пролог.

За три дня до того, как артефакт разорвал реальность на части, они ругались из-за посудомоечной машины. — I told you a hundred times, — Америка стоял посреди кухни в растянутой футболке с надписью «Make Tea, Not War», одной рукой опираясь на столешницу. В другой он держал мокрую чугунную сковородку. — Ты не можешь просто засунуть туда чугун! It's not rocket science. Это базовая логика, дурень. Её мыть руками. Россия сидел за столом, курил, смотрел в окно. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он крутил в пальцах зажигалку — старую, советскую, с потёртым гербом. — Я всегда так делаю, — сказал он ровно. — И ничего не ломалось. — Yet! — Америка ткнул в него сковородкой, чуть не выронив. — Ты понимаешь значение слова «yet»? Это значит «пока». Пока не сломалось. А когда сломается — who's gonna fix it? Я? Ты? The little green men from Mars? Я, между прочим, за неё заплатил. Мои деньги. Моя посудомоечная машина. Мои правила. — Ты живёшь в моей квартире, — напомнил Россия, даже не повернув головы. — I'm paying half the rent! — Ты платишь треть. Остальное тянет ООН. Америка сощурился. Положил сковородку в раковину с громким звоном. Вытер руки о джинсы. — Знаешь что? — сказал он, подходя к столу. — Ты невыносим. Ты споришь ради спора. Тебе просто нравится меня бесить. Это твой любимый вид спорта — «вывести меня из себя». Только вот незадача — у меня нет на это времени. У меня встреча через час, а ты тут со своей чугунной сковородкой. — У тебя всегда встреча, — заметил Россия. — Потому что я работаю. В отличие от некоторых, кто проводит дни, пялясь в окно и куря, как паровоз. — Америка взял свою кружку с кофе — чёрный, без сахара, почти кипяток. Сделал глоток. Поморщился — остыл. — Хотя нет, ты не пялишься. Ты думаешь. Это заметно. У тебя такое лицо, когда ты думаешь о чём-то важном. Что на этот раз? Ядерное разоружение? Кризис в Сирии? Или просто о том, какой я невыносимый идиот? Россия наконец повернул голову. Посмотрел на Америку. Долго. Спокойно. — Думаю о том, почему ты до сих пор здесь, — сказал он. — В моей квартире. В моей стране. Пьёшь мой кофе. — Это мой кофе, — поправил Америка. — Я его купил. В том магазинчике за углом, который ты ненавидишь, потому что там работает грузин, а ты не доверяешь грузинам. И я здесь потому, что мы оба в это ввязались. — Он махнул рукой в сторону окна, за которым виднелся московский пейзаж — серое небо, высотки, далёкие огни. — Эти ваши переговоры... Эти саммиты... Эта идиотская идея, что мы должны «укреплять доверие» путём совместного проживания. Совместное проживание, Иван. Мы как в дурацком реалити-шоу. Только камер нет. Или ты их спрятал? — Он прищурился, оглядывая кухню. — Ты их спрятал? — Я не настолько параноидален. — А я настолько. Потому что доверять тебе — это как доверять акуле, которая говорит, что она вегетарианец. Можно, но глупо. Россия выдохнул дым в потолок. Затушил бычок в пепельнице. — Ты всегда такой громкий, — сказал он. — Или только когда пытаешься что-то доказать? — Я не пытаюсь ничего доказывать. Америка сел на стул напротив, поставил кружку на стол. — Я просто констатирую факты. Факт первый: ты упрямый, как стадо бизонов. Факт второй: я тоже упрямый. Факт третий: нас поселили вместе, чтобы мы научились друг друга терпеть. Я терплю. Ты — нет. Потому что ты не умеешь терпеть. Ты умеешь только молчать и смотреть свысока. Это не терпение. Это холодная война в миниатюре. И знаешь что? Я в неё не играю. Америка замер. Повернул голову. — What did you just say? — Я сказал — ты прав. — Россия встал. Подошёл к окну. Открыл форточку — выпустить дым. — Я молчу слишком много. И я смотрю свысока. Это моя защита. Я не умею иначе. — Защита от чего? — спросил Америка. Не насмешливо, не агрессивно. Просто спросил. — От всего, — сказал Россия. — От войны. От политики. От тебя. — Америка повернулся к нему. Прислонился спиной к столешнице. Скрестил руки на груди. — От меня не нужно защищаться. — сказал он. — Я не враг. По крайней мере, сейчас. Здесь. На этой кухне. Я просто... Я просто человек, который пьёт кофе и злится из-за посудомоечной машины. Как и ты. Разница в том, что я не боюсь это показывать. А ты боишься. — Я не боюсь. — Боишься. — Америка кивнул на его руки. — Твоя зажигалка. Ты её крутишь, когда нервничаешь. Ты крутишь ее сейчас. Россия посмотрел на свои руки. Зажигалка замерла. — Спасибо, — сказал он. Что сказал. — Не за что. — Америка открыл дверь. — Просто перестань уже играть в молчанку. Мы не на войне. По крайней мере, не на этой кухне. — Вышел. Дверь закрылась. — Россия остался один. Посмотрел на раковину — кружка, сковородка, остывшая кофеварка. На пепельницу — три окурка. На окно — серое московское небо. — Он сунул зажигалку в карман. Взял сковородку. Начал мыть её вручную. — Полчаса спустя. Неожиданная посылка. — Россия как раз вытирал руки полотенцем, когда в дверь позвонили. — Один звонок. Короткий. И тишина. — Он подошел к двери, посмотрел в глазок. Коридор был пуст. Никого. Только слабый запах озона — как после грозы, хотя за окном была обычная московская осень без намёка на дождь. — Открыл дверь. — На коврике лежала посылка. Небольшая, размером