𝘛𝘩𝘪𝘳𝘵𝘦𝘦𝘯: 𝘛𝘩𝘦 𝘒𝘪𝘭𝘭𝘪𝘯𝘨 𝘰𝘧 𝘓𝘪𝘭𝘪𝘵𝘩

После того как пыль от ритуала Жатвы осела, а стекла были вставлены в рамы усилиями внушенных рабочих, Новый Орлеан замер в ожидании. Девочки Жатвы воскресли, но благодарность не входила в их генетический код. Моник, Женевьева и еще две юные ведьмы испарились, словно их и не было, оставив после себя лишь сквозняк в пустых коридорах и нарастающую паранойю Клауса. Давина Клэр, единственная из четверки, кто не сбежал в туманную неизвестность, стояла над дубовым столом на чердаке. Ее пальцы дрожали, когда она направляла каплю крови по пергаменту карты. Рядом, окутанная сизым маревом защитных заклинаний Бонни, покоилась рукоять Серпа. Этот артефакт пульсировал едва заметным ритмом, словно сердце, которое ждет свое тело. Бонни Беннет проявила нехарактерную для нее прозорливость, не доверив защиту рукояти Женевьеве — и теперь, когда рыжая ведьма исчезла, эта осторожность казалась единственным проблеском здравого смысла во всем этом хаосе. — Ты пялишься на эту карту уже второй час, — проворчал Деймон Сальваторе, отхлебывая бурбон прямо из горлышка. Он прислонился к стропилам, наблюдая за тщетными попытками Давины. — И твоя капелька нихрена не желает указывать верную дорогу к четырем злым ведьмам. Может, они просто ушли на шопинг? В Новом Орлеане отличные шляпки, говорят. Давина даже не подняла головы, ее взгляд был прикован к багровому следу, который лениво полз по бумаге, не желая останавливаться ни на одном из склепов. — Они не злые, Деймон. Они дезориентированы. Провести вечность в пустоте Лилит — это не то же самое, что отсидеть выходные в камере Мистик Фоллс. — О, брось, признай очевидное, — Деймон усмехнулся, и в этой ухмылке было больше яда, чем в зубах оборотня. — Женевьева спит и видит, как бы подставить Клауса, а Моник... ну, у этой девчонки взгляд такой, будто она хочет кастрировать взглядом всё мужское население штата. Это не дезориентация, это классический побег из курятника. Аларик Зальцман, стоявший напротив Давины, устало потер переносицу. На его лице отражалась вся тяжесть последних недель — от поиска артефактов до роли няньки для древних вампиров. — Как бы мне ни хотелось это признавать, но Деймон прав. Магия поиска блокируется. Либо они сами закрылись, либо Лилит уже нашла их раньше нас. — Деймон всегда прав, запиши это в свой дневник охотника, Рик, — с нахальством вставил Сальваторе, салютуя бутылкой. Давина замерла, ее дыхание стало прерывистым. Она резко убрала ладони со стола, и капля крови мгновенно застыла, превратившись в темное пятно. — Похоже, это правда бесполезно, — она покачала головой, чувствуя, как магическое истощение накатывает волной. — Кровь ведет себя так, будто это не связь с сестрами, а капля бурбона. Никакого отклика. — Капля бурбона... — Деймон театрально закатил глаза, прижав руку к сердцу. — Чисто теоретически... если мы заменим кровь на качественный алкоголь, может, карта хотя бы покажет ближайший бар? — Оставь свои шуточки, Деймон, пока я еще согласна помогать вам всем, — Давина наконец удостоила его взглядом, и в этом взгляде было достаточно силы, чтобы заставить лампочки на чердаке мигнуть. — Я здесь не ради твоего развлечения. — Ты здесь, потому что ты в долгу у Клауса, — Деймон оттолкнулся от балки и сделал шаг в ее сторону, его тон мгновенно лишился шутливости. — Мы вытащили тебя и твоих подружек с того света. И что мы получили взамен? Попытку убить детей, которые еще даже не родились? У-у-у, Давина, это не очень по-соседски. — Я пыталась лишь лишить их силы! — Давина повысила голос, и воздух вокруг нее ощутимо завибрировал. — Ты не понимаешь, что это за сила! То, что носит Кэтрин... это не просто дети. Это Рактобриды. Темная сила, помноженная на кровь Майклсонов. Если они родятся с полной мощью, Лилит покажется нам доброй сказкой на ночь! — Разницы особой не играет, — ответил Деймон, холодным взглядом пригвоздив ведьму к месту. — Пытаться вырезать силу из утробы Кэтрин Пирс — это всё равно что пытаться отобрать кость у бешеного гибрида. Клаус любит этих детей больше, чем собственную жизнь, а Кэтрин... ну, Кэтрин просто хочет выжить. И пока они — наша единственная зацепка, ты будешь искать Женевьеву, даже если тебе придется выжать всю кровь из Нового Орлеана. Бонни Беннет появилась в дверном проеме именно в тот момент, когда Давина Клэр готова была либо расплакаться от бессилия, либо испепелить Деймона Сальваторе на месте. — Деймон, — голос Бонни прозвучал низко и предостерегающе. Она перевела взгляд с разбросанных по карте капель застывшей крови на Сальваторе. — Давина права. Деймон наигранно отступил, вскидывая руки вверх в жесте ложной капитуляции. Его лицо исказилось в гримасе фальшивого ужаса, а голос стал на октаву выше, пропитанный чистейшим сарказмом, который он использовал как щит против реальности. — О, ну конечно! Ведьмы объединяются против старого доброго Деймона. Эта юная леди только что угрожала своим же спасителям, Бон Бон. Мне что, по голове её погладить? Или, может, принести ей печенья, которое Клаус так заботливо выпекает для своей беременной Петровой? Бонни не ответила шуткой. Она просто смотрела на него тем самым взглядом «Беннет», от которого даже у столетнего вампира холодело в груди. Деймон лишь недовольно хмыкнул, проворчав себе под нос нечто непечатное о «стервозных ведьмах и их чувстве локтя», и размашистой походкой вышел с чердака, задевая плечом дверной косяк. Аларик Зальцман, чье терпение за последние часы истончилось до предела, молча последовал за ним. Он понимал без слов: когда две ведьмы разных поколений и разных городов начинают говорить о пророчествах, мужчинам с арбалетами лучше находиться по ту сторону дубовой двери. — Давина, — Бонни сделала осторожный шаг вперед. Её лицо, обычно напряженное, чуть смягчилось. Она видела в Давине отражение самой себя — девчонки, которую магия ломала через колено, заставляя нести груз, непосильный для смертного. — Помогая Майклсонам защитить такую разрушительную силу близнецов, которые растут внутри Кэтрин... возможно, я злю своих предков. Бонни сделала паузу, глядя в окно, за которым Новый Орлеан тонул в предгрозовых сумерках. — Но раз появление Лилит их не напугало, раз они молчат, когда тьма склепов начинает дышать нам в затылок... значит, возможно, я в чем-то могу ошибаться. Возможно, эти дети — не конец света, а его единственный шанс. Давина резко покачала головой. Её жесты были рваными, полными подавленного страха, который она маскировала под гнев. — Эти дети — опасны, Бонни. Ты чувствуешь это так же, как и я. Их сила... Когда они вырастут, мы уже не сможем нарисовать круг соли, чтобы их удержать. Мы уже знаем, какая магия тече в их крови. Это не просто магия вампиров или ведьм. Давина начала мерить чердак