Часть 16

Амели медленно опустила взгляд на свой блокнот и открыла его на чистой странице. Она видела, как он сжимает подлокотники кресла — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: он на пределе. Если она сейчас надавит, если произнесет хоть слово о его слезах или о том, как он цеплялся за неё ночью, он уйдет и больше никогда не вернется. Эта дверь закроется навсегда. Она сделала глубокий вдох и приняла его правила игры. Без лишних вопросов, без сочувственных взглядов. — Хорошо, Леон. Давайте вернемся к механизмам замещения, — её голос звучал так же ровно и профессионально, как и на самом первом сеансе. — В прошлый раз мы говорили о том, как вы проецируете чувство вины на конкретные образы. Вы упомянули, что Марвин отдал вам свой нож. Она начала что-то записывать, давая ему возможность спрятаться за этой официальной беседой. Леон заметно расслабился, когда понял, что «допроса» с пристрастием о ночном срыве не будет. Его дыхание выровнялось, а взгляд перестал быть таким колючим. — Да, — отозвался он, и в его голосе прозвучало облегчение, которое он тщетно пытался скрыть. Они проговорили около часа. Это был один из самых продуктивных сеансов: Леон, чувствуя себя в безопасности за своей «броней», рассказывал больше, чем обычно. Но под конец, когда он уже встал, чтобы уйти, Амели всё же позволила себе одну крошечную вольность. — Леон, — окликнула она его у самой двери. — Иногда самый смелый поступок — это не выстоять под огнем, а позволить себе просто отдохнуть. Помните об этом сегодня. Леон замер, спиной к ней. Он не обернулся, но его плечи на секунду дрогнули. Он коротко кивнул и вышел в коридор, где его уже ждал привычный холодный воздух и шум большого города. Когда дверь за Леоном закрылась с характерным глухим щелчком, Амели не сразу потянулась к следующей папке. Напряжение, которое она профессионально удерживала весь час, вдруг навалилось на неё свинцовой тяжестью. Она опрокинула голову на высокую спинку кресла и медленно закрыла глаза. В тишине кабинета, где всё еще витал едва уловимый запах его кожаной куртки и холодного уличного воздуха, перед её внутренним взором поплыли кадры прошлой ночи. Она вспомнила, как вбежала в его квартиру, задыхаясь от бега, и увидела его — несломленного агента, превратившегося в комок боли. Она видела его слезы, чувствовала, как его пальцы до боли впивались в её плечи, и слышала тот надрывный, детский хныкающий звук, который он издавал во сне. Это был момент абсолютной, пугающей искренности, который навсегда изменил её восприятие этого человека. Амели вспомнила, как сидела рядом с ним на краю кровати, когда его дыхание наконец выровнялось. Она ждала, пока он окончательно погрузится в глубокий, целительный сон, вызванный лекарством и эмоциональным истощением. Лишь когда его рука, сжимавшая её ладонь, расслабилась, она осторожно высвободилась. Она вспомнила, как спокойно и бесшумно ушла. Она не оставила записки, не поправила одеяло, чтобы не выдать своего присутствия лишним жестом. Она просто прикрыла за собой дверь, оставив его наедине с этой долгожданной тишиной. Она знала: утром он проснется и возненавидит себя за эту слабость, поэтому её уход должен был быть максимально незаметным, почти призрачным. Амели открыла глаза и посмотрела на пустую чашку на столе.