𝘛𝘸𝘦𝘭𝘸𝘦: 𝘛𝘩𝘦 𝘙𝘦𝘵𝘶𝘳𝘯 𝘰𝘧 𝘵𝘩𝘦 𝘍𝘰𝘶𝘳 𝘎𝘪𝘳𝘭𝘴

Двенадцатая глава началась не с триумфального клича, а со скрежета зубов Кэтрин Пирс. Особняк Майклсонов за последние две недели превратился в некое подобие вокзала, где концентрация сверхъестественного эго на квадратный метр превышала все мыслимые пределы. Сальваторе пили его бурбон, Беннет жгла его свечи, а Кэролайн Форбс... Кэролайн Форбс просто была повсюду, как блестки после дешевой вечеринки — избавиться невозможно, а раздражение растет по экспоненте. — Мы поняли, какие вы герои, Кэролайн, — Кэтрин выдохнула это имя так, словно оно было кислым лимоном. Она сидела в кресле, стараясь дышать ровно. Черный облегающий топ, который еще неделю назад казался верхом изящества, теперь предательски натягивался на животе. Восьмая неделя беременности от первородного гибрида ощущалась как восьмой месяц в теле обычного смертного. Кэтрин чувствовала себя аквариумом, в котором резвятся две маленькие пираньи. — Ты не дослушала меня! — Кэролайн, облаченная в безупречный деним, мерила шагами гостиную, активно жестикулируя. Ее взгляд то и дело соскальзывал на талию Кэтрин, и в этом взгляде читалась гремучая смесь из зависти, ужаса и неуемного желания все организовать. — Я нашла столько детских магазинов в интернете, ты не представляешь! Там есть коляски с защитой от ультрафиолета и соски, которые светятся в темноте... — Я представляю, и меня уже тошнит! — Кэтрин прикрыла глаза рукой. — Причем буквально. Кэролайн, если ты еще раз произнесешь слово «подгузники», я вырву тебе язык и заставлю его проглотить. Это будет единственное, что я съем с удовольствием за сегодняшний день. — Ах, точно, я забыла... — Форбс ничуть не смутилась. Угрозы Кэтрин для нее давно стали фоновым шумом, вроде прогноза погоды. — Бонни еще говорила, что надо достать кинжал. Чтобы потом соединить сталь с рукоятью и — бам! — Кэролайн сделала резкий выпад рукой, имитируя удар. — Убить эту чертову Лилит одним движением и пировать! Надо позвать и Елену, она отлично справляется с арбалетом... Кэтрин резко выпрямилась, и в ее глазах вспыхнул тот самый опасный огонек, который заставлял целые города содрогаться последние пятьсот лет. — Никаких Гилбертов в моем... — она осеклась, прикусив язык, но слово уже вылетело. — В доме Майклсонов. — В твоем доме?! — Кэролайн замерла, округлив глаза. — Прости, кажется, я не расслышала? Ты только что назвала логово древних вампиров своим домом? Кэтрин, дорогая, гормоны явно ударили тебе в голову сильнее, чем я думала. — С меня достаточно компании Форбс, я и так чуть не сошла с ума с этими Майклсонами! — Кэтрин вскочила с кресла с грацией раненой пантеры. Живот мешал, спина ныла, а самомнение требовало немедленной сатисфакции. — И я более чем уверена, что в компании Клауса ты будешь куда более разговорчива. Например, где-нибудь в темном лесу. Клаус обожает блондинок, которые не закрывают рот. Кэтрин хмыкнула, наслаждаясь тем, как на лице Кэролайн вспыхнул румянец — не то от гнева, не то от упоминания Никлауса, — и вышла из комнаты, чеканя шаг на каблуках. — Кэтрин!.. — крикнула ей вслед Кэролайн, сердито нахмурившись. — ...Майклсон! — добавила она шепотом, закатывая глаза. Путь до кухни казался Кэтрин восхождением на Эверест. Эти двое внутри нее — маленькие «рактобриды», как она их мысленно называла — явно унаследовали отцовский темперамент. Они требовали еды, внимания и, кажется, уничтожения мира, причем прямо сейчас. Скрывать живот под свободной одеждой становилось бесполезно; ткань топа натягивалась, подчеркивая округлость, которую Элайджа провожал долгими, тяжелыми взглядами. Кэтрин знала этот взгляд — в нем читалась надежда на искупление, на то, что эти дети станут для семьи