шагами, её голос становился всё более глухим, будто она зачитывала приговор. — Вместо обычного вампирского ускорения, они будут распадаться на сгустки плотной, угольно-черной тени... Ты понимаешь, что это значит? Они не просто будут быстро бежать, они станут игнорировать физические препятствия. Тень может просочиться под дверь, подняться по вертикальной стене или пролететь сквозь толпу, оставляя за собой лишь ледяной холод, от которого кровь застывает в жилах. И в момент «приземления», когда они снова обретут плоть, за ними последует мощная ударная волна тьмы, сбивающая врагов с ног. Это хищники, Бонни. Совершенные хищники. Давина на мгновение замолчала, кинув на Бонни неуверенный, почти умоляющий взгляд, но тут же отвела глаза. — Они смогут полностью стирать свое присутствие, имитируя «смерть» пространства вокруг себя. Даже Клаус со своим супер-слухом не услышит их сердцебиения, если они этого не захотят. Они будут нападать из ниоткуда, буквально выходя из тени врага. Как ты собираешься сражаться с тем, чего нет в физическом мире, пока оно не решит вырвать тебе сердце? — Давина... — начала Бонни, пытаясь вставить слово в этот поток апокалиптических прогнозов. — Нет! — Давина отрезала жестко. Её глаза вспыхнули внутренним светом. — Они смогут одновременно проникать в разум жертвы, создавая общую галлюцинацию. Жертва будет видеть мир, который они рисуют: бесконечный лабиринт, горящий Новый Орлеан или их собственные самые сокровенные страхи. Мы знаем, что это лишь меньшая часть того, на что они способны. Это тьма, которая не просто убивает, она пожирает саму суть бытия. Клэр покачала головой, её плечи поникли. — Я помогаю лишь из-за своей совести. Из-за любви к Новому Орлеану и Марселю, хоть он и поступил со мной как жалкий павший король, променявший свою преданность на трон из пепла. Но не проси меня любить этих монстров, которые пинают Кэтрин изнутри. Давина развернулась и ушла, оставив Бонни одну среди теней чердака. Кэтрин с трудом поднялась с постели — каждое движение теперь напоминало попытку сдвинуть тектоническую плиту. Клаус только что ушел, в очередной раз заглянув в ее спальню под предлогом «проверки безопасности», хотя оба знали, что он просто хотел молча постоять в тени, уставившись на ее живот с тем выражением лица, которое у обычных людей называлось бы благоговением, а у гибрида — предчувствием обладания чем-то святым. Она скользнула по коридору, стараясь не привлекать внимания. Весь дом превратился в военный штаб: Бонни чертила знаки, Деймон огрызался на Аларика, Стефан точил клинки. Все были одержимы убийством Лилит, и Кэтрин разделяла этот энтузиазм, но по своим, глубоко личным причинам. Эти дети, шевелящиеся внутри нее, стали единственным якорем в океане ее вечного бегства. У дверей комнаты Элайджи она замерла. Воздух здесь казался чище, пропитанным старой кожей переплетов и каким-то невыносимым, стерильным спокойствием. Кэтрин постучала — два коротких, резких удара, — и заглянула внутрь. — Элайджа? Майклсон стоял спиной к ней, у камина. В отблесках пламени его силуэт казался вылитым из бронзы. Он перелистывал пергаменты, его пальцы касались древней бумаги с осторожностью хирурга. Лилит была задачей, которую он намерен был решить с изяществом палача. — Катерина, в чем дело? — Элайджа повернул голову, и на мгновение его маска безупречного безразличия дрогнула. Взгляд смягчился, скользнув по ее фигуре, задерживаясь на округлившемся животе, который теперь невозможно было скрыть ни одной дизайнерской вещью. Кэтрин вошла, плотно прикрыв за собой дверь. Она прислонилась к дубовой панели, скрестив руки на груди — жест защиты, ставший для нее второй кожей. — Все заняты Лилит, — она пожала плечами, и в этом движении промелькнула тень ее прежней грации. — А ведьма Клэр тем временем упражняется в ненависти к моим детям. Кажется, она уже составила список их грехов до того, как они научились дышать. Элайджа отложил книгу. Его шаги по ковру были бесшумными, как у хищника, решившего проявить милосердие. — Давина недавно воскресла, Катерина. Пропажа подруг давит на нее. Она видит в мире только угрозы. Не стоит принимать это на свой счет. Кэтрин издала сухой, лающий смешок. — О, я принимаю на свой счет всё, что касается моей выживаемости. Но иногда приходы твоего брата в мою спальню и его взгляды на мой живот напрягают так, что Лилит кажется просто капризной соседкой. Он смотрит на меня так, будто я — шкатулка с его главным сокровищем, а не живое существо. Элайджа едва заметно улыбнулся — та самая мимолетная усмешка, которую он позволял себе крайне редко. — Полагаю, Никлаус в некоторые моменты может проявлять излишнюю заботу. Для него это... новый опыт. Как и для всех нас. — Я будто кукла Барби. Нет, бери выше — Monster High, — Кэтрин сделала шаг к нему, сокращая дистанцию до опасного предела. — Очень дорогая, очень редкая коллекционная кукла, которую держат в прекрасной коробке и никогда не выпускают, потому что боятся поцарапать единственный экземпляр. Эта забота душит меня сильнее, чем пятьсот лет бегства. Элайджа молчал. Он уловил этот намек на свободу мгновенно. В его глазах отразилось понимание, смешанное с непоколебимой решимостью. — Катерина, — его тон стал тверже, в нем зазвучал металл, который обычно слышали его враги перед смертью. — Твоя жажда свободы мне ясна. Она всегда была твоим двигателем. Но мы оба знаем реальность. Ни я, ни Никлаус не позволим тебе покинуть этот особняк, пока угроза не будет устранена. Кэтрин чертыхнулась про себя. Благородство Майклсонов всегда заканчивалось там, где начинались их интересы. — Я знаю, — она пожала плечами, пытаясь вернуть лицу выражение скучающего безразличия, но пальцы, вцепившиеся в собственные локти, выдавали ее. — Но... — Катерина, — прервал ее Элайджа, и по его тону стало ясно, что аудиенция закончена. — Мы с Никлаусом найдем способ убить эту тварь. Я прошу тебя оставить это дело мне и отцу твоих детей. Твоя задача — сохранить их. И себя. Он развернулся к камину, собираясь вернуться к картам и пергаментам, словно она была лишь досадным отвлечением. Это спокойствие взорвало в Кэтрин всё то, что она копила в себе с момента приезда в этот проклятый город. Она рванулась вперед и схватила его за локоть, заставляя обернуться. — Хорошо, я лгунья! — выплюнула она. Её голос вибрировал от ярости, которую больше не получалось сдерживать сарказмом. — Да, я убила этого чертова Джереми Гилберта! Я врала тебе столько раз, Элайджа, что сам дьявол аплодировал бы моей технике! Она не отрывала взгляда от его глаз, видя в них свое отражение — растрепанную, злую, беременную женщину, которая устала притворяться. — Но сейчас я ношу этих детей! В этом доме у меня нет союзников, кроме них. Они защищали меня своей магией, когда