — Сегодня у нас по расписанию, которое так заботливо составил Элайджа, ритуал Жатвы. Праздник костров, крови и подросткового максимализма. Пойду выберу платье. Не хочу выглядеть плохо, когда город начнет гореть. Кэтрин развернулась и начала подниматься по лестнице, насвистывая какой-то легкомысленный мотивчик. Её уверенность раздражала, а её беременность добавляла всей ситуации какой-то сюрреалистичный оттенок. Ребекка проводила её взглядом, полным яда, и тяжело вздохнула. — Ты веришь ей? — спросила она брата. Элайджа посмотрел на красный цветок в своей руке. — У нас нет иного выбора, Ребекка. Если Давина пропала, а этот цветок оказался у нас... значит, время уговоров закончилось. Начинается время жатвы. Кэтрин шла к своей комнате, чеканя шаг, а шлейф её раздражения тянулся за ней, как ядовитый газ. Когда она уже почти коснулась дверной ручки, путь ей преградил очередной «солдат» из свиты Клауса — молодой вампир с лицом, на котором застыло выражение фанатичного и крайне неуместного долга. — Клаус велел следить за тобой, — произнес он холодным, лишенным интонаций тоном, который обычно используют роботы или люди, решившие, что они бессмертны. Кэтрин замерла. Она медленно перевела взгляд с его ботинок на переносицу, и в её карих глазах вспыхнул тот самый огонь, который заставлял целые города обращаться в пепел. Она прищурилась, и её ноздри хищно раздулись. — Послушай меня, герой парковки, — начала она в своей фирменной язвительной манере, сокращая дистанцию так, что парень невольно вжался в косяк. — Я ношу в животе детей Клауса Майклсона. Для меня это гораздо более тяжкая ноша, чем пять веков беготни от него самого по всем притонам Европы. Меня вырвало утром три раза за последние четыре часа, и я в унизительной позе целовалась с унитазом, пока ты, вероятно, полировал свои клыки. Я в дичайшем стрессе, у меня болит спина, и я не обещаю, что буду мягкой, когда решу вышвырнуть тебя из этого дома без выходного пособия и головы. Вампир сглотнул. Весь его боевой задор испарился под весом её ядовитого монолога. Он промолчал, медленно отступив на шаг, и Кэтрин с грохотом захлопнула дверь прямо перед его носом, едва не прищемив ему пальцы. Оказавшись в одиночестве, она прислонилась спиной к дереву двери и прикрыла глаза. Тишина комнаты не принесла покоя. Она подошла к массивному платяному шкафу, который Ребекка забила нарядами с таким усердием, будто Кэтрин была куклой Барби в версии «Беременная изгнанница». Большинство вещей казались ей вопиющей безвкусицей — слишком много Реббеки, слишком много атласа. Но внезапно её рука наткнулась на нечто иное. Это было платье из невесомого, полупрозрачного черного шифона. Когда Кэтрин вытянула его на свет, ткань легла на её руки мягкими, текучими волнами, словно ночная вода. Широкие рукава в стиле «летучая мышь» обещали придать её движениям ту самую театральную величественность, по которой она так скучала. Но главным были детали: ювелирная вышивка золотыми и серебряными пайетками, узоры в виде расходящихся лучей, создающие эффект холодного сияния. Золотистая отделка по V-образному вырезу была создана для того, чтобы подчеркивать линию шеи и заставлять любого мужчину забыть, как дышать. Кэтрин переоделась быстро, хотя шнуровка и молния на спине заставили её пару раз выругаться сквозь зубы. Она встала перед зеркалом, покрутившись, и замерла. Повернувшись боком, она медленно положила ладони на живот. Под завышенной талией платья он был виден отчетливо — округлый, напоминающий о том, что её тело больше не принадлежит только ей. Это ощущение вызывало в ней яростный протест и одновременно странное, колючее тепло. В памяти всплыла Болгария, холодные ночи и ожидание Нади. Тогда мир был проще, хотя боль от того, что отец вырвал ребенка из её рук, до сих пор ощущалась как свежая рана под ребрами. Тихий, вежливый