Майклсонов тем самым спасительным кругом, который вытащит их из бездны. Зайдя на кухню, Кэтрин первым делом распахнула массивную дверцу холодильника. Ей нужна была кровь, но обычная группа «ноль отрицательная» больше не приносила удовлетворения. — Ну же, маленькие монстры, чего вы хотите сегодня? — пробормотала она. Ее рука потянулась к пакету с донорской кровью, а следом — к пакету ананасового сока. У беременных вампирш свои причуды, и Кэтрин Пирс не собиралась себе в них отказывать, даже если это выглядело как кулинарное преступление. — Ананасовый сок с кровью... твои вкусы всё безумнее, Катерина, — раздался за спиной спокойный, бархатный голос. Кэтрин даже не вздрогнула. Она знала, что Элайджа здесь. Он всегда был где-то рядом, как тень ее собственного прошлого. Она продолжала смешивать напиток в стакане — желто-красная субстанция выглядела тошнотворно. — Вкусы детей Клауса безумны, — бросила она, не оборачиваясь. Голос ее звучал устало. — Я ненавижу ананасовый сок. Он щиплет язык и напоминает мне о дешевых тропических курортах, где я пряталась в восьмидесятых. Элайджа подошел ближе, встав у кухонного островка. На его губах играла та самая едва заметная, сдержанная улыбка, которая когда-то заставляла ее сердце биться чаще. Но сейчас в нем было меньше чопорного джентльмена и больше защитника. — Но при этом ты его пьешь, — заметил он. Его рука потянулась к верхней полке, и он достал пачку овсяного печенья. Кэтрин обернулась, облокотившись на островок и смерив его подозрительным взглядом. — Что ты делаешь, Элайджа? Решил заняться домашним хозяйством между планированием убийства Лилит и спасением мира? — Катерина, я знаю, что за последние две недели мы с Никлаусом редко уделяли тебе должное внимание, — Элайджа говорил спокойно, но в его глазах светилась сталь. — Но я не настолько слеп, чтобы не заметить твою внезапную тягу к овсяному печенью. Он протянул ей одну штуку. Кэтрин замерла. Она действительно ела это печенье пачками по ночам, когда никто не видел, запивая его кровью. Ее организм требовал углеводов и сахара с неистовой силой. — Твой организм требует этого, — продолжал Майклсон. — И если понадобится, я и Никлаус, как бы он ни хотел это признавать, скупим все пекарни города, лишь бы дети и их мать были довольны. Мы Майклсоны, Катерина. Мы не берем по одной пачке. Мы берем всё. Кэтрин хмыкнула, забирая печенье из его длинных пальцев. — Клаус? Скупит печенье? — она прищурилась, откусывая кусок. — Скорее он убьет меня, стоит этим детям только родиться. Он не терпит конкуренции, даже если она весит три килограмма и пахнет детской присыпкой. Элайджа сократил расстояние между ними. Теперь он стоял так близко, что Кэтрин могла видеть отражение кухонных ламп в его темных глазах. — Тогда ему придется сначала воткнуть кол из белого дуба мне в сердце, — произнес он так просто, будто говорил о погоде. Кэтрин едва не подавилась крошками. — Оставлять детей без матери — это преступление против природы и семьи, которое я не позволю совершить даже своему брату. Он сделал еще полшага вперед. Напряжение между ними стало почти осязаемым — старая искра, погребенная под веками лжи, снова начала тлеть. — Ты хочешь этих детей, Катерина, — мягко сказал он, заглядывая ей в самую душу. — Ты любишь их так же сильно, как боишься этой любви. — Я... — Кэтрин хотела выдать колкость, хотела рассмеяться ему в лицо и сказать, что она просто использует их как щит, но слова застряли в горле. — Не обманывай себя еще больше, чем это следует, — отрезал Элайджа, отстраняясь. Он положил пачку печенья на островок и поправил манжеты своего безупречного пиджака. — Через час доставят несколько коробок. Будь добра, попроси Деймона забрать