Бонус. Девичник. Как Панси напоила Гермиону, а Арабелла уехала к бабушке

Часть 1. Арабеллу — к бабушке! Гермиона держала Арабеллу на руках, смотрела на бутылки и вздыхала. — Я не могу пить, я кормлю. — Снейп прислал зелье, — сказала Панси, доставая пузырёк. — «Эльфийский эль для кормящих матерей». Опьяняет, но молоку не вредит. — А если вредит? — Тогда Снейп просто хочет посмотреть, что будет. — Это не утешает. — Ты будешь пить или нет? — Буду. Но тут в комнату вошла Нарцисса, взяла Арабеллу на руки и сказала: — Ребёнку не место на пьянке. Я забираю её в свою гостиную. Будем пить чай и смотреть маггловское телевидение. Артур научил меня пользоваться пультом. — Вы умеете пользоваться пультом? — спросила Джинни. — Нет. Но я нажимаю на кнопки, пока что-то не произойдёт. — Это стратегия. — Это метод тыка. — Одно и то же. Нарцисса ушла с Арабеллой. Гермиона выдохнула. — Теперь можно пить, — сказала она. — Теперь можно пить по-настоящему, — поправила Панси. Она налила зелье в бокалы. — За невесту! — ЗА НЕВЕСТУ, КОТОРАЯ ТЯНУЛА ДО ПОСЛЕДНЕГО! — ЗА МАЛФОЯ, КОТОРЫЙ БОЯЛСЯ ЕЙ ПРЕДЛОЖИТЬ! — ЗА ТО, ЧТО ОНИ НАКОНЕЦ-ТО РЕШИЛИСЬ! Выпили. Зелье оказалось крепче, чем казалось.

***

Часть 2. Сбор и первые подъёбы Зелье Снейпа работало как часы. Гермиона чувствовала, как лёгкое опьянение разливается по телу — приятное, тёплое, без тяжести. Голова была ясной, но язык развязывался сам собой. Панси развалилась на диване, поправила платье и скомандовала: — Так, девочки. Давайте по кругу. Каждая скажет, на кого ставила в споре о свадьбах. — Я ставила на себя, — сказала Джинни. — И выиграла. Потому что вышла замуж первой. — Ты выиграла, потому что Блейз сделал предложение на балу, а ты не стала ждать, — заметила Астория. — А чего ждать? — Джинни усмехнулась. — Он проиграл мне 137 раз в карты. Пора было выигрывать ему. — Это не считается, — сказала Панси. — Считается, — Джинни откинулась на диван. — Я вышла замуж первой. У меня есть муж. У вас — нет. — У меня есть Рон, — сказала Панси. — Рон — это муж? — Рон — это образ жизни, но и муж тоже. — Это диагноз. — Это любовь. — Одно и то же. — А ты, Панси, — Джинни повернулась к ней, — ты вышла замуж второй. Мы все знали, что ты будешь следующей. Рон ходил за тобой как хвостик. — Рон ходил за мной, потому что я приказывала, — парировала Панси. — Он ходил за тобой, потому что любил. — Это одно и то же. — А ты, Грейнджер, — Панси перевела взгляд на Гермиону, — ты выходишь замуж последней. У тебя уже есть ребёнок, а ты всё ещё не Малфой. — Я Малфой в душе, — сказала Гермиона. — В душе — не считается. — Считается. — Не считается. — А кто у нас главный эксперт по свадьбам? — спросила Луна. — Панси, — хором сказали Джинни и Астория. — Потому что она выиграла ставку, — добавила Джинни. — Какую ставку? — спросила Гермиона. Панси достала мешочек с галлеонами. Звякнула им. Улыбнулась. — Я поставила на тебя и Малфоя, — сказала она. — Ещё тогда, в Выручай-комнате, когда вы только начали встречаться. Я знала, что он первый побежит в ЗАГС. — Он побежал последним, — заметила Астория. — Он побежал, когда был готов. Это главное. — И ты выиграла? — Я выиграла у Рона, Гарри, Блейза и даже у Снейпа. — Снейп ставил? — Гермиона удивилась. — Он поставил на себя. Сказал, что никогда не женится, и это самый безопасный вариант. — И он выиграл? — Он проиграл, потому что не женился. Но деньги не отдал. Сказал, что «это не ставка, это инвестиция». — Снейп — жулик, — сказала Джинни. — Снейп — Снейп. Панси высыпала галлеоны на стол. Джинни присвистнула. — Ты выиграла состояние. — Я выиграла у троих мужиков и одного Снейпа. Это состояние, блядь. — И что ты купишь? — Пинетки. Много пинеток. Фабрику пинеток. Я буду вязать их сама. Кривые. Это будет мой бренд. — «Кривые пинетки Панси», — сказала Луна. — Звучит как бренд. — Звучит как диагноз, — сказала Джинни. — Это одно и то же. Панси подняла бокал. — За ставки, которые выигрывают! — ЗА СТАВКИ! — заорали все. Выпили. Панси налила ещё. — Ладно, — сказала она. — Хватит нытья. Игры. — Какие игры? — спросила Астория. — Правда или действие. По полной. Без соплей. — Ты сама только что плакала, — заметила Джинни. — Я не плакала. У меня ресница в глаз попала. — У тебя накладные ресницы. Они не могут попасть в глаз, они приклеены. — Мои ресницы могут всё. — Твои ресницы — это психопатия. — Это стиль. — Одно и то же. Панси проигнорировала. Раздала карты для порядка — хотя они не нужны были для игры. — Начинаем, — сказала она. — Джинни, ты первая. Потому что ты вышла замуж первой, и мы должны тебя поздравить. — Или подколоть, — усмехнулась Джинни. — Или подколоть. — Это одно и то же. — Это одно и то же, — кивнула Панси.