я была на краю, пока вы все спорили о стратегии! Я не знаю, как быть матерью. У меня забрали мое первое дитя прямо из рук, твой брат преследовал меня по всему свету, я вешалась в том подвале, чтобы просто не дать ему то, что он хотел! Она задышала чаще, чувствуя, как внутри близнецы отозвались на ее гнев холодной, пульсирующей волной. — Так скажи мне, Элайджа... Должна ли я была тогда просто сгнить в том склепе с Агнес и этой жалкой Сабиной? Чтобы тебе не пришлось больше смотреть на меня и видеть в моих глазах очередную ложь? Чтобы я наконец перестала быть для тебя пятном на твоей безупречной чести? Тишина, последовавшая за её словами, была настолько тяжелой, что, казалось, она может раздавить камни камина. Кэтрин тяжело дышала, её ладонь всё еще сжимала его локоть, и сквозь ткань дорогого пиджака она чувствовала его неестественное, пугающее тепло. Элайджа не двигался. Он смотрел на нее, и в этом взгляде медленно, слой за слоем, рушилась его тысячелетняя броня. — Ты хочешь знать, что я вижу, когда смотрю на тебя, Катерина? — его голос опустился до шепота, в котором было больше опасности, чем в криках Клауса. Он медленно поднял руку, и его пальцы коснулись её щеки — едва ощутимо, но этот контакт подействовал на Кэтрин как удар тока. Она замерла, её ярость на мгновение сменилась чем-то другим, гораздо более пугающим. Чем-то, что она не чувствовала сотни лет. Воздух в комнате Элайджи, казалось, вибрировал от невысказанных слов, которые застряли в горле у обоих. Майклсон стоял слишком близко — так близко, что его безупречный парфюм и холодная уверенность окутывали Кэтрин плотнее, чем любая из ее защитных чар. — Ты мать, — голос Элайджи был тихим, лишенным привычной менторской интонации. В нем проступила сырая, первобытная честность. — И в этот раз я не позволю изъять двоих детей из рук их же матери. Его большой палец медленно, почти невесомо скользнул по коже её подбородка. Это было мимолетное касание, но для Кэтрин оно ощутилось как ожог. Пятьсот лет она ждала, когда этот человек признает её право не только на выживание, но и на то, что ей дорого. Майклсон словно опомнился в следующую секунду; его рука опустилась, он отстранился на шаг и привычным, доведенным до автоматизма жестом поправил узел галстука. Маска благородства снова была на месте, но трещина в ней осталась. Кэтрин почувствовала, как по спине пробежал холодок неловкости — чувство, которое она обычно выжигала в себе каленым железом. Она поправила край своей куртки, которая уже давно не застегивалась на животе, и отвела взгляд, пытаясь найти спасение в привычном сарказме. — Меня Деймон зовет вроде, да? — ее голос прозвучал наигранно бодро, с той самой фальшивой ноткой, которую она использовала, чтобы скрыть смятение. — Мне... я пойду. Наверняка он снова нашел какой-нибудь винтажный бурбон и хочет обсудить, как эффектно мы все умрем. Она не стала дожидаться ответа и, насколько позволял центр тяжести и настойчивые пинки близнецов, быстро вышла из комнаты. Внутри неё всё клокотало: дети, казалось, уловили эмоциональный всплеск матери и начали ворочаться с удвоенной силой, отзываясь тягучей болью где-то в районе поясницы. Однако сцена внизу была далека от романтического напряжения. В холле разыгрывалась драма, масштаб которой грозил разнести особняк по кирпичику. Пока наверху царила хрупкая нежность, внизу две ведьмы и один взбешенный гибрид превращали гостиную в эпицентр стихийного бедствия. Крик Клауса разорвал тишину, как удар грома. — Где Марсель, единственный вопрос который интересует ведьму Клэр в этом доме?! — взревел он, и этот звук заставил хрустальные подвески на люстре испуганно зазвенеть. Давина Клэр стояла перед ним, и гнев юной ведьмы был настолько концентрированным, что Бонни Беннет на её фоне выглядела образцом спокойствия. Давина не просто злилась — она транслировала мощь всей Жатвы, и вокруг её пальцев уже начали виться искры неконтролируемой магии. Клаус в одно мгновение преодолел расстояние между ними. Его пальцы впились в плечи девушки, сжимая их с такой силой, что послышался сухой хруст ткани, а кости Давины опасно заскрипели. — Ещё один раз используешь свои ведьминские приемы в этом доме, — прорычал Клаус прямо ей в лицо, его зрачки вспыхнули золотом, — и Марсель останется в гробу навечно! До тех пор, пока ты не сосредоточишься и не отыщешь чёртову гробницу Лилит, о которой говорила ведьма Беннет! Ты меня поняла, маленькая ведьма? Только после этого окрика, пропитанного первобытной угрозой, Давина обмякла. Гнев в её глазах сменился горьким осознанием собственного бессилия перед мощью гибрида. Клаус разжал пальцы, оставив на её плечах багровые следы, и отступил, тяжело дыша. Он не видел в этой ситуации тактики; он видел лишь задержку, которая ставила под удар его наследие. Его взгляд непроизвольно метнулся к лестнице, по которой медленно спускалась Кэтрин, и на мгновение его черты смягчились — он искал подтверждение, что с ней и «ними» всё в порядке. Бонни, дождавшись, пока акт воспитания Давины завершится, вышла в центр круга. В её руках была старая, пожелтевшая книга Женевьевы, которую Лилит пыталась уничтожить последние две недели с маниакальным упорством. — Сталь, — начала Бонни, её голос был ровным, несмотря на хаос вокруг. — По крайней мере, как прописано здесь, перемещается в разные места раз в сто лет. Это защитный механизм самого эфирного серебра. И по моим расчетам, сейчас она находится в самом сердце гробницы Лилит. В её каменном гробу. — Это просто замечательно, — отозвался Стефан, сложив руки на груди и прислонившись к дверному косяку. — И как нам достать её, оставшись незамеченными ведьмой, которая старше этого города и в три раза злее Клауса в плохой понедельник? Бонни оттолкнулась от перил и обвела присутствующих серьезным взглядом. — Нам нужен магический баланс. Кровь Кэтрин — матери Рактобридов и двойника, и кровь Елены — второго активного двойника. Если их смешать, это создаст резонанс, способный взломать печати гробницы. Пока вы, — она кивнула в сторону Клауса, Элайджи и Стефана, — будете отвлекать Лилит, изображая мишень, я, Кэтрин, Елена и Давина совершим ритуал. Мы заберем сталь, соединим её с рукоятью и наконец покончим с этим. — Звучит как идеальный план самоубийства, — Кэролайн Форбс, стоявшая чуть поодаль, сделала глоток из пакета с кровью. Она выглядела нарочито безразличной, но пальцы, сжимавшие пластик, дрожали. Клаус моментально оказался рядом с ней, его присутствие было почти осязаемым— он готов был вырвать сердце любому, кто посмеет косо взглянуть на блондинку, но сейчас его приоритеты были разделены между защитой Кэролайн.. ну конечно Кэтрин и спасением детей. Аларик покачал головой, в его глазах читался скепсис профессионального охотника. — Лилит