их. Ему полезно заниматься физическим трудом, это отвлекает его от попыток выпить весь наш запас бурбона. Он ушел, не оборачиваясь, оставив Кэтрин одну среди ароматов крови и ванили. — Чертов Майклсон... — прошипела она, впиваясь зубами в печенье. Это напряжение, эта его уверенность и странная забота сводили ее с ума. Она была Кэтрин Пирс, она должна была манипулировать ими, а не стоять на кухне с животом и ананасовым соком, чувствуя, как ее ледяная броня дает трещину из-за пачки овсяного печенья. Бонни Беннет стояла у заваленного пергаментами стола на чердаке, чувствуя, как кончики её пальцев покалывает от статического электричества. Пролистывание дневника матери Женевьевы было сродни прогулке по минному полю: каждая страница дышала обидой, кровью и секретами, которые должны были остаться в земле. Союз с рыжей ведьмой напоминал попытку приручить лесной пожар с помощью стакана воды — увлекательно, но финал предсказуем. — Девочек Жатвы нужно вернуть для ритуала, — Бонни произнесла это твердо, глядя прямо в изумрудные глаза Женевьевы. Чердак особняка, огромный и пыльный, казался идеальным местом для заговора, если не считать того, что каждый шорох здесь мог быть подслушан кем-то из древних обитателей дома. Женевьева вскинула брови, и на её лице отразилась смесь искреннего недоумения и плохо скрываемого страха. Она поправила выбившуюся прядь волос, и её жесты были резкими, рваными. — Как? — её голос прозвучал почти надтреснуто. — Тьма Лилит блокирует все заклинания, она обволакивает город, как саван. И какова будет польза для меня, Бонни? Это опасное заклинание, от которого есть риск умереть нам обеим. Я не горю желанием стать еще одним призраком в этом проклятом городе. Бонни на мгновение зажмурилась, собирая в кулак остатки своего терпения. Сдерживать гнев рядом с Женевьевой было всё равно что пытаться не дышать в задымленной комнате. — Если мы не рискнем, магия Лилит поглотит весь Новый Орлеан, Мистик Фоллс и все кладбища, которые еще не осквернены, — Бонни сделала шаг вперед, и её взгляд стал тяжелым, как свинец. — Только с помощью девочек Жатвы мы восстановим порядок. Да, Лилит сильна. Из-за неё они не могут воскреснуть в своих телах, но мы используем сосуд. Женевьева прищурилась, её губы сжались в тонкую линию. — Сосуд? Ты предлагаешь скормить их энергию кому-то другому? — Элайджа и Клаус им послужат, — отрезала Бонни. — Они бессмертные Первородные. Воткнув колья из обычного дерева им в сердца, мы отправим их в «режим ожидания». Они умрут только на время, но их вековая, почти бесконечная энергия перейдет к нам. Это позволит нам пробить барьер Лилит, словно таран, и вытащить девочек из той пустоты, куда она их заперла. Женевьева издала короткий, сухой смешок и сделала круг по чердаку, задевая подол своего платья о старые сундуки. — Откуда мне знать, что это не ложь? Ты была врагом Клауса больше времени, чем я его знала. Ты ненавидишь его, Беннет. С чего бы тебе даровать ему роль спасителя? — Сейчас на кону жизнь двух близнецов, — в разговор вмешался Аларик Зальцман. Он с трудом оторвался от коробки с артефактами, которую изучал последние полчаса. Его лицо было серым от усталости, а на лбу залегла глубокая складка. Он поднялся с корточек, отряхивая руки от вековой пыли, и обернулся к ведьмам. — И наши жизни тоже. У нас нет выбора. Аларик сложил руки на пояснице, переводя взгляд с Бонни на Женевьеву. Его присутствие вносило в этот магический хаос крупицу приземленного, человеческого прагматизма. — Без них, если Бонни говорит, что не справится — значит, действительно не справится. Лилит — это не просто ведьма с плохим характером, это стихийное бедствие в викторианском кружеве. Бонни пожала плечами, и её тон стал сухим, как осенняя листва. Она посмотрела на Женевьеву со смесью жалости и ледяного расчета. — В любом случае, — начала Бонни, направляясь к лестнице. — Клаус убьет тебя в ту же секунду, как ты откажешься. Ты ему полезна только из-за дневника твоей семьи и... — она сделала паузу, и её губы тронула тень саркастичной ухмылки. — ...