стук прервал её мысли. Дверь приоткрылась, и в отражении зеркала Кэтрин увидела Элайджу. Он вошел бесшумно, как и всегда, привнося с собой ауру спокойствия и старой Европы. Кэтрин обернулась. Между ними повисло молчание, густое и неловкое. Элайджа стоял у входа, его взгляд медленно скользил по её фигуре, задерживаясь на вышивке и блеске пайеток. — Элайджа, — нарушила тишину Кэтрин, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это платье идет тебе гораздо больше, чем всё то, что выбирала Ребекка, — произнес он. Его голос был тихим, а взгляд... Кэтрин могла поклясться, что он смягчился. Это было мимолетное выражение, почти незаметное, но для неё оно стало более ценным, чем любой изысканный комплимент. — Эм... спасибо, — Кэтрин быстро отвела взгляд, чувствуя, как щеки обжигает непривычный румянец. Элайджа не остановился. Он подошел ближе, и Кэтрин почувствовала исходящий от него аромат дорогого одеколона и вербены. — Позволь, — мягко сказал он, оказываясь у неё за спиной. Его холодные пальцы коснулись ткани платья в районе лопаток. Кэтрин замерла, её дыхание перехватило. Он был так близко, что она чувствовала тепло его тела. В голове вспыхнули обрывки 1492 года — поместье Клауса, тайные взгляды в коридорах, поцелуи за тяжелыми портьерами. Тогда это был их общий секрет, их маленький мятеж против воли Никлауса. Прозвучал едва слышный звук застегивающейся молнии. Она дошла до самого верха, но Элайджа не отступил. Он продолжал стоять так близко, что Кэтрин могла слышать ритм его сердца — спокойный и уверенный, если бы оно билось. Она медленно обернулась к нему. — Элайджа... — начала она, желая сказать что-то колкое, чтобы разрушить этот момент, но его взгляд заставил её осечься. Они встретились глазами. В его зрачках отражался блеск её платья и что-то еще — глубокое, древнее и полное невысказанной тревоги. Кэтрин невольно сглотнула. Ладонь Элайджи, почти невесомо, лишь на мгновение коснулась её щеки, словно он проверял, настоящая ли она. — Будь осторожна, Катерина, — прошептал он. Его тон был лишен привычного высокомерия, в нем звучала подлинная просьба. Прежде чем она успела ответить, он убрал руку и вышел из комнаты, оставив Кэтрин одну в звенящей тишине. Она смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как в груди разгорается пожар. Город ждал Жатвы, враги стояли у ворот, а в подвале ревел в цепях её бывший мучитель, но сейчас всё это казалось второстепенным по сравнению с этим коротким прикосновением. Кэтрин снова повернулась к зеркалу, поправила рукав платья и хищно улыбнулась своему отражению. Она была готова. Склеп под особняком Майклсонов, некогда служивший личной игровой комнатой Никлауса для вскрытия чужих душ и тел, теперь превратился в филиал преисподней с плохой вентиляцией. Клаус открыл глаза, и первое, что он почувствовал — это не ярость, а удушье. Горло саднило от вербены, а в ноздри ударил резкий, ни на что не похожий аромат Слезы Персефоны. Этот запах не был цветочным; он пах озоном перед грозой и ледяной сталью — предвестник очищения, которое гибрид не заказывал. — Проснулся, — голос Ребекки разрезал тишину, как бритва. Она стояла в паре шагов, поигрывая маленьким алым семенем, которое в тусклом свете факелов казалось каплей живой крови. — Выглядишь паршиво, брат. Даже для того, кто провел последние пару часов, пуская слюни под чарами ведьмы восьмого века. Ребекка сделала шаг вперед, её каблуки сухо цокнули по каменному полу. В её глазах не было сочувствия — только холодная решимость женщины, которой надоело вытаскивать свою семью из очередного магического болота. — Элайджа сказал, что ты должен это выпить, — она подбросила семечко на ладони. — Но он сейчас «развлекается» с Катериной наверху, судя по тем многозначительным вздохам и шорохам шифона, что я услышала. Значит... — Ребекка