расправится с нами за секунды. Мы идем в её логово с двумя двойниками, один из которых — ходячая мишень на восьмом месяце сложности. — Вы забываете одну деталь, — подала голос Давина, её тон был холодным и отстраненным. — Дети. Они уже сейчас яростно защищают свою мать. С помощью крови Кэтрин, смешанной с кровью другого двойника, их сила удвоится. Тьма, которая в них растет, станет нашим щитом. Они не позволят Лилит коснуться Кэтрин. Клаус замер. Мысль о том, что его нерожденные дети должны стать живым щитом, вызывала у него глухое рычание, застрявшее в груди. Он ненавидел этот план. Ненавидел необходимость подвергать Кэтрин опасности, но еще больше он ненавидел Лилит. Он видел в детях не инструмент, а продолжение себя — свой след, который он обязан был защитить любой ценой. — Тогда почему я не вижу здесь ещё одну Гилберт? — Его голос полоснул по нервам присутствующих, как лезвие. — Где Елена? Если это единственный способ, мы должны покончить с этой Лилит немедленно. Привезите её сюда. Сейчас же. Кэтрин, стоявшая на последних ступенях лестницы, положила руку на живот. Она чувствовала, как внутри пульсирует та самая «теневая» энергия, о которой говорила Давина. Близнец слева толкнул её так сильно, что она на мгновение потеряла равновесие. Она знала: этот план — безумие. Остальные события разворачивались в Мистик-Фоллс — месте, которое Клаус вычеркнул из списка вероятных убежищ Женевьевы просто потому, что считал рыжую ведьму слишком амбициозной для того, чтобы прятаться в провинциальной глуши. Для гибрида этот город был пройденным этапом, кладбищем старых обид и неудачных гибридов, но именно в этом и заключался расчет. Здесь, среди покосившихся надгробий и семейных склепов, заросших диким плющом, воцарилось пугающее спокойствие, которое Женевьева намеревалась превратить в идеальный полигон для своей финальной игры. Внутри массивного склепа, чье название давно стерлось с камня временем и мхом, воздух был пропитан не сыростью, а застоявшейся магией. Четыре девочки Жатвы, вернувшиеся из небытия, выглядели в этом полумраке как фарфоровые куклы, в которые вдохнули жизнь против их воли. Моник Деверо стояла в центре, и её подозрительный прищур прорезал мглу эффективнее, чем любой факел. Она не была ребенком; она была сосудом для ярости предков, которые шептали ей в затылок каждое мгновение. — Ты водишь нас за нос вторую неделю, — голос Моник прозвучал сухо, с отчетливым хрустом, будто ломались старые ветви. Она не сводила глаз с Женевьевы, чья фигура у алтарного камня казалась почти призрачной. — Ты должна умереть. Предки этого хотят. Они сами сказали мне, что твоё время истекло в тот момент, когда ты коснулась земли Нового Орлеана. Женевьева обернулась медленно, с той самой тягучей грацией, которая так раздражала Кэтрин. На её губах заиграла ленивая, едва заметная улыбка — улыбка женщины, которая уже видела свою смерть и не нашла в ней ничего впечатляющего. Остальные три девочки переглянулись, их бледные лица отражали нерешительность, но они хранили молчание, признавая авторитет Моник, чья связь с «той стороной» была пугающе глубокой. — Я выполню желание своих предков, дитя, ведь я сама совсем недавно была среди них, — ответила Женевьева спокойным, почти убаюкивающим тоном. Она подошла к вазе с увядающими розами, стоявшей в нише, и тонкими пальцами выудила один цветок. Она крутила стебель между пальцев, глядя, как шипы впиваются в её кожу, но не чувствуя боли. — Но для начала дети должны родиться. Я не могу оставить вас, пока не завершу ритуал. Вы ведь понимаете, что без моего руководства вы не сможете совершить его достаточно чисто? Магия Рактобридов — это не фокусы на рыночной площади. Она требует точности, которую предки не удосужились вам передать. Моник внимательно посмотрела на Женевьеву, пытаясь разглядеть в её глазах ложь, но видела лишь стальную решимость. Ведьма Жатвы сделала шаг вперед, и камни под её ногами будто отозвались тихим гулом. — Моя тётя Софи... она до сих пор не знает, что я воскресла, — Моник произнесла имя родственницы с оттенком брезгливости. — Она не верила в Жатву. Она предала наш род, пытаясь спасти свою шкуру через сделку с Клаусом. Её ждет смерть, правда? Ведь предательство предков карается только так. Моник вскинула бровь, требуя подтверждения своим кровожадным догадкам. Женевьева улыбнулась шире, и в этом оскале не было ничего человеческого. — Вы — девушки Жатвы, — торжественно произнесла она, отбрасывая розу в сторону. Цветок, коснувшись пола, мгновенно рассыпался в черный прах. — Любой, кто встанет на вашем пути, заплатит собственной кровью. Софи Деверо, Клаус Майклсон, Лилит... каждый получит свою порцию возмездия. Но для начала... перед тем как я окончательно покину этот мир и вернусь к предкам, я должна закончить свои земные дела. Речь идет не только о мести, но и о наследии, которое должно быть либо подчинено нам, либо уничтожено под корень. Женевьева сделала властный жест рукой, указывая девочкам на углы склепа. Она оставила их наедине друг с другом, чтобы те могли продолжить осваивать магию, которую они не использовали много времени, пока были заперты в пустоте. Тем временем в Новом Орлеане, в особняке Майклсонов, подготовка к вылазке в склепы Лилит вошла в свою терминальную стадию. Кэтрин, с трудом спустившись в холл, застала Клауса в состоянии, которое можно было описать как «контролируемый взрыв». Он стоял у дубового стола, и его пальцы так сильно сжимали край столешницы, что дерево жалобно стонало. Его взгляд мгновенно нашел Кэтрин. Он не смотрел на её лицо — его глаза, полные странной, почти болезненной нежности, сразу опустились на её живот. Живот, который теперь доминировал в её силуэте, делая её походку тяжелой, а движения — скованными. Клаус видел в этом не просто «сосуд» или «биологическую необходимость». Для него каждый толчок внутри Кэтрин был подтверждением того, что он не одинок, что его кровь продолжит течь в этом мире, даже если сам он падет. Он подошел к ней, и его рука на мгновение замерла в сантиметре от её кожи, прежде чем он решился коснуться выступающего бугра. Кэтрин не вздрогнула, она лишь саркастично выгнула бровь, хотя внутри неё всё замерло от этой непривычной мягкости тирана. — Если ты сейчас скажешь, что я выгляжу «сияющей», Клаус, я клянусь, я вырву твой язык и скормлю его Деймону, — бросила Кэтрин, пытаясь восстановить свой привычный статус-кво. — Ты выглядишь как женщина, несущая будущее, — ответил Клаус тихим, ровным голосом, игнорируя её яд. — И это будущее сегодня должно выжить в гробнице Лилит. Элайджа, наблюдавший за этой сценой со стороны, поправил свои запонки. Его лицо было непроницаемым, но после их разговора наверху между ним и Кэтрин протянулась невидимая нить напряжения. Он знал, что