способности греть его постель по ночам. Как только ты перестанешь приносить пользу в войне, ты станешь для него лишь досадным напоминанием о прошлом. Бонни отвернулась, её каблуки глухо застучали по деревянным ступеням, ведущим вниз с чердака. Она не оборачивалась, зная, что зацепила Женевьеву за самое живое — за её страх ненужности. — Ладно! — Крик Женевьевы заставил пыль в воздухе замереть. Она стояла у края лестничного пролета, тяжело дыша, и её лицо горело от гнева и унижения. — Где будет ритуал? Бонни остановилась на середине лестницы, её фигура скрылась в тени, и только голос долетел до чердака. — Первый этаж. Прямо под носом у тех, кого мы собираемся заколоть. Она ушла, не дожидаясь ответа. Кэтрин, чье тело в последние дни напоминало поле битвы между вампирским метаболизмом и ненасытной магией близнецов, сама не заметила, как провалилась в сон. Это не было мягкое забытье — это было падение в колодец памяти, где реальность смешивалась с несбыточным. В этом странном, залитом нереально теплым светом сне, Катерина сидела в старом кресле-качалке. На её руках покоились два свертка — тяжесть, которую она не ощущала уже пятьсот лет. Впервые ей позволили их просто держать. Мысль о Наде кольнула где-то глубоко под ребрами — та, вероятно, давно истлела в земле, так и не дождавшись материнской колыбельной. Но здесь, в этом солнечном мареве, всё было иначе. Кэтрин укачивала близнецов, и если бы она видела себя со стороны в реальности, её бы стошнило от собственного милосердия. Но во сне губы сами складывались в слова забытого языка. Болгарский... он звучал мягко, как шелест листвы в лесах её детства. — Spee, moy malak valk, zatvoree ochi, Spee, moya malka zmiya, zamalknee v mraka... — голос Кэтрин во сне был лишен яда, только чистая, концентрированная нежность, которую она прятала глубже, чем свои тайники с вербеной. — Svetat e zhestok, toy shte eeska kravta vee... Она пела о том, что мир — это бойня, но они — хищники. О том, что их мать бежала пятьсот лет, чтобы сегодня они могли просто спать. На её лице, обычно застывшем в маске сарказма, проступила мягкость, которую, возможно, оценил бы Элайджа. Он бы наверняка запечатлел поцелуй на её виске, если бы не был так занят спасением её души. А Деймон... Кэтрин во сне едва заметно усмехнулась: Сальваторе-старшего наверняка бы вывернуло наизнанку от такого зрелища, как и его святошу-брата. — Vee ste moeto otamashtenee, moeto edinstveno svyato. Spee, moy prints, spee, moya malka tsaritse... Когда песня стихла, Кэтрин подняла глаза и столкнулась с взглядом Клауса. Он стоял в дверном проеме, и в его глазах не было привычного безумия или жажды власти. Только тихая, почти человеческая оторопь. — Это... — Клаус замялся, что само по себе было историческим событием. — Болгарский язык... — Мои дети имеют право слышать голос матери и днем, и ночью, — Кэтрин наклонила голову, и её улыбка была живой, лишенной привычного оскала выжившей. Клаус усмехнулся, медленно входя в комнату. Он остановился у детской кроватки, глядя на свертки с такой жадностью, будто в них была заключена вся его вечность. Не сила, не новые гибриды — а его продолжение, его след, который не сотрет время. — Можно? — спросил он после неловкой паузы. Его взгляд метался между девочкой и мальчиком, и было ясно: он готов забрать обоих, спрятать их от мира и сжечь