***

Часть 3. Правда или действие — Джинни и Блейз — Правда, — сказала Джинни, откидываясь на диван. Панси улыбнулась. Хищно. По-свойски. — Ты когда-нибудь боялась, что Блейз тебя разлюбит? Джинни помолчала. Потрогала край бокала. — В начале, — сказала она. — Когда он проигрывал мне в карты. Я думала, что он делает это специально, чтобы я не уходила. А потом я поняла, что он проигрывает, потому что смотрит на меня. Не на карты. На меня. — И ты не боялась, что это пройдёт? — спросила Астория. — Боялась, — честно сказала Джинни. — Я думала, что я слишком громкая, слишком резкая, слишком Уизли. Что однажды он проснётся и поймёт, что устал. — И что? — А он проснулся и сказал: «Ты — это ты. Я люблю тебя за это». И я перестала бояться. Панси подлила себе огневиски. Сделала глоток. Не отрывая глаз от Джинни. — А теперь расскажи про секс. — Что про секс? — Джинни притворилась, что не поняла. — Всё про секс. Ты первая вышла замуж, у вас самый большой стаж. Мы должны знать детали. — Зачем? — Для статистики. — Какой статистики? — Личной. Пей, рассказывай. Джинни вздохнула. Выпила. Поставила бокал. — Ладно. Что вы хотите знать? — Кто первый начинает? — спросила Астория. — Обычно он. Я дразню его картами. Он проигрывает. Злится. Потом целует. — Он злится, потому что проиграл, или потому что хочет тебя? — уточнила Панси. — И то, и другое. Он не разделяет эти чувства. — Это удобно. — Это страшно. — Одно и то же. — А он стонет? — спросила Луна. Все замолчали. Посмотрели на Луну. — Что? — она не поняла. — Это нормальный вопрос. — Да, — сказала Джинни. — Стонет. Особенно когда я сверху. — А ты? — Я командую. — Это не ответ. — Это ответ. — Ты стонешь или командуешь? — Я командую стонами. — Как это? — спросила Астория. — «Громче». «Быстрее». «Не останавливайся». — Джинни пожала плечами. — Он слушается. — Он всегда слушается? — В постели — да. В жизни — нет. Поэтому мы и работаем. — А что он делает, что ты не ожидала? — спросила Панси. Джинни задумалась. Покрутила бокал в руках. — Он проверяет, дышу ли я, — сказала она. — Что? — переспросила Гермиона. — Когда я сплю. Он иногда просыпается ночью и проверяет, дышу ли я. Прислушивается. Кладёт руку мне на грудь, чувствует сердцебиение. Я думала, это пройдёт. Не прошло. — Это жутко, — сказала Астория. — Это мило, — сказала Луна. — Это и то, и другое, — сказала Джинни. — Он боится, что я умру во сне. Я говорю: «Я не умру». Он говорит: «Я знаю. Но я проверю». Я перестала спорить. — А что ещё он делает, когда думает, что ты спишь? — спросила Гермиона. — Целует в лоб. Гладит по голове. Шепчет что-то на французском. Я не понимаю, но это звучит как «я тебя люблю, не умирай, пожалуйста». — Это не секс, это терапия, — сказала Панси. — Это любовь, — сказала Луна. — Это и то, и другое. — А он храпит? — спросила Астория. — Храпит, — улыбнулась Джинни. — Громко. Я привыкла. — А ты? — Я говорю во сне. Однажды я сказала: «Блейз, ты проиграл». Он проснулся и ответил: «Я всегда проигрываю». Мы оба не помним этого разговора. Но он был. — Это сюрреализм, — сказала Панси. — Это семейная жизнь, — сказала Джинни. — Одно и то же. — А правда, что он плачет над романами? — спросила Панси. Джинни покраснела. — Кто тебе сказал? — Ты сама, когда была пьяна на моей свадьбе. — Я не была пьяна. — Ты целовалась с папоротником. — Папоротник первый начал. — Он не умеет начинать. — Он умеет. Луна подтвердит. — Папоротник умеет начинать разговор, — сказала Луна. — Но не поцелуи. Это было твоей инициативой. — Ладно, — сдалась Джинни. — Он плачет. Над романами, над фильмами, над маггловскими рекламами про собак. — Он плачет над рекламой про собак? — переспросила Астория. — Однажды мы смотрели маггловское телевидение. Там показывали историю про пса, который ждал хозяина на вокзале девять лет. Блейз плакал час. — А ты? — Я тоже. Но я не признаюсь. — Только что призналась. — Это не считается. — Считается. — Это любовь, — сказала Луна. — Это слёзы, — сказала Джинни. — Одно и то же. Панси подняла бокал. — За Джинни и Блейза, которые проверяют дыхание друг друга по ночам! — ЗА ДЫХАНИЕ! — заорали все. Джинни выпила. Покачала головой. — Вы ненормальные, — сказала она. — Мы пьяные, — сказала Панси. — Это хуже. — Это честнее. — Одно и то же. — Ладно, — Панси повернулась к Астории. — Хватит про Джинни. Астория, твоя очередь.