опасно сузила глаза и оскалилась в фальшивой улыбке. — Будем заталкивать тебе это в глотку старым добрым способом. Силой. — Что это? — голос Клауса был похож на хруст сухих листьев. Он попытался дернуться, но кандалы, усиленные магией Эстер, впились в запястья, напоминая о его нынешнем статусе пленника. Его взгляд метнулся вправо, в самую густую тень подземелья. Там, подвешенная на цепях, словно сломанная марионетка, висела Эсмеральда. Её голова была опущена, длинные волосы скрывали лицо, а тело казалось безжизненным. — Эсме... — прохрипел Клаус, и в этом звуке было столько неконтролируемой боли и гипнотической привязанности, что Ребекку едва не стошнило. — Да-да, твоя драгоценная любовница и по совместительству «мамочка» Марселя, — Ребекка ядовито хмыкнула, сокращая расстояние до брата. — Не переживай, Ник. Её смерть наступит быстро. Мы же не варвары, мы просто... проводим дезинфекцию города. Ребекка занесла руку, чтобы вложить семя в рот Клаусу, когда пространство за её спиной взорвалось движением. Эсмеральда, чье состояние «без сознания» оказалось блестящим актерским этюдом, рывком вскинула голову. Её глаза вспыхнули ярким, неестественным желтым светом, а губы искривились в хищном оскале. С невероятной для существа в цепях ловкостью, Лемурия набросила на шею Ребекки свободный конец цепи. Металл звякнул, впиваясь в нежную кожу Древней. Ребекка захрипела, пытаясь перехватить цепь, но Эсмеральда вложила в этот рывок всю свою вековую ярость. Мощным толчком она заставила Ребекку «поцеловаться» со стеной. Раздался глухой удар, и тело Майклсон сползло на пол. Она не была мертва, но сознание покинуло её раньше, чем она успела выругаться. Клаус, несмотря на кандалы, издал короткий, торжествующий смешок. — Не так быстро, сучка, — прорычала Эсмеральда, тяжело дыша. Её взгляд упал на стол с инструментами, где лежал тот самый кинжал, предназначенный для её конца. Она уже потянулась к нему, готовая превратить охотников в жертв, как вдруг её тело выгнулось дугой. Хруст древесины. Кэтрин Пирс появилась из тени коридора так же бесшумно, как кошмар. На ней было то самое черное платье с пайетками, которые теперь поблескивали, словно чешуя змеи, а в руках — тяжелый дубовый кол, который она с наслаждением вогнала Эсмеральде под лопатку. Не в сердце — Кэтрин знала анатомию слишком хорошо, чтобы дарить быструю смерть сразу. — Да, ты права, — Кэтрин выдернула кол, позволяя Лемурии рухнуть на колени. Пирс поправила рукав своего роскошного наряда, бросив брезгливый взгляд на пятно крови на подоле. — Хорошо, что мы в пыточной. Здесь акустика лучше, и у нас есть благодарные зрители. Кэтрин сильным пинком отбросила стонущую женщину в центр круга. Эсмеральда попыталась подняться, но в ту же секунду сильные руки Элайджи, появившегося из ниоткуда, зафиксировали её голову, прижимая к холодному камню пола. Его лицо было неподвижным, как маска смерти, а в глазах застыл приговор. — Нет! — закричал Клаус, его жилы на шее вздулись, а глаза начали наливаться волчьим золотом. Он рвался так, что сталь кандалов начала стонать. — Элайджа, не смей! Катерина! Кэтрин даже не обернулась на его вопль. Она медленно подошла к столу, взяла кинжал, лезвие которого было густо смазано алой кашицей из семян Слезы Персефоны. Она повертела его в руках, любуясь игрой света на металле. — Знаешь, дорогая, — Кэтрин наклонилась к самому уху Эсмеральды, которая всё еще пыталась вырваться из хватки Элайджи. — Пятьсот лет назад я бы, может, и посочувствовала твоей жажде власти. Но сейчас... сейчас ты мешаешь моему спокойному сну. А это — смертный грех. Пирс выпрямилась, перехватила кинжал обеими руками и одним резким, беспощадным движением вогнала его по самую рукоять в сердце Лемурии. — С возвращением на тот свет, дорогуша, — прошептала Кэтрин, глядя прямо в затухающие желтые