любого, кто посмотрит в их сторону. Кэтрин встала, чувствуя непривычную легкость, и передала малышей отцу. — Осторожнее с ними... — прошептала она, подавшись вперед. Она поцеловала девочку в лоб и мимолетно погладила мальчика по мягким волосам. — Спокойные, — отозвался Клаус с легкой, почти застенчивой усмешкой, баюкая своих наследников. — Хоть в этом не похожи на отца, — съязвила Кэтрин, и эта искра привычной дерзости стала последним, что она запомнила перед тем, как реальность выдернула её назад. Катерина вздрогнула и открыла глаза. — Кэтрин, — голос Деймона звучал над самым ухом. Судя по его раздраженному лицу, он звал её уже не в первый раз. Он стоял, чуть наклонившись к её креслу, и в его прищуренных глазах читалось странное замешательство. — Ты что, плачешь? — он нахмурился, разглядывая её лицо. Кэтрин почувствовала влагу на щеках. Слезы — настоящие, горькие слезы — проложили дорожки, разъедая её безупречный, плотный тональный крем. Это было унизительно. Это было недопустимо. — Это из-за... — начала Кэтрин, мгновенно собирая по кусочкам свою разбитую броню. — В этом доме слишком много людей! Мои глаза не выдерживают такой концентрации идиотизма на квадратный метр! Она попыталась резко подняться, но восьминедельный живот, который теперь не скрыл бы даже самый свободный топ, напомнил о себе тянущей тяжестью. Центр тяжести сместился, и Кэтрин пошатнулась. — Эй, полегче, — Деймон мгновенно перехватил её за предплечья, удерживая. Его хватка была крепкой, но удивительно осторожной. — Садись обратно. Клаус мне кишки выпустит и сделает из них гирлянды, если ты резко дернешься и мини-Майклсоны решат устроить тебе внутри взбучку. Я бы предложил тебе бурбон в качестве успокоительного, вот только... — Я тебе этот бурбон через задний проход залью, если ты сейчас же не заткнешь свой рот и не исчезнешь с глаз долой! — прошипела Кэтрин, ядовито глядя на Сальваторе. Она снова была собой: злой, загнанной в угол и чертовски опасной. — Коробки с печеньем должны быть на кухне. Иди и займись делом, пока я не вспомнила, как вырывать сердца. — Воу-воу, злая Пирс, как страшно, — Деймон скорчил наигранную мину, отступая на шаг и поднимая руки в защитном жесте. — Обязательно съем твое печенье, Кэтрин. Для храбрости. Он направился к выходу, по-хозяйски помахивая рукой. — Только попробуй! — выкрикнула Кэтрин ему в спину, чувствуя, как внутри неё один из близнецов сделал ощутимый толчок, словно соглашаясь с матерью. Она осталась в кресле, тяжело дыша и вытирая остатки слез. Сон таял, оставляя после себя лишь горечь и осознание того, что до рождения этих «спокойных» существ ей еще предстояло пережить ритуал, который мог уничтожить этот дом до основания. Кэтрин почувствовала резкий, требовательный толчок изнутри и непроизвольно ахнула, едва слышно, но достаточно, чтобы в тишине комнаты это прозвучало как выстрел. Она откинулась на спинку кресла, тяжело дыша, и положила ладонь поверх своего круглого живота. Маскировать его больше не имело смысла — ни один шелковый топ, ни одна кожаная куртка не могли скрыть того факта, что Катерина Петрова стала инкубатором для чего-то пугающе мощного. Обычные человеческие женщины в такие моменты светятся от счастья, но Кэтрин чувствовала лишь тягучую, изматывающую боль. Эти двое внутри нее не просто пинались — они заявляли свои права на реальность, высасывая из матери остатки терпения. — Что же вы не уйметесь... — прошипела Пирс сквозь зубы, глядя на свой живот с выражением, в котором смешивались ярость и какая-то дикая, животная гордость. — Клянусь, когда вы родитесь, я заставлю вас пятьсот лет бегать от новых гибридов... если Клаус решит вернуться за старое каким то боком, и это будет в качестве