***

— Ладно, хватит про Блейза и его французский. Астория, твоя очередь. Правда или действие? — Правда, — Астория поправила платье. Спокойно. С достоинством. — Расскажи то, что мы не знаем о Гарри. И чтобы мы офигели. Потому что вы выглядите как идеальная пара, и это бесит. Астория улыбнулась. Тихо. Почти незаметно. — Он боится пауков, — сказала она. — Это мы знаем, — отмахнулась Панси. — Дальше. — Он боится, что я умру. — Из-за проклятия? — Из-за всего, — Астория пожала плечами. — Я чихну — он спрашивает, не заболела ли я. Я засну днём — он проверяет, дышу ли я. Я говорю: «Гарри, я здорова». Он говорит: «Я знаю. Но я проверю». Я перестала спорить. — Это не неожиданно, — сказала Панси. — Это ожидаемо. Он герой, он спасает всех. Конечно, он боится за тебя. — Тогда слушай дальше. Про секс. — Оооо, — Панси подала вперёд. — Давай. — Он командует, — сказала Астория. — Что? — переспросила Джинни. — В постели. Он командует. Я не ожидала. Он тоже не ожидал. Но ему понравилось. — И что он говорит? — спросила Панси. — «Лежи», «не двигайся», «смотри на меня». — Астория покраснела. — Я сначала смеялась. Потом перестала. — А ты? — Я подчиняюсь. Не всегда. Но когда он в настроении — да. — Это неожиданно, — сказала Луна. — Вы выглядите как тихая пара. — Мы тихая пара, — сказала Астория. — Кроме постели. — Это разрыв шаблона, — сказала Джинни. — Это любовь, — сказала Астория. — Одно и то же. — А он нежный? — спросила Гермиона. — Он нежный, когда собирает мне букеты, — сказала Астория. — Букеты? — переспросила Панси. — Каждую неделю. Полевые цветы. Он ходит на луг за домом и собирает их. Я говорю: «Гарри, ты можешь купить цветы в магазине». Он говорит: «Купленные цветы не пахнут так, как эти». Я перестала спорить. — Это мило, — сказала Луна. — Это практично, — сказала Панси. — Это экономит деньги. — Это любовь, — сказала Астория. — Одно и то же. — А что ещё он делает, когда думает, что ты не смотришь? — спросила Джинни. — Оставляет записки в моих книгах, — сказала Астория. — «Я люблю тебя». «Ты красивая». «Не читай до полуночи, я хочу спать». — Это нежно, — сказала Луна. — Это контроль, — сказала Панси. — Это и то, и другое. — А что он не умеет делать? — спросила Панси. — Пользоваться микроволновкой, — не задумываясь, ответила Астория. — Серьёзно? — Он боится микроволновки. Говорит: «Она разогревает еду, но не светится. Это подозрительно». Я говорю: «Гарри, она работает на электричестве». Он говорит: «Электричество — это магия магглов». Я говорю: «Нет, это наука». Он говорит: «Какая разница? Я не буду её включать». Я включаю сама. Он стоит в дверях и смотрит. — Как на заклинание? — спросила Джинни. — Как на заклинание, которое может взорваться. — Это мило, — сказала Луна. — Это глупо, — сказала Панси. — Это любовь, — сказала Астория. — Одно и то же. Панси подняла бокал. — За Гарри, который командует в постели и боится микроволновки! — ЗА ГАРРИ! — заорали все. Астория выпила. Улыбнулась. — Вы ненормальные, — сказала она.