кровь двух двойников — это ключ, но он также понимал, что Лилит не отдаст сталь просто так. — Елена Гилберт уже в пути, — сухо констатировал Элайджа, обращаясь ко всем и ни к кому одновременно. — Стефан и Деймон везут её. Нам пора выдвигаться. Кладбище Лафайет не станет ждать, пока мы закончим обмениваться любезностями. Кэтрин почувствовала, как внутри близнецы отозвались на слова Элайджи. Елена Гилберт, чье возвращение в Новый Орлеан напоминало принудительную депортацию из рая в ад, сидела на заднем сиденье внедорожника, зажатая между двумя братьями Сальваторе. После Сайласа и Амары её нервная система напоминала оголенный провод, и несколько недель на курорте с Мэттом должны были стать пластырем на рваной ране. Но у Кэролайн, видимо, случился приступ амнезии относительно «отдыха» подруги, или же ситуация с Лилит стала настолько критической, что комфорт Елены перестал входить в список приоритетов. — Что ж, — Елена пожала плечами, глядя на промелькнувшие мимо болотные пейзажи Луизианы. — Видимо, нам с Кэтрин не суждено полностью расстаться и не видеть друг друга. Даже на разных концах страны мы умудряемся вляпаться в одну и ту же магическую лужу. Деймон, чьи пальцы крепко сжимали руль, коротко усмехнулся, бросив взгляд в зеркало заднего вида. — Вы двойники, Елена. Вселенная играет в злые игры, а вы в них — главные фишки. Смирись: твой генетический код — это пригласительный билет на любую вечеринку, где планируется жертвоприношение. — Я начинаю ненавидеть вселенную, — со вздохом отозвалась Елена, когда машина резко затормозила у кованых ворот особняка. Деймон выскочил первым, с той самой покровительственной быстротой, которая всегда выдавала его одержимость безопасностью Елены. Он распахнул дверь своей возлюбленной, словно она была хрупким фарфором, а не девушкой, которая не раз убивала монстров. Почему она отдыхала, пока в Новом Орлеане назревал апокалипсис? Ответ был прост: Деймон Сальваторе в своей привычной манере решил, что Лилит — это слишком даже для «храброй Елены», и предпочел оставить её в неведении, пока запахло жареным. — Бон Бон нашла заклинание для частичного убийства Лилит, — бросил Деймон, пока они почти бегом пересекали внутренний двор, где статуи, казалось, провожали их холодными взглядами. — Подожди, частичного? — Елена чуть нахмурилась, стараясь поспевать за широким шагом вампира. — Это как? Мы собираемся отрезать ей мизинец и надеяться на лучшее? — Её нельзя убить полностью, — Деймон с легким раздражением закатил глаза, поправляя куртку. — Она — фундаментальная дыра в мироздании. Но можно оставить её без оболочки и лишних проблем для нас. Считай это магической лоботомией. Она останется жива, но перестанет быть нашей головной болью. — Как раз в духе вселенной, — покачала головой Елена, переступая порог особняка. В холле их встретила Кэролайн. Блондинка выглядела так, будто не спала неделю: её идеальная прическа слегка растрепалась, а в глазах застыла решимость, смешанная с паникой. — Клаус, разреши Елене войти! — звонко выкрикнула Кэролайн, не оборачиваясь. — Пусть входит! — Громовой голос Майклсона донесся из глубины дома. Вскоре он сам показался на вершине лестницы, вальяжно облокотившись о перила. Его взгляд, обычно острый как бритва, сейчас казался тяжелым от недосыпа и скрытой тревоги. — И пусть уходит как можно скорее, как только план ведьмы Беннет будет выполнен в совершенстве. Клаус медленно спускался, его шаги отдавались гулким эхом. Он остановился на полпути, глядя куда-то поверх голов пришедших. — Бонни, напомни мне еще раз, каков риск для Катерины и моих детей во время исполнения этого ритуала? Я хочу услышать это четко, без твоих обычных метафор о «равновесии природи». Елена вошла в гостиную, которая теперь больше напоминала лабораторию алхимика. Повсюду были разложены травы, древние свитки и странные артефакты. Бонни стояла у массивного стола, методично подготавливая рукоять клинка. Рядом на подносе стояла маленькая глиняная тарелка — пустая, но уже пугающая своим предназначением: именно здесь должна была смешаться кровь двух двойников. — Ритуал должен проходить в лесу, — отозвалась Бонни, не отрываясь от работы. Её голос был сухим и деловым. — Убывающая луна, последняя фаза перед новолунием. Кэтрин будет особенно уязвима в этот момент. Силы в ней сейчас поддерживают близнецы, они — её единственный барьер против истощения. Клаус замер, его взгляд переместился на Бонни. В комнате стало ощутимо холоднее. — Если мать моих еще не родившихся детей погибнет из-за твоих магических экспериментов... — начал он, и в его голосе прорезались те самые рычащие нотки, которые обычно предвещали чью-то смерть. — Клаус! — Кэролайн решительно шагнула вперед, закрывая подругу собой. — Бонни знает, что делает. Мы не настолько боимся твоих близнецов, чтобы хотеть убить невинных детей или их мать. Прекрати строить из себя тирана хотя бы на пять минут. Клаус промолчал, но его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Напряженный взгляд не обещал ничего хорошего, но он позволил Бонни продолжить. — Убывающая луна символизирует изгнание и уменьшение энергии, — продолжала Бонни, жестом приглашая Елену подойти ближе. — Сейчас связь Лилит с земной магией Нового Орлеана и силой предков находится в самой слабой точке. Она буквально «тает» вместе с лунным диском. Её заклинания иллюзий станут рыхлыми, а реакция — замедленной. На полнолуние печати на её гробу практически непробиваемы, камень становится монолитом. Но сейчас «замок» ослабевает. Это дает мне и Давине шанс использовать кровь Кэтрин и Елены как магическую отмычку. Магия крови двойников встретит меньше сопротивления со стороны камня, который сейчас пребывает в «спячке». — Что насчет лезвия? — тихо спросила Елена, глядя на пустую чашу. — Убывающая луна — это брешь в броне Лилит. Ночь, когда «старое» должно уступить место «новому», — закончила Бонни, наконец подняв глаза на Майклсона. — Лезвие спрятано в её гробнице, и во время полной тьмы перед новолунием его местоположение в толще камня становится статичным. Мы сможем его достать. — Значит, нужно заклинание поиска? — Кэролайн нахмурилась, пытаясь уложить в голове детали плана. — На случай ошибки... — начала было Бонни. — Прекрасно! — резко перебил Клаус, делая стремительный шаг в сторону ведьмы. Он навис над ней, его лицо было маской ярости. — На грани жизни моих детей стоит ведьма, которая теперь рассуждает об ошибках! Ошибок быть не должно, Беннет! Ты понимаешь, что в этом уравнении нет места для твоей «неуверенности»? — Клаус, Лилит — это не просто ведьма! — Бонни не отступила ни на дюйм, её голос звучал твердо и звонко. — Женевьева сбежала, и это осложняет всё. Теперь из ведьм здесь только я и Давина, которая сама едва держится на ногах. Лилит — это тьма, это пустота. Это нечто большее, чем просто Пустота, это сущность, которую нельзя описать словами. Мы идем против того, что не должно существовать. Клаус бросил на неё взгляд, полный ядовитого раздражения. Он поднял указательный палец, согнув руку в локте — жест, означающий последнее предупреждение. — Если твой план окажется ложью или твоя рука дрогнет, — процедил Клаус, чеканя каждое слово, — моё лицо будет последним, что вы все увидите перед своей смертью. И поверь, я сделаю это медленно. Он развернулся на каблуках и стремительно вышел из комнаты, оставив после себя шлейф подавленной ярости. Елена посмотрела на Бонни, затем на Кэролайн. Кэтрин сидела на краю своей постели, пытаясь найти положение, в котором её позвоночник не чувствовал бы себя так, будто его переезжает карета, запряженная четверкой тяжеловозов. Тяжесть внизу живота была постоянным напоминанием о том, что время её сольной партии в этой жизни подошло к концу. Теперь внутри неё пульсировал дуэт, который диктовал свои правила, и даже Катерина Петрова, пережившая века бегства, не могла объявить им импичмент. Дверь открылась без стука — в этом доме приватность была такой же редкой роскошью, как верность Клауса. — Катерина, — Клаус замер в дверном проеме. Его фигура загораживала свет из коридора, создавая длинную, изломанную тень, которая легла прямо к ногам Кэтрин. — Не прошло и столетия, — отозвалась она, даже не оборачиваясь, но закатив глаза с такой силой, что это почувствовалось физически. — Я уже начала думать, что ты решил лично выкопать Лилит могилу, не дожидаясь ведьм. Клаус вошел и плотно прикрыл за собой дверь. Этот щелчок замка прозвучал как приговор. Он окинул её медленным, сканирующим взглядом, задерживаясь на линии её фигуры, которую больше не могла замаскировать ни одна дорогая кожаная куртка, ни один свободный топ. Кэтрин вскинула брови, принимая вызов. Она наклонила голову набок, и её темные локоны рассыпались по плечам. — Пришел любоваться своим творением или рассказать то, что я и так уже слышала от твоего благородного брата? — её голос сочился ядом, но в глубине зрачков мерцало напряжение. Клаус казался непривычно медлительным. В его голове всё еще эхом отдавались слова Элайджи, сказанные в полумраке библиотеки всего час назад: «Насколько бы ни была плоха их мать, Никлаус, дети её любят. Они чувствуют её сердце раньше твоего голоса». Эти слова жгли его сильнее, чем солнечный свет без кольца. У Майклсонов всё всегда шло по кругу — кровавому, порочному кругу. Их собственная мать, Эстер, когда-то решила принести их в жертву ради «искупления», превратив их жизнь в бесконечную жажду. Клаус до судорог в пальцах не хотел, чтобы его дети, когда вырастут и станут осознанными людьми, смотрели на него с той же жгучей ненавистью, с которой он сам вспоминал Майкла. А это означало только одно. Правильно. С Катериной, этой лживой, манипулятивной и невыносимой женщиной, которую он преследовал пять веков, нужно было поддерживать союз. Не просто сделку, а нечто похожее на перемирие в окопах перед концом света. Клаус сделал несколько шагов вперед, сокращая дистанцию, и остановился у самого изножья постели. Его взгляд на мгновение смягчился, когда он заметил, как живот Кэтрин качнулся от резкого толчка изнутри. — Мы делаем это, чтобы защитить нашу семью, — произнес Клаус. В его устах слово «семья» всегда звучало как угроза и обещание одновременно. — Ты делаешь это! — Кэтрин резко сделала акцент на слове «ты», выпрямляя спину, насколько позволяла физиология. — Потому что если великому Клаусу Майклсону что-то надо, он это обязательно сделает, даже если для этого придется сжечь половину Луизианы или согласиться на безумный план ведьмы Беннет! Не прикрывай свой эгоизм заботой о моем благополучии. Клаус почувствовал, как внутри него закипает привычное раздражение. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — У нас нет большого выбора в том, как спасти наших детей, Катерина, — он старался держать твердый, грубый тон, но в глубине души сам поражался иронии судьбы. Пятьсот лет он мечтал увидеть её мертвой, а теперь его собственное бессмертие и наследие были упакованы в её тело. — Ох, неужели! — Кэтрин всплеснула руками, и в этом жесте было столько театрального сарказма, что его хватило бы на целую труппу. — Оказывается, теперь это наши дети! А я-то думала, я просто инкубатор для твоих будущих гибридов, запертый в золотой клетке. — Ты их мать! — перебил Клаус, и его голос сорвался на рык, от которого задрожали стекла в рамах. Он сделал шаг вплотную к ней, нависая над ней всей своей первородной мощью. — И я не позволю своим детям думать о своем отце так же, как я думал о Майкле. Я не позволю этой цепи ненависти продолжаться. Если для этого мне нужно терпеть твою дерзость и защищать твою жизнь ценой своей гордости — я это сделаю. Кэтрин замолчала. Её едкий комментарий застрял в горле. Она внимательно всматривалась в его глаза, пытаясь найти там привычный подвох, но видела лишь фанатичную, почти безумную решимость отца, который готов убить весь мир, лишь бы его дети не плакали. Она видела в нем отражение своей собственной воли к жизни, только теперь направленной на защиту этих двоих, что не давали ей спать по ночам. — Ритуал пройдет ночью в лесу, — закончил Клаус, восстанавливая самообладание с пугающей быстротой. Его лицо снова стало непроницаемой маской. — Убывающая луна — наш единственный шанс. Элайджа зайдет за тобой, когда придет время. Постарайся не исчезнуть по дороге, Катерина. Для твоего же блага. Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Дверь захлопнулась, оставив Кэтрин в тишине. Пока в Мистик-Фоллс ведьмы Жатвы и Женевьева плели свои интриги, здесь, в самом сердце Французского квартала, реальность трещала по швам. Ночь была не просто темной — она казалась живой, пульсирующей массой, в которой растворялись крики и звон стали. В лесу, на границе города, тишина была обманчивой. Две ведьмы и две вампирши стояли у входа в гробницу, и атмосфера была пропитана таким количеством магического статического электричества, что волосы на затылке вставали дыбом. Кэтрин, чья бледность в свете убывающей луны казалась почти прозрачной, тяжело опиралась на ствол старого дуба. Её живот, который теперь был центром её вселенной, казался свинцовым. Близнецы внутри затихли, но это не было спокойствием — это была концентрация хищников перед броском. — Ладони, — голос Бонни Беннет прозвучал резко, выводя всех из оцепенения. Она протянула один из ритуальных кинжалов Давине, и лезвие тускло блеснуло. — Давина порежет ладонь Кэтрин, а я — Елены. Мы должны передать часть нашей магии в их кровь, чтобы создать резонанс. Давина кивнула, её лицо было маской решимости. Она подошла к Кэтрин. — Круг