наказания за мои нервы. Снаружи послышался скрип тормозов. Машина Клауса замерла у входа. То, что им удалось избежать встречи с Лилит, было чистым везением и заслугой Бонни с Женевьевой, чья скрывающая магия накрыла город плотным колпаком. Кэролайн Форбс вошла в дом первой, уткнувшись в ноутбук. Её энтузиазм был почти оскорбителен на фоне общего траура. — Клаус, я нашла несколько игрушек для твоих детей! — заявила она, не поднимая глаз от экрана. — Тут есть мобили с настоящими кристаллами и гипоаллергенные медвежата. Я уже написала Елене, что скоро стану «тётей Кэролайн». Она в шоке. Кажется, Мэтту пришлось отпаивать её вербеновым чаем, чтобы она снова не выключила человечность от избытка новостей. Клаус, следовавший за ней, выглядел так, будто готов был убить первого, кто произнесет слово «медвежонок». — Единственное из игрушек, что им пока интересно, это использовать органы своей матери как боксерскую грушу сутки напролет, — отозвался за него Стефан, тяжело опускаясь в соседнее кресло. — Кэролайн, оставь слоников на потом. Рукоять у нас, и это единственное, что имеет значение. — Осталось вытащить четырех ведьм с того света, найти эфирное серебро и превратиться в живые батарейки для вашей ведьмы Беннет, — Клаус обвел комнату тяжелым взглядом. Его меньше всего заботили плюшевые зайчики. Он подошел к Кэролайн и бросил быстрый, почти мимолетный взгляд на её ноутбук, но тут же отвернулся. — Лилит не будет ждать, пока мы выберем цвет обоев для детской. — Она убила еще троих вампиров в квартале, — добавил Стефан, сложив локти на коленях и глядя в пустоту. — Сами виноваты, — Кэролайн пожала плечами, хотя в её глазах мелькнула тревога. — Было же объявлено: утечка газа, сидеть дома, нос не высовывать. Если у кого-то инстинкт самосохранения атрофировался вместе с сердцем, это не наши проблемы. — Это вампиры, Кэролайн, — Стефан скептически выгнул бровь. — И некоторые из них всё еще пекутся о Марселе. — Именно поэтому Марселя следует держать в гробу до лучших времен, — отрезал Клаус. Его тон не терпел возражений. В этот момент на лестнице показались Бонни и Женевьева. Вид у ведьмы Беннет был такой, будто она собиралась идти на войну. Она несла стопку книг, а Женевьева следовала за ней, сжимая в руке ритуальный кинжал. Аларик Зальцман уже суетился внизу, расставляя артефакты. Он был здесь в роли «принеси-подай», но его историческое чутье подсказывало: сейчас начнется то, о чем потом напишут в учебниках магии, если, конечно, останется кому писать. — Мы начинаем, — голос Бонни прозвучал холодно и решительно. Клаус и Элайджа спустились в холл. Элайджа, как всегда безупречный, лишь поправил манжеты, но его взгляд задержался на комнате Кэтрин, которая всё еще сидела в кресле, прижимая руку к животу. — Ты сказала, что я и Никлаус послужим проводниками, — уточнил Элайджа, обращаясь к Бонни. — Что-то типа того, — хмыкнул Клаус, глядя на ясеневые колья, которые Бонни выложила на стол. — Зальцман постарался. Колья острее шуток Деймона, хотя планка тут, признаем, невысока. Женевьева молча подошла к столу. Она резко полоснула себя по ладони, и густая, темная ведьминская кровь окропила древесину ясеня. Дерево зашипело, впитывая магию прародительницы. Деймон, стоявший у стены рядом с Алариком, чтобы не пропустить «шоу», тихо присвистнул. — Нам нужна Кэтрин, — твердо произнесла Бонни. Клаус мгновенно оказался перед ведьмой, преграждая ей путь. Его глаза вспыхнули золотом гибрида. — Катерина не будет участвовать в этом. Она носит моих детей, и я не позволю использовать её как расходный материал. — Никлаус, — Элайджа мягко положил руку на грудь брата, останавливая его. — Катерина умрет гораздо быстрее от магии Лилит, если мы