глаза. Она не просто вонзила нож — она с силой прокрутила его внутри, разрывая саму суть магии восьмого века. Эсмеральда издала последний, сдавленный хрип, её тело дернулось и окончательно обмякло в руках Элайджи. Желтый свет в её глазах погас, сменяясь пустой стеклянной серостью. Клаус замер. Его крик оборвался на полуслове, и в подвале воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием Кэтрин и звоном упавшего на камни кинжала. — Теперь твоя очередь, — Кэтрин медленно выпрямилась, отстранившись от затихшей Лемурии. На мгновение её взгляд пересекся с глазами Элайджи. В этом безмолвном диалоге было всё: пятьсот лет взаимных пыток, разочарований и той странной, болезненной преданности, которую ни один из них не решился бы назвать вслух. Элайджа кивнул — едва заметно, одним движением подбородка, подтверждая полномочия Кэтрин на исполнение приговора. Она перевела взгляд на Никлауса. Тот бился в путах с яростью раненого зверя. Кандалы, которые он сам когда-то считал лишь легендой, теперь вгрызались в его запястья. В 1246 году группа фанатичных охотников потратила десятилетия, чтобы создать эти оковы, пропитав сталь магией, неразрывно связанной с кровью Эстер. Те охотники давно сгнили в безымянных могилах, но их наследие работало безупречно: магия матери удерживала сына крепче, чем любые стены. — Насколько бы сильно я ни ненавидела тебя, Клаус... — начала Кэтрин, подходя к нему с грацией хищницы, решившей поиздеваться над добычей перед финальным броском. — Ты — папаша моих двух детей. К величайшему, мать его, несчастью для всей генетики этого мира. Она наклонилась и подобрала с грязного пола семя Слезы Персефоны. Как только жизнь Эсмеральды угасла, алое сияние цветка исчезло, сменившись первозданной, жемчужно-белой чистотой. Теперь это было не предупреждение о нечисти, а чистое лекарство — холодное и беспощадное. — Катерина, не смей! — взревел Клаус. Его голос сорвался на хрип, жилы на лбу вздулись так, будто были готовы лопнуть. Его зрачки бешено расширялись, пытаясь удержать в памяти ускользающий образ Эсмеральды, тот сладкий туман, который она напустила в его разум. — Ты не представляешь, что делаешь! Отпусти меня, и я, возможно, позволю тебе дожить до родов! — Смею, еще как смею, Клаус, — Кэтрин одарила его своей самой ядовитой улыбкой, в которой не было ни капли тепла. — Ты всегда был плох в угрозах, когда висел на цепях. Она резко, почти грубо, перехватила подбородок гибрида. Пальцы впились в его челюсть, заставляя замереть. Клаус сопротивлялся, стискивая зубы с силой гидравлического пресса, но Элайджа мгновенно оказался рядом. Старший брат обхватил голову Никлауса, запрокидывая её назад и фиксируя шею с той стальной хваткой, которую Клаус всегда ненавидел. — Даже после смерти этой женщины гипноз продолжает отравлять твою кровь, брат, — голос Элайджи был ровным, как надгробная плита. — Позволь Катерине закончить это унижение. Кэтрин не медлила. Она с силой втиснула семя прямо в глотку Клауса, проталкивая его пальцем до тех пор, пока не услышала судорожный, непроизвольный глоток. Клаус зашелся в кашле, его глаза налились кровью, а тело забилось в конвульсиях, когда магия Лемурии начала сталкиваться с очищающей силой Слезы Персефоны внутри его вен. — Ну вот и всё, — Кэтрин отступила назад, поправляя пояс своего платья, который теперь казался ей слишком тугим из-за растущего живота. — Первый пошел. Теперь нам остался еще Марсель. Она обернулась к Элайдже, который всё еще удерживал обмякшего брата. Кэтрин вытерла пальцы о платок, брезгливо сморщив носик. — Напомни мне, в какой именно канаве сейчас шарится твой протеже? — спросила она с неприкрытым сарказмом. — Нам нужно привести «короля Квартала» в чувство, пока он не наворотил дел под влиянием своего материнского комплекса. Она подошла к Клаусу, который начал