огня зажжется, как только мы начнем читать, — прошептала юная ведьма. Они полоснули по ладоням двойников одновременно. Кэтрин невольно нахмурилась, почувствовав, как сталь вскрывает кожу. Боль была острой, но мимолетной, сменившись странным жаром, который начал распространяться от раны по венам. — Из огня? — Елена Гилберт, чье лицо было бледнее обычного, вскинула голову. Деймон явно опустил подробности о «спецэффектах» этого вечера, предпочитая кормить её сказками о безопасности. — Вы не говорили про огонь. — Черного огня, тупица, — Кэтрин недовольно хмыкнула, прижимая порезанную ладонь к животу, словно стараясь передать этот импульс детям. — Это магия Лилит, она не играет по правилам вежливых ведьм из Мистик-Фоллс. Привыкай, святая Елена, сегодня твой нимб может немного подкоптиться. — А если объявится Лилит? — Елена проигнорировала шпильку, её голос дрогнул. — Мы здесь как на ладони. — Нас защитят дети Кэтрин, — ответила Давина, её голос звучал на удивление уверенно. — Через кровь мы с Бонни делимся своей силой с ними. Они — наш живой щит. Бонни тем временем начала окроплять своей кровью территорию у трех деревьев, образуя треугольник вокруг гробницы. Давина последовала её примеру, порезав запястье. Кровь капала на сухую землю, и там, где она касалась почвы, начинали прорастать черные, обугленные стебли неведомых растений. — Нам только и стоит, что рассчитывать на сверхъестественных близнецов? — подала голос Кэролайн Форбс. Она стояла чуть поодаль, сжимая в руках массивную костяную рукоять клинка. Её задача была самой опасной — дождаться, пока лезвие выйдет из камня, и соединить артефакт. — Это план «А»? Потому что план «Б» мне бы сейчас очень не помешал. — Они превосходят по силе любое существо в этом городе, Кэролайн, — Давина посмотрела на нее сверху вниз, несмотря на разницу в росте. — В случае с Лилит у нас больше нет других путей. Либо их тьма поглотит её, либо она сотрет нас всех. Кэтрин и Елена переглянулись. В этот момент между ними исчезли годы вражды. Они были просто двумя женщинами, чья кровь была ключом к выживанию. Бонни и Давина встали друг напротив друга, разведя ладони, покрытые смесью крови двух двойников. — Sanguis gemini, clavis aeterna, Luna decrescens, porta inferna! — ведьмы начали читать в унисон. Воздух вздрогнул. Печати на гробнице вспыхнули багровым светом, настолько ярким, что он прорезал ночную мглу. Кэтрин почувствовала, как внутри неё близнецы начали «раскрываться». Это не было движением плоти — это было расширение ауры. Тень за её спиной начала отделяться от земли, становясь плотнее. — Lapis scindatur, ferrum moveatur, Lilitu vinculum nunc resolvatur! — Земля под ногами завибрировала. Каменный гроб Лилит покрылся сетью мелких трещин, из которых начало сочиться черное пламя, больше похожее на густой туман. Оно наполняло круг, скрывая ноги присутствующих. — Ex tenebris ad lucem, ex lapide ad manum! — голоса ведьм перешли на крик, перекрывая гул земли. — Argentum aethereum, audi vocem meam! Non pro domina, sed pro exitio, veni ad nos, in hoc... Внутри монолита послышался скрежет. Металл «плыл» сквозь породу, притягиваемый магией крови. Это было похоже на то, как если бы скала пыталась вытолкнуть занозу. — Sacrificio! — выкрикнули они последний аккорд. — Кэролайн! — крикнула Кэтрин, перекрывая грохот, давая знак. — Сейчас! Соединяй её! В это же время в самом Новом Орлеане, на площади перед Руссо, разверзался ад. Элайджа, Клаус, Ребекка и остальные члены их «комитета по встрече» напоминали тряпичных кукол в руках безумного ребенка. Лилит была воплощением первобытного хаоса. Она не просто дралась — она играла. Аларик Зальцман, чье ружье обычно не знало промаха, выстрелил ей прямо в спину. Кол вошел глубоко, но Лилит даже не вздрогнула. Она обернулась и медленно, с садистским наслаждением, вытащила кол из своих лопаток, словно это была обычная щепка. — Как не прилично! — отозвалась она, её голос был похож на шелест сухих листьев на могиле. В этот момент Ребекка бросилась на неё со спины, надеясь на эффект неожиданности. Но Лилит, не глядя, перехватила её за шею. Одним резким, профессиональным движением она вогнала руку в грудь первородной вампирши. Одним резким движением Лилит вырвала сердце первородной. Раздался влажный хруст. Лилит со смехом сжала еще теплое, хоть и не бьющееся сердце в ладони. Ребекка обмякла, её тело начало покрываться серой сеточкой временной смерти. — Сестра! — взревел Клаус. Он только что вытащил из своего плеча кусок арматуры, в который его впечатала Лилит минутой ранее. Небо над городом взорвалось. Черные, неестественные тучи закрутились в воронку, из которой хлынул ледяной дождь. Гроза вступила в свои владения, смывая кровь с брусчатки, но не унимая ярость боя. — Твоя сестра мешает нам всем, Никлаус! — Лилит рассмеялась, отбрасывая безжизненное тело Ребекки в сторону. — Она слишком шумная для этого тихого вечера. Элайджа бросился в атаку, его движения были безупречными, но Лилит уклонялась от его ударов с легкостью мастера тхэквондо, использующего магию для ускорения рефлексов. Она перехватила его руку и с силой ударила локтем в челюсть, заставляя благородного Майклсона отлететь на несколько метров. Клаус успел перехватить её сзади, обхватив мощными руками и пытаясь сломать ей позвоночник. Его клыки обнажились, глаза горели золотом. — Сдохни, сука! — прорычал он. — Слабаки! — Лилит извернулась в его хватке, как змея. Она схватила Клауса за волосы и с оглушительным грохотом пригвоздила его лицом к вывеске бара «Барре Руссо». — Ты так гордишься своим наследием, гибрид. Но ты забываешь, кто научил этот мир бояться тьмы. Она рассмеялась, и этот смех, казалось, заглушил раскаты грома. Вся схватка приносила её безумию истинное наслаждение. Она была кошкой, играющей с мышками, которые возомнили себя львами. — Никлаус! — Элайджа поднялся на ноги, его голос сорвался от беспокойства за брата. Он видел, как Клаус пытается оттолкнуться от стены, но Лилит удерживала его одной лишь силой воли, пока её вторая рука уже тянулась к его сердцу. Лилит, еще мгновение назад казавшаяся незыблемым воплощением древнего хаоса, замерла. В её спину, пробивая ребра и плоть, резко вонзился серп. Клаус, чье лицо было прижато к холодному металлу вывески, еще никогда в своей тысячелетней жизни не был так искренне рад видеть Кэролайн Форбс. Блондинка стояла позади ведьмы, её лицо было бледным, но решительным, а пальцы до белизны суставов сжимали рукоять артефакта. Кэролайн не стала ждать. С гортанным рыком, несвойственным её обычному образу «мисс Мистик-Фоллс», она резко прокрутила лезвие внутри грудной клетки Лилит. Послышался влажный, чавкающий звук. Сердце первой матери — комок древней, пульсирующей тьмы — полностью отошло от