с обувную коробку, завёрнутая в грубую серую ткань, перевязанная бечёвкой. Ни маркировки, ни обратного адреса, ни имени получателя. Только странный символ на верхней стороне — круг, разделённый на семь сегментов, с точкой в центре. — Оглядел коридор ещё раз. Пусто. Ни следов, ни звуков. Будто посылку доставил призрак. — Взял коробку. Ткань была тёплой на ощупь — будто внутри что-то грело её изнутри. Он занёс посылку на кухню, положил на стол. Позвонил Америке. — Ты уже забыл что-то? — спросил тот вместо приветствия. В трубке слышался шум улицы — Америка шёл пешком, наверное, к метро. — Тебе кто-нибудь подбрасывал посылки под дверь? — спросил Россия. — Что? Нет. А что за посылка? — Не знаю. Только что обнаружил на коврике. Ни адреса, ни имени. Просто свёрток. — Не открывай без меня, — сказал Америка. Голос стал серьёзным. — Я буду через десять минут. Он пришёл через семь. Без куртки — наверное, бежал. Влетел в квартиру, даже не разувшись, подошёл к столу, уставился на свёрток. — That's weird, — сказал он. — Очень weird. Кто мог это подбросить? — Не знаю. — Россия закурил новую папиросу. — Может, сосед. Может, службы. Может, кто-то ошибся дверью. — С твоим именем на двери? — Америка покачал головой. — Нет. Это не ошибка. Это адресно. Он протянул руку к бечёвке. Россия перехватил его запястье. — Ты сказал не открывать без тебя. Ты здесь. Теперь я говорю: подожди. — Чего ждать? — Подумать. — О чём тут думать? — Америка высвободил руку. — Это посылка. Нам. Под дверью. Если бы это была бомба, мы бы уже взлетели на воздух. Значит, не бомба. — Это не бомба, — согласился Россия. — Но это и не цветы. Америка всё равно развязал бечёвку. Развернул ткань. Внутри, на подушке из чёрного бархата, лежал артефакт. Он был небольшим — размером с кулак, неправильной формы. Похож на осколок метеорита — тёмный, с металлическим блеском, покрытый странными узорами, которые переливались и двигались, когда на них падал свет. Узоры не походили ни на один известный язык — ни на русский, ни на английский, ни на арабский, ни на иероглифы. Они были... другими. Древними. Как будто кто-то написал их ещё до того, как люди научились говорить. И он пульсировал. Белым. Медленно. Как сердце. — What the hell... — прошептал Америка. Артефакт отозвался на его голос — пульсация участилась, стала ярче. Свет отразился от стен кухни, затанцевал на потолке. Россия подошёл ближе. Артефакт отозвался и на него — пульсация стала ещё быстрее. Свет — ярче. Он реагирует на нас, — сказал Россия. — На нас обоих, — поправил Америка. — Смотри. Ты подошёл — он забился быстрее. Я заговорил — он забился быстрее. He knows we're here. — Кто — «он»? — Артефакт. Или тот, кто его послал. Америка поднял глаза на Россию. — Ты чувствуешь? Он... зовёт. Не словами. Чем-то другим. Как будто... как будто он знает меня. Или я знаю его. Это звучит безумно, I know. Но ты чувствуешь то же самое? Россия молчал. Но Америка и так знал ответ. Артефакт звал. И оба это слышали — на грани слуха, на грани сознания, где-то там, где кончается реальность и начинается что-то другое. В коробке что-то ещё есть, — сказал Россия, кивнув на свёрток. Америка заглянул внутрь. Достал сложенный лист бумаги — старый, пожелтевший, с неровными краями, будто его вырвали из книги, которой несколько сотен лет. На одной стороне был текст — на русском и английском, написанный от руки, но почерк был странным: слишком ровным, будто не человек писал, а машина. Или... что-то другое. — Прочти, — сказал Америка, протягивая лист России. Россия взял. Прочёл вслух: «Осколок Эха — обломок зеркала, которое разбилось в начале всего. До того, как появились миры. До того, как появились вы. В нём — семь миров. В каждом мире — одна смерть. Та, что нельзя отменить. И одна — та, что можно. Вы будете идти вместе. Но в каждом мире — вы чужие. Тот, кто помнит, будет помнить всё. Тот, кто не помнит, не вспомнит никогда. Найди ту смерть, что можно отменить, или навсегда останься в том мире, где умрёшь ты». Россия замолчал. Америка смотрел на него. — Это шутка, — сказал он. — Кто-то нас разыгрывает. Maybe it's your people. Или мои. Кто-то, кто хочет нас напугать. Или проверить. Или... Он не договорил. Потому что артефакт в коробке вспыхнул ярче — так, что кухня осветилась белым светом, будто внутри зажглось маленькое солнце. — Убери его, — сказал Россия. Закрой коробку. Америка попытался закрыть. Ткань не слушалась — она отказывалась накрывать артефакт, будто свет отталкивал её. — I can't, — сказал он. It won't... — Отойди. Россия шагнул к столу. Протянул руку к артефакту. — Не трогай его! — крикнул Америка. Но Россия уже коснулся. Мир взорвался. Белый свет заполнил всё — кухню, квартиру, Москву, всю реальность. Россия почувствовал, как его тело разрывает на части — каждую клетку, каждую мысль, каждое воспоминание. Он попытался закричать, но голоса не было. Только свет. И пустота. И голос — древний, холодный, как космос: «Семь миров. В каждом — одна смерть. Найди ту, что можно отменить, или навсегда останься в том, где умрёшь ты». А потом — ничего.

***

Россия очнулся на холодном бетонном полу разрушенной церкви рукой опираясь на столешницу...