затихать, и, чтобы убедиться, что лекарство подействует без лишних истерик в процессе пробуждения, Кэтрин резким, привычным движением свернула ему шею. Голова Клауса бессильно упала на грудь. — Спи спокойно, дорогой папочка, — прошептала она, разворачиваясь на каблуках. — Увидимся, когда у тебя перестанет пахнуть из рта древней ведьмой. Давина Клэр очнулась от резкой боли в затылке и липкого, удушливого ощущения на лице. Её сознание возвращалось рывками, сквозь пелену сонной пыли и тупой звон в ушах. Первое, что она осознала — это холод камня под спиной и грубость веревок, впившихся в запястья. Рот был заклеен плотной лентой, лишая её единственного оружия — голоса, способного призывать стихии. Она попыталась вдохнуть, но ноздри забивал запах пыли и старых благовоний. Глаза Давины лихорадочно метались по полумраку, пока не остановились на женском силуэте у алтаря. — Наконец-то, — голос Сабины, или той сущности, что теперь носила её кожу, прозвучал с пугающей обыденностью. Она хмыкнула, не оборачиваясь, продолжая возиться с какими-то ритуальными чашами. Звук металла о камень в этой тишине напоминал скрежет ножа по кости. — Наше юное дарование соизволило вернуться из мира грез. Жаль, что твое пробуждение совпало с твоим же финалом. Давина видела, как тонкие пальцы ведьмы перебирают пучки трав и сушеные корни. Каждое движение Селесты было пропитано змеиной грацией. Она не просто готовила ритуал, она наслаждалась моментом, к которому шла столетиями. — Элайджа передал Софи кости Эстер Майклсон, — продолжала Селеста, и в её интонациях скользнула ядовитая радость. — Сегодня они будут освящены в этой благословенной и проклятой почве. И ты, маленькая воровка чужой силы, умрешь. Как и должна была восемь месяцев назад на том алтаре. Круг должен замкнуться, Давина. Предки не терпят долгов, а твой долг перед ними вырос до небес. Давина начала биться. Её тело выгибалось дугой, веревки обжигали кожу, оставляя багровые борозды, но магия Предков, витавшая в склепе, подавляла её собственную силу. Она была заперта в клетке из собственной плоти. Мычание, рвавшееся из её горла, тонуло в ленте на губах, превращаясь в жалкий, отчаянный хрип. — Не пытайся, Давина. Это бесполезно, — в склеп вошла Софи Деверо. Её шаги были тяжелыми, лишенными прежней легкости. Софи подошла к молодой ведьме и наклонилась так близко, что Давина почувствовала запах её пота и дешевых сигарет. В глазах Софи не было ненависти — только выжженная пустыня и фанатичная, ослепляющая цель. — Я хочу вернуть Моник, — прошептала Софи, и её голос дрогнул от подавляемой истерики. — Моя племянница заслуживает жизни. А для этого Жатва должна быть завершена. Прости, — она выдавила подобие улыбки, которая больше напоминала гримасу боли. — Как сообщил Элайджа, Никлаус будет не в состоянии появиться, чтобы проститься в последний раз с костями матери. Бедняжка Ник... он так увлекся гипнозом своей Лемурии, что пропустил всё самое интересное. А Марсель... Марсель, вероятно, лежит где-то в сточной канаве со свернутой шеей и видит прекрасные сны с участием своей «мамаши». Тебе некому помочь, Давина. Твои рыцари либо в цепях, либо в отключке. Софи выпрямилась, её лицо снова стало каменным. Она отошла к Селесте, которая теперь держала в руках небольшой стеклянный сосуд с темной, густой жидкостью. — Крови Никлауса у меня достаточно для закрепления связи, — отозвалась Селеста, поднося флакон к свету единственной свечи. — Маленький подарок от спящего гибрида. Софи нахмурилась, глядя на союзницу с долей подозрения, которое всё еще теплилось в её измученном мозгу. — И как ты объяснилась, почему до сих пор не мертва? — спросила Софи, кивнув на сосуд. — Майклсоны не из тех, кто оставляет врагов за спиной. Селеста издала короткий, лающий смешок. Она отставила кровь и повернулась к Софи, поправляя выбившуюся