***

Часть 4. Правда или действие — Панси и Рон — Ладно, — сказала Джинни, поворачиваясь к Панси. — Твоя очередь. Правда или действие? — Правда, — Панси усмехнулась. — Я ничего не боюсь. Астория, которая до этого молчала и только подливала себе огневиски, вдруг оживилась. Видимо, зелье наконец-то развязало ей язык. — Расскажи про секс с Роном, — сказала она. — Подробно. Откровенно. Ничего не скрывай. Панси посмотрела на неё. Усмехнулась. Сделала глоток. — Он был моим первым, — сказала она. — Что? — переспросила Джинни. — Рон. Мой первый мужчина. Я думала, что буду ждать аристократа с титулом и деньгами. А пришёл рыжий идиот с кривым галстуком и сказал: «Ты не стерва, ты просто боишься». И я поняла, что ждала его. — А он? — спросила Гермиона. — Я была у него первой. Мы оба не знали, что делаем. Это было неловко, смешно, ужасно и прекрасно одновременно. — И как он? — не унималась Астория. — В постели? Не стесняйся, мы все взрослые девочки. Панси откинулась на диван. Улыбнулась. — Сейчас он стонет как тролль, — сказала она. — Я говорю: «Уизли, тише, соседи услышат». Он говорит: «А ты командуй тише». Я не умею командовать тихо. — А первый раз? — спросила Астория. — Первый раз он спросил: «Тебе удобно?». Пять раз. Я сказала: «Если ты спросишь ещё раз, я уйду». Он замолчал. Потом спросил: «Тебе больно?». Я сказала: «Уизли, я не стеклянная». Он сказал: «Ты для меня — стеклянная». Я чуть не расплакалась. Но не расплакалась. Я не плачу. — Плачешь, — сказала Гермиона. — Только когда он говорит такие вещи. — Это нежно, — сказала Луна. — Это бесит, — сказала Панси. — Одно и то же. — Кто первый начинает? — спросила Астория. — Я. Всегда я. Он ждёт, пока я скажу. Я говорю: «Уизли, раздевайся». Он раздевается. Это наша прелюдия. — А что он делает, что тебя бесит? — спросила Джинни. — Говорит «я тебя люблю» в самый неподходящий момент, — Панси усмехнулась. — Например, когда я злюсь. Я не могу злиться дальше. Это нечестно. — Это нежно, — сказала Луна. — Это манипуляция, — сказала Панси. — Это и то, и другое. — А он плакал когда-нибудь? — спросила Гермиона. — Когда я сказала «да» на его предложение, — Панси улыбнулась. — Он плакал час. Я говорю: «Уизли, ты меня пугаешь». Он говорит: «Я просто счастлив». Я говорю: «Тогда будь счастлив молча». Он не умеет. — Это мило, — сказала Астория. — Это утомительно, — сказала Панси. — Одно и то же. — А что он делает, что ты не ожидала? — спросила Джинни. — Он приносит мне чай каждое утро, — сказала Панси. — Даже если мы поссорились. Даже если он злится. Он ставит чашку на тумбочку и уходит. Я говорю: «Уизли, ты идиот». Он говорит: «Твой идиот». Это наше «я тебя люблю». — Это нежно, — сказала Луна. — Это традиция, — сказала Панси. — Это и то, и другое. — А он храпит? — спросила Астория. — Как поезд, — сказала Панси. — Я привыкла. Однажды он храпел так громко, что сосед постучал в стену. Я постучала в ответ. Проснулся Рон. Сосед больше не стучал. — А что он делает, что ты не расскажешь маме? — спросила Джинни. — Жрёт печенье в постели, — Панси закатила глаза. — Крошки везде. Я говорю: «Рон, это не гигиенично». Он говорит: «Это вкусно». Я говорю: «Ты ребёнок». Он говорит: «Твой ребёнок». Я сдаюсь. — Это любовь, — сказала Луна. — Это бардак, — сказала Панси. — Одно и то же. — Ты счастлива? — спросила Гермиона. Панси замолчала. Посмотрела в бокал. Потом на девочек. — Да, — сказала она. — Я счастлива. Даже когда он храпит. Даже когда он жрёт печенье в постели. Даже когда он говорит «я тебя люблю» не вовремя. Я счастлива, потому что он — мой. Рыжий, криворукий, с добрым сердцем. Я счастлива, блядь. — За Панси и Рона! — подняла бокал Джинни. — ЗА ПАНСИ И РОНА! — заорали все. Панси выпила. Вытерла губы.