не закончим Серп. Лилит охотится за ней и детьми. Это единственный способ создать барьер, который она не пробьет. Клаус сжал челюсти так, что послышался хруст. Он обернулся к лестнице, где стояла Кэтрин. — Катерина! — его голос прогрохотал под сводами особняка. — Что опять? — Кэтрин вышла в холл, тяжело опираясь на перила. Её привычный недовольный вид скрывал глубокую усталость. Живот тянул вниз, и каждый шаг давался с трудом. Деймон хмыкнул, рассматривая её. — Осторожнее, Пирс, не расплескай драгоценный груз. — Нужна твоя кровь, — коротко бросила Бонни. Кэтрин замерла на полпути. Она посмотрела на чашу из обсидиана, затем на Клауса. Тот кивнул — едва заметно, но в этом жесте была вся его беспомощность перед обстоятельствами. — Катерина, это необходимо. — Конечно, — язвительно отозвалась Кэтрин, спускаясь вниз. — Как же обойтись без крови двойника? Я чувствую себя гребаным шведским столом для магов Нового Орлеана. Она взяла кинжал, полоснула ладонь и позволила крови стечь в чашу. Темно-красная жидкость, обогащенная силой близнецов-рактобридов, казалось, сама стремилась к обсидиану. Она должна была стать «клеем» для миров — кровь странницы, кровь матери, кровь двойника. Вокруг начали расставлять символы стихий: кладбищенскую землю, перо ворона, освященное масло и воду из Грота, которую Стефан, сам того не зная, принес на своих ботинках и во фляге. Аларик очертил внешний круг черной солью, смешанной с прахом из гробницы Сайласа. Это была их страховка — магическая клетка, которая не даст энергии Майклсонов разнести особняк на куски. — Мы начнем, — Бонни встала во главе круга. Клаус и Элайджа переглянулись. В этом взгляде было всё: тысяча лет общей истории, предательств и этой вечной, проклятой связи «Всегда и навечно». Они одновременно легли на холодный каменный пол внутри соляного круга, друг напротив друга. Кэтрин стояла рядом, не сводя глаз с Клауса. Её рука непроизвольно сжалась на животе. Она знала: если что-то пойдет не так, она останется одна против Лилит с двумя монстрами внутри. Но сейчас, глядя на то, как Клаус закрывает глаза, готовясь к временной смерти ради неё и детей, она впервые за пятьсот лет почувствовала нечто похожее на безопасность. — Постарайтесь не задерживаться на том свете, — прошептала она так тихо, что услышать её могли только те, кто сейчас уходил за грань. — У меня заканчивается овсяное печенье. Воздух в холле, казалось, превратился в наэлектризованную ртуть, сдавливающую грудную клетку. Деймон Сальваторе, чье чувство юмора всегда было единственным способом не сойти с ума в компании первородных психопатов, вертел в руках ясеневый кол с таким видом, будто это была всего лишь зубочистка. — Кэтрин, — Деймон ловко перехватил один из кольев и кинул его ей. Кэтрин поймала оружие в воздухе, и дерево, вымоченное в крови Женевьевы, обожгло её ладонь холодом. Она посмотрела на него с нескрываемым недоумением, изогнув бровь. Деймон лишь развел руки в стороны, и на его губах заиграла та самая кривая ухмылка, которая обычно предшествовала катастрофе. — Что? Считай, что это твой официальный шанс. Ты ведь пятьсот лет мечтала воткнуть хоть какой-то кол в сердце Клауса Майклсона и не умереть при этом от его руки через секунду. Пользуйся моментом, Катерина. — Как смешно, Деймон. Твой юмор деградирует быстрее, чем запасы бурбона в этом доме, — Кэтрин ответила максимально язвительно, хотя внутри неё всё сжалось. Она медленно опустилась на каменный пол, чувствуя, как живот мешает ей двигаться с привычной легкостью. Она села сбоку от Клауса, оказавшись лицом к лицу с гибридом, который сейчас выглядел на удивление спокойным. Элайджа лежал напротив, такой же неподвижный и величественный в своем