прядь волос Сабины. Её жесты были полны высокомерия существа, переигравшего саму судьбу. — Я заставила Майклсонов поверить, что в меня вселился заблудший дух, жаждущий искупления, — Селеста усмехнулась, и этот оскал заставил Давину содрогнуться. — Пара капель настоя «Долины мертвых», смешанной с беладонной и пыльцой забвения... Распыли это в лицо Майклсонам, и они поверят даже в единорогов, прыгающих по Кварталу. Их разум — это хрупкая игрушка, Софи. Особенно когда они ослеплены своей «благородной» яростью или похотью. Софи издала нервный смешок, нервно теребя край своей майки. — Даже Элайджа? — она вскинула брови, не в силах поверить, что самый рассудительный из Древних поддался на такой примитивный трюк. — Элайджа — в первую очередь, — Селеста сузила глаза, и в них на мгновение мелькнула тень старой обиды на мужчину, который когда-то её любил. — Его вера в «семейные узы» и «возможность искупления» — его величайшая слабость. Я скормила ему именно то, что он хотел съесть. Но это временно, к несчастью. Морок спадет, когда кости Эстер коснутся земли. Однако более я здесь не буду нужна. Моя роль в этом спектакле подходит к финалу, и сцена будет принадлежать только мне. Софи замерла. Она явно не до конца уловила намек в голосе Селесты. Для Деверо Жатва была способом вернуть семью, для Селесты — способом окончательно уничтожить Майклсонов, превратив Новый Орлеан в их общую могилу. Софи видела спасение там, где Селеста видела только пепелище. Давина, слушая их разговор, чувствовала, как ледяной холод ужаса заползает ей под кожу. Она знала, что за костями Эстер придет нечто гораздо более страшное, чем воскрешение четырех ведьм. Полночь в Новом Орлеане всегда ощущалась как тяжелый, расшитый золотом саван, но сегодня тьма была особенной — она пульсировала в такт затухающему сердцу города. Кладбище Лафайет превратилось в эпицентр сверхъестественного шторма. Воздух застыл, пропитанный электричеством и предчувствием крови. Майклсоны стояли плотной группой, словно изваяния из слоновой кости на фоне обветшалых склепов. Элайджа, в своем неизменном безупречном костюме, выглядел как ангел смерти, заглянувший на светский раут. Рядом с ним Ребекка, чье лицо застыло в маске ледяного безразличия, хотя пальцы нервно сжимали рукоять скрытого клинка. И Кэтрин. В этот раз ей позволили выйти на «белый свет», хотя свет этот был призрачным и зловещим. Её черное шифоновое платье с золотой вышивкой поблескивало при каждой вспышке далекой молнии. Она чувствовала себя чертовски неуместно в этом наряде среди могил, но инстинкт самосохранения и капля тщеславия заставляли её держать спину прямо, игнорируя то, как тяжелеет живот под слоями дорогой ткани. — Мы собрались здесь, чтобы закончить ритуал Жатвы! — голос Софи Деверо эхом разнесся над надгробиями, надтреснутый и фанатичный. Она стояла у небольшого разрытого участка земли, где на потемневшем бархате были разложены кости Эстер Майклсон. — Но для начала нужно освятить эти останки, чтобы Предки приняли последнюю жертву и вернули нам наших дочерей. В круге света появилась Селеста, занимая свое место с той врожденной наглостью, которая заставила Кэтрин внутренне вскипеть. Катерина прищурилась, её губы искривились в едва заметной, ядовитой усмешке. Мысль о том, что эта женщина — кем бы она ни была в теле Сабины — смеет стоять здесь и дышать тем же воздухом, вызывала у Кэтрин почти физическую тошноту. «Какого черта эта шлюха смеет смотреть мне в глаза?» — пронеслось в её голове, но резкий, предупреждающий взгляд Ребекки заставил её прикусить язык. Это был не тот момент, чтобы выяснять, кто из них большая стерва столетия. На кону стояло выживание города и, что важнее для Кэтрин, безопасность её собственного будущего. Селеста подошла к Элайдже и Ребекке. С холодным профессионализмом она взяла у них кровь