***

Часть 5. То, что слышала только Гермиона Теперь очередь была за Гермионой. Панси откинулась на диван, закинула ногу на ногу и посмотрела на неё с лёгкой усмешкой. Но в глазах — не насмешка. Там было что-то тёплое, почти нежное. Почти. — Грейнджер, твоя очередь. Правда или действие? Гермиона взяла бокал. Зелье на дне переливалось странным зелёным светом — Снейп, блядь, даже в этом умудрился добавить свой фирменный стиль. Она не пила. Просто держала. — Правда, — сказала она. — Я знала, — Панси наклонилась вперёд. — Расскажи то, что никто из нас не знает о Малфое. То, что видела только ты. И чтобы мы офигели. — Ты хочешь, чтобы я рассказала, какой он дома? — Я хочу, чтобы ты рассказала, какой он на самом деле. Без маски. Без «Малфои не плачут». Без всей этой аристократической хуйни. Гермиона замолчала. Провела пальцем по краю бокала. Смотрела в него, но не видела — перед глазами стояло совсем другое. Та ночь. Те схватки. Тот голос. — В родах, — сказала она тихо. Все замерли. — Что? — переспросила Джинни. — В родах, — повторила Гермиона. — Между схватками. Я была в полубреду. Он думал, что я его не слышу. Не знала, что он говорит. А потом… я услышала. Она поставила бокал на стол. Сжала руки в замок. — Я не буду пересказывать. Я скажу так, как было.