смирении. Деймон пристроился с другой стороны, рядом с Элайджей, и в его глазах на мгновение промелькнуло нечто, похожее на уважение, тут же скрытое маской безразличия. Кэролайн Форбс, которая еще десять минут назад рвалась помогать, внезапно обнаружила в себе острое желание проверить, не горит ли что-нибудь на кухне. Она сказала Деймону, что ей «просто не интересно смотреть на магические фокусы», но все присутствующие знали правду: блондинка просто не могла вынести зрелища Клауса, добровольно идущего на мучительную временную смерть. Бонни Беннет и Женевьева заняли свои позиции по обе стороны от братьев. Они крепко взялись за руки, и контакт их энергий вызвал тихий треск, похожий на звук разрываемой ткани. — Раз, — начал Деймон отсчет, и его голос прозвучал удивительно серьезно. Кэтрин лишь коротко кивнула, покрепче перехватив ясеневое острие. Она смотрела на Клауса, и в этот момент в её голове пронеслась шальная мысль: ночь в постели с этим монстром явно не прошла бесследно. Теперь она была частью его плана, частью его семьи и матерью его наследия. — Три. Колья синхронно опустились, пробивая дорогу сквозь ребра и вонзаясь в сердца двух величайших существ на планете. Кэтрин почувствовала, как дерево сопротивляется плоти первородного, и впервые за века испытала извращенное, темное удовольствие. Это был момент триумфа и одновременно глубочайшей связи. Клаус не вскрикнул, его тело лишь дернулось в конвульсии, а глаза закатились, уходя во тьму лимба. Бонни и Женевьева немедленно закрыли глаза. Их голоса слились в единый, вибрирующий поток, который начал раскачивать стены особняка. — Phasmatos Tribum, Nas Ex Veras! Vitas renuat, mors tremescat. Sanguis antiquus, potestas immensa... — ведьмы читали громко, почти выкрикивая слова в пустоту. — Ego te voco! Ego te evoco! Энергия Клауса и Элайджи начала покидать их тела. Это не было похоже на обычное кровотечение; это был поток чистой, золотисто-черной силы, который потянулся к Бонни и Женевьеве. Вены на руках ведьм мгновенно почернели, раздуваясь от избытка мощи, которую человеческое тело не было предназначено вмещать. Деймон и Кэтрин не отрывали взглядов от тел. Кэтрин видела, как кожа Клауса начинает сереть, покрываясь сеточкой вен — признак того, что его жизненная сила теперь служит топливом для чего-то более грандиозного. — Per os tenebras, per vim maiorum, Fractura claustra, solve catenas! Puellas Messis, ab umbra reducite! Exite! Venite! Когда Бонни и Женевьева выкрикнули финальное слово — «Resurgite!» — фундамент дома содрогнулся так, будто под ним проснулся древний вулкан. Свет ламп в холле замерцал и с оглушительным звоном лопнул, осыпая всех стеклянной крошкой. Воздух стал вязким, давящим, как вода на глубине океана. И в этом хаосе, прямо над бездыханными телами Майклсонов, начали проступать очертания. Четыре девичьи фигуры, сотканные из пепла, белого света и ярости предков, медленно материализовались в центре круга. Их глаза были плотно закрыты, но исходящая от них мощь была настолько велика, что Кэтрин на мгновение задохнулась. Её собственные дети внутри внезапно затихли. Это не было испугом — это было благоговение. Близнецы-рактобриды, носители разрушительной силы, словно приветствовали равных себе. В следующую секунду произошел выброс. Женевьева и Бонни, потеряв контроль над потоком, с силой отлетели к стенам, будто их ударил невидимый таран. Оставшиеся стекла в окнах вылетели наружу, превращаясь в сверкающую пыль. Деймон, Кэтрин и Аларик ощутили этот удар всем телом; Кэтрин едва удержалась на коленях, инстинктивно прикрывая живот руками, чувствуя, как магическая волна проходит сквозь неё, заставляя вибрировать каждую клетку её вампирского тела.