плоти. Форбс рванула серп на себя, заставив Лилит выгнуться дугой с абсолютно безжизненным, остекленевшим видом. Сердце вышло из плоти, оставшись на лезвие серпа, и в ту же секунду артефакт начал стремительно чернеть. Пустота и гниль, веками копившиеся в Лилит, выплеснулись наружу, покрывая сталь липким слоем эссенции разложения. Клаус, почувствовав, что хватка ослабла, оттолкнулся от стены. Его взгляд, тяжелый и ледяной, встретился со взглядом Лилит в последний раз. В этом взоре не было ни пощады, ни уважения к древности — только животное обещание конца. С размаху, вложив в удар всю свою ярость и силу гибрида, он отделил её голову от тела. Животное рычание разорвало ночную тишину города, перекрывая шум дождя. Безголовое тело Лилит безжизненно упало на асфальт, растекаясь лужей чернильной субстанции. — Никлаус, — Элайджа, едва стоящий на ногах, сделал шаг к брату, пытаясь оценить масштаб повреждений. — Катерина, — перебил его Клаус, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, а золотой блеск в глазах еще не угас. — Она должна быть в безопасности, Элайджа. Сейчас. В лес. Старший Майклсон не нуждался в подробных инструкциях. Он понял намек брата без лишних слов: пока они здесь добивали монстра, Кэтрин оставалась один на один с магией крови и непредсказуемой силой детей. Элайджа исчез с вампирской скоростью, оставив после себя лишь колыхание холодного воздуха. Клаус медленно повернулся к Кэролайн. Они стояли среди руин битвы, под проливным черным дождем. Форбс, чье дыхание было рваным и хриплым, опустила взгляд на почерневший серп. Оружие, выполнившее свою миссию, выпало из её ладони с тяжелым, окончательным лязгом стали об асфальт. — Возможно, я была не права, когда считала тебя безнадежным эгоистом, — произнесла Кэролайн, и на губах Клауса расплылась та самая, знакомая ей ухмылка — смесь триумфа и искреннего восхищения. Затем произошло то, чего в этот момент не ожидал никто, даже сами участники сцены. Майклсон сократил расстояние в один прыжок, властно заключив Кэролайн в свои объятия. Его губы накрыли её в поцелуе, который выражал всё: накопленный веками гнев, смертельную усталость, звериную защиту и ту самую благодарность, которую он никогда не умел облекать в слова. Кэролайн не оттолкнула его. Напротив, она ответила на этот порыв с той же неистовостью, запустив ладони в его мокрые волосы и притягивая ближе. Они двое буквально пожирали друг друга, деля на двоих вкус крови и победы в этом безумном городе. Вскоре Кэролайн, проявив чудеса самообладания, отстранилась. Публичный секс на фоне обезглавленного трупа древней ведьмы? Она определенно любила экстрим и сложные сценарии, но сейчас в её голове билась одна-единственная мысль. — Кэтрин, — выдохнула она, поправляя растерзанную одежду. — И малыши. Мы должны быть там. — Катерина, — голос Элайджи прозвучал совсем рядом, прежде чем он сам материализовался среди вековых деревьев. Его появление было мгновенным, лишенным пафоса, но наполненным той самой защитной аурой, которую он носил как невидимый доспех. Кэтрин не помедлила. Весь её сарказм на мгновение испарился под весом усталости и боли, тянущей живот книзу. Она ответила на его объятия с той жадностью, с которой утопающий хватается за обломок корабля. Когда она отстранилась, ладонь Элайджи задержалась на её щеке — жест настолько интимный и неуместный в этом проклятом лесу, что время, казалось, решило сделать паузу. Елена Гилберт, стоявшая неподалеку и всё еще сжимавшая порезанную ладонь, застыла в полнейшем недоумении. Её идеальный мир, где Кэтрин — зло, а Майклсоны — монстры, трещал по швам. — Они... — Елена перевела взгляд на Давину, которая методично вытирала ритуальные кинжалы от крови. — Типа пара? Или это какой-то стокгольмский синдром пятивековой выдержки? — Типа непонятно, — огрызнулась Давина, не глядя на нее и пряча кинжалы в сумку. — В этом доме «понятно» — это когда кто-то умирает. Всё остальное — зона риска. Рев мотора разорвал остатки лесного спокойствия. Черный внедорожник Майклсонов затормозил на трассе у самой кромки леса, выбрасывая гравий из-под колес. Клаус показался среди деревьев почти сразу. Его одежда была пропитана дождем и кровью Лилит, а в глазах всё еще плескалось золото первобытной ярости. Он не смотрел на Елену, не смотрел на Бонни. Его целью была только одна женщина, чей живот теперь был центром его личной вселенной. — В машину, — скомандовал Клаус. Его голос был низким, вибрирующим от подавленного гнева. Не дожидаясь согласия и полностью игнорируя протоколы вежливости, он подошел и подхватил Кэтрин на руки. Его хватка была железной, но в то же время странно осторожной, будто он нес не только саму Петрову, но и нечто бесконечно хрупкое. — Отпусти! Я не ранена, чертов ты Клаус! — Кэтрин вспыхнула, её руки уперлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть этот ходячий памятник собственничеству. — Я могу идти сама! У меня только живот, а не паралич ног! — Я свяжу тебя, если понадобится, Катерина! — грубо отрезал Клаус, даже не замедляя шага. — Ты едва стоишь на ногах после этого ведьминского балагана. Закрой рот и просто позволь мне донести тебя до места, где на тебя не упадет дерево. Кэтрин продолжала дергаться, но Клаус лишь сильнее прижал её к себе. Его взгляд был устремлен вперед, и в нем читалось такое высокомерие вперемешку с заботой, что даже Кэролайн Форбс, стоявшая у машины и облокотившаяся о дверцу, не выдержала. — Он крайне зол, Катерина, — отозвалась Кэролайн, скрестив руки на груди и наблюдая за этой сценой. — Поэтому не советую подливать масло в огонь. Он только что оторвал голову Лилит, и его терпение сейчас тоньше, чем твои шансы на нормальный декрет. Елена и Бонни обменялись взглядами, в которых читался шок. Видеть Клауса Майклсона, который пять столетий превращал жизнь Кэтрин в бесконечный кошмар, проявляющим такую... первобытную, почти дикую нежность, было за гранью их понимания. Как только Клаус усадил Кэтрин на заднее сиденье, она тут же оттолкнула его руки, поправляя сбитую одежду. Её взгляд метал молнии, но она осталась сидеть. — Елена! — раздался голос Деймона. Старший Сальваторе сидел за рулем второй машины вместе со Стефаном. Он нетерпеливо махнул рукой, подзывая Бонни и Елену. — Заканчивайте экскурсию по семейным ценностям Майклсонов! Нам пора сваливать из этого леса, пока деревья не начали шептать на латыни. Давина, Кэтрин и Кэролайн разместились в машине Майклсонов. Элайджа сел на переднее сиденье рядом с братом, который вцепился в руль так, будто хотел его раздавить. — Мы едем домой, — произнес Клаус, бросая последний взгляд в зеркало заднего вида на Кэтрин. — И в этот раз, Катерина, ты не выйдешь из своей комнаты без моего личного разрешения. Лимит твоих приключений на сегодня исчерпан.