для ритуала. Кэтрин наблюдала за этим с плохо скрываемым осуждением, её пальцы непроизвольно коснулись живота. Она видела, как Элайджа остается невозмутимым, но знала, какую цену он платит за это спокойствие. Софи и Селеста встали по обе стороны от костей, крепко взявшись за руки. Их голоса слились в единый, вибрирующий поток, когда они начали читать заклинание, веками хранившееся в анналах французских ведьм. — Pour la puissance des ancêtres, nous appelons la terre, — их глаза одновременно закрылись, и земля под их ногами начала мелко дрожать. — Le sang de la lignée, les os de l'origine. Que ce qui était perdu soit purifié. Que ce qui était profane soit sanctifié. С каждым словом магия Эстер, заключенная в пожелтевших костях, начинала пробуждаться. Воздух вокруг алтаря заискрился. — Venez à nous, Esprits du Vieux Carré. Acceptez ce sacrifice, liez cette chair. Os à la terre, sang au sang. Par le pouvoir des quatre, que la récolte commence. Purifica l'esprit, sanctifica le corps. Os d'Esther, levez-vous dans la lumière. Levez-vous! Они повторили это трижды, и с каждым разом голос Софи становился всё более неистовым. Она не подозревала, что Селеста вплетает в этот узор свои собственные нити. Магия Эстер входила в землю, но она не просто освящала её — она открывала дверь, в которую Софи не собиралась заглядывать. Когда последний слог затих, кости вспыхнули белым пламенем и рассыпались в пыль, уходя в почву. — Теперь Давина, — Софи кивнула, её лицо было бледным, как у покойницы. Она взяла ритуальный кинжал, на лезвии которого запеклась кровь первых трех девочек Жатвы. Селеста вывела Давину вперед. Юная ведьма больше не была связана; её лицо выражало странную покорность, смешанную с глубокой печалью. За их спинами взметнулись языки магического огня, а небо, словно по заказу, разверзлось. Холодный, косой дождь мгновенно вымочил всех присутствующих. Кэтрин раздраженно тряхнула головой, чувствуя, как мокрый шифон липнет к коже. «Великолепно. Моё лучшее платье теперь годится только для половой тряпки», — подумала она, но её ирония быстро испарилась, когда она взглянула на Давину. Давина чувствовала, как силы четырех ведьм переполняют её, грозя разорвать изнутри. После тайного разговора с Софи, когда Селеста была занята своими коварными планами, девочка поняла — это единственный способ остановить хаос. Даже если она сомневалась в Селесте, другого пути не было. Давина ступила на возвышающуюся каменную плитку. Софи поднялась на одну ступеньку выше, в её руке блеснула сталь. — Ты веришь в Жатву? — голос Софи дрожал от дождя и слез. — Я верю, — эхом отозвалась Давина, глядя куда-то поверх голов Майклсонов. — Чтобы воскреснуть, ты должна умереть. — Чтобы воскреснуть, я должна умереть. В этот момент Селеста незаметно отступила, встав на ступеньку позади Давины. Никто, кроме неё, не знал, что она уже нашла свои собственные останки и магически связала свою текущую оболочку с этим ритуалом. Её план был прост и гениален: смерть Давины станет катализатором, который выбросит Селесту из тела Сабины, позволяя ей уйти, подменив своими людьми тех, кого так ждала Софи. Софи сделала глубокий вдох, зашла за спину Давины и приложила холодное лезвие к её горлу. Резкое, точное движение — и тонкая струйка крови смешалась с дождевой водой. Давина медленно осела на руки Софи, которая осторожно опустила её на холодный камень. Гроза над кладбищем взорвалась ослепительной молнией, осветившей триумф и трагедию этого момента. Майклсоны стояли неподвижно, глядя на бездыханное тело девочки. Кэтрин почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к дождю. Самое ужасное, казалось, закончилось, но в наступившей тишине, нарушаемой лишь раскатами грома, зрело понимание того, что Жатва принесла с собой не только воскрешение, но и нечто гораздо более темное.