Часть 17

Вечер в квартире Амели был наполнен тишиной, прерываемой лишь мерным рокотом кофемашины. Она стояла на кухне, кутаясь в мягкий домашний кардиган, и смотрела, как темная струя кофе наполняет любимую керамическую кружку. Аромат зерен на мгновение вытеснил из мыслей стерильный запах кабинета и тяжелый дух вчерашней ночи у Леона. Взяв дымящуюся чашку, она устроилась на диване, поджав под себя ноги. Экран телевизора ожил, транслируя какую-то неспешную документалку о подводном мире или заброшенных городах — что-то максимально отвлеченное, что должно было усыпить её бдительность. Амели сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, и её веки начали тяжелеть под мерный закадровый голос диктора. Сон накрыл её внезапно, мягко, но властно. Она увидела себя со стороны, стоящей в густом, молочно-белом тумане. Но это был не её кабинет. Это было странное, вневременное пространство, где из мглы проступили два силуэта. Леон. Он стоял на коленях, низко опустив голову. Его плечи, всегда такие прямые и напряженные, были бессильно опущены, а руки безвольно лежали вдоль тела. Он выглядел не как поверженный боец, а как человек, добровольно пришедший на казнь или за прощением. А над ним возвышалась женщина. Её платье алым, вызывающим пятном разрезало туман. Амели не видела её лица. Она двигалась плавно, почти неземно. Её тонкие пальцы медленно, почти с материнской нежностью, легли на светлые волосы Леона. Она гладила его по голове, перебирая пряди, и в этом жесте было столько же любви, сколько и смертельной опасности. Леон не сопротивлялся. Он замер под её рукой, и Амели во сне почувствовала ту самую «тишину», о которой он так просил. Это было пугающее единение охотника и его жертвы, греха и искупления. Амели хотела крикнуть, предупредить его, что эта ласка — иллюзия, но голос пропал. Девушка в красном наклонилась к самому уху Леона, что-то прошептала, и туман вокруг них начал стремительно краснеть, поглощая обоих. Амели резко вздрогнула и открыла глаза. Телевизор всё еще бубнил что-то про коралловые рифы, а кофе в кружке успел остыть. Амели резко выключила телевизор, погружая комнату в мгновенную, давящую тишину. Пустой экран отразил её бледное лицо и растрепанные волосы. Образ из сна — красное платье, покорно склоненная голова Леона и эти длинные, нежные пальцы в его волосах — всё еще стоял перед глазами, как выжженное пятно. — Это просто перенос, — прошептала она в пустоту, стараясь придать голосу профессиональную твердость. — Обычное контрпереносное сновидение. Я слишком много думала о его травмах, мозг просто сложил пазл из его рассказов. Она встала с дивана, чувствуя, как затекли ноги. Остывший кофе отправился в раковину. Амели решительно открыла кран, подставляя руки под ледяную воду. Холод помогал прийти в себя, вымывая из памяти этот интимный, болезненный момент чужой привязанности. Она запретила себе тянуться к рабочему дневнику. Никаких записей. Никакого анализа этого видения. Если она начнет разбирать свои сны о пациенте, она переступит черту, за которой заканчивается врач и начинается соучастник его безумия. Она должна оставаться берегом, а не тонуть в его океане вместе с ним. Амели прошла в спальню, на ходу расстегивая кардиган. Она заставила себя думать о завтрашних делах, о налогах, о записи к стоматологу — о чем угодно, лишь бы заглушить этот шепот из сна. — Забыть, — приказала она себе, ложась в постель. — Это был не мой сон. Это был его кошмар, который случайно забрел не в ту дверь. Она закрыла глаза, стараясь слушать только мерное тиканье настенных часов. Но где-то на границе сознания всё еще мелькал алый лоскут ткани, напоминая о том, что некоторые призраки слишком сильны, чтобы их можно было просто стереть из памяти за одну ночь.