***

Флешбек Гермиона лежала на больничной койке. Схватки накатывали волнами — резко, выматывающе, бесконечно. Между ними были минуты тишины. Минуты, когда она могла дышать. Минуты, когда она слышала его. Драко сидел на полу, положив голову ей на край кровати. Его рука сжимала её пальцы. Вторая гладила живот — медленно, почти невесомо, будто боялся сделать больно. — Дыши, — сказал он. — Дыши со мной. Вдох. Выдох. — Я дышу, Малфой. — Дыши глубже. — Я дышу глубже. Схватка отпустила. На минуту. На две. — Драко, — прошептала она. — Я здесь. — Ты боишься? — Нет, — соврал он. — Врёшь. — Да. Но я не показываю. — Почему? — Потому что если я начну бояться, ты испугаешься сильнее. А я не могу этого допустить. Она хотела сказать что-то ещё, но снова накатила боль. Она сжала его руку так, что хрустнули кости. Он не отдёрнул. Только сжал в ответ. — Я здесь, — прошептал он. — Я рядом. Ты справишься. Когда боль отступила, она услышала его голос. Не ей. Не себе. Тому, кто был внутри. Он опустил голову на её живот. — Привет, маленькая. Я знаю, что ты меня не слышишь. Но я скажу. Я буду любить твою маму всегда. Даже когда она злится. Даже когда она говорит, что я идиот. Даже когда она права — а она всегда права. Я буду защищать её. Даже если мне придётся сражаться с целым миром. Я буду заботиться о ней. Даже если она будет говорить, что не нуждается в заботе. Твоя мама — самая сильная женщина, которую я знаю. Она родит тебя. И это будет чудо. А потом мы будем семьёй. Настоящей. Не такой, как у меня. А такой, как у нас. Гермиона не открывала глаз. Она просто лежала и слушала. И плакала. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. — Я никогда не думал, что буду счастлив, — продолжал он. — Я думал, что моя жизнь — это долг, страх, обязательства. А потом появилась она. Твоя мама. Она назвала меня высокомерным засранцем. И я понял, что пропал. Я люблю её больше, чем могу объяснить. Иногда мне кажется, что моё сердце разорвётся, потому что оно слишком маленькое для такой любви. А потом я смотрю на неё — и понимаю, что оно растёт. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду. Он поцеловал её живот. Долго. Нежно. — Я не знаю, как быть отцом. У меня не было примера. Но я будет стараться. Я буду учиться. Я буду падать и вставать. Я буду ошибаться и исправляться. Я буду рядом. Всегда. Это я могу обещать. Она открыла глаза. — Драко. — Что? — он поднял голову. Увидел её слёзы. Испугался. — Больно? Позвать врача? — Нет, — она потянула его к себе. — Иди сюда. Он поднялся, сел на край кровати. Она обняла его. Он — её. — Ты всё слышала? — спросил он. — Всё. — Я думал, ты спишь. — Я не спала. Я слушала. — Это было не для тебя. — А для кого? — Для неё. — Она ещё не родилась. — Она чувствует. — Она чувствует, что её папа — самый лучший человек в мире. — Я не лучший. — Ты лучший для меня. Для неё. Для нас. Он хотел что-то сказать, но она приложила палец к его губам. — Не спорь, — сказала она. — Дай мне просто быть счастливой. — Ты счастлива? — Я счастлива, потому что ты рядом. Потому что ты говоришь такие вещи, когда думаешь, что никто не слышит. Потому что ты боишься, но не показываешь. Потому что ты — это ты. — Я люблю тебя, Грейнджер. — Я знаю, Малфой. И я люблю тебя. Так сильно, что иногда мне кажется, что я сейчас лопну. И не от схваток. — Тогда не лопайся. — Постараюсь.

***

Возвращение в настоящее Гермиона замолчала. В комнате стояла тишина — такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Панси смотрела в стену. Вытирала глаза — незаметно, будто делала это каждый день. — Блядь, Грейнджер, — сказала она. Голос сел. — Теперь я тоже хочу такого мужа. — У тебя уже есть, — сказала Джинни. Она не улыбалась. Это было редкостью. — Рон не умеет говорить такие вещи. — Рон умеет воровать твои пинетки. Это его язык любви. — Это не язык любви. Это криминал. — Это одно и то же, — сказала Астория. Но не подколола. Сказала мягко. Почти нежно. — Заткнись, — Панси вытерла нос рукавом. — Я сейчас разревусь. — Ты уже ревёшь, — заметила Луна. Не ехидно. Констатировала факт. — У меня аллергия на счастливые истории. — Неизлечимо? — Надеюсь, что нет. Астория обняла её. Потом Джинни. Потом Луна. Потом Гермиона. — Ты самая везучая, — сказала Панси, уткнувшись носом в плечо Гермионы.— Он боготворит тебя. — Он не боготворит. Он любит. — Это одно и то же? — Нет, — сказала Гермиона. — Боготворить — значит ставить на пьедестал. А он просто рядом. В грязи, в крови, в носках из холодильника. Он не идеальный. Но он мой. — Ты собираешься родить ему ещё детей? Гермиона подняла голову. Посмотрела на Панси. На Асторию. На Джинни. На Луну. На папоротник, который засветился чуть ярче. — Десять, — сказала она. — Я готова родить ему десять детей. — Ты с ума сошла, — сказала Джинни. — Я влюблена. — Одно и то же, — сказала Панси. Улыбнулась. Сквозь слёзы. Луна подняла бокал. — За Драко, — сказала она. — Который умеет любить. Даже когда никто не слышит. — ЗА ДРАКО! — заорали все. Даже папоротник чуть-чуть засветился. Панси выпила залпом. Поставила бокал. Вытерла губы. — Грейнджер, — сказала она. — Если ты не выйдешь за него завтра, я выйду сама. — Ты уже замужем. — Я разведусь. — Ради Драко? — Ради того, чтобы слушать его монологи каждую ночь. — Он говорит их только в родах. — Тогда рожай каждый год. — Я сказала — десять детей. — Я помню. Я буду крёстной у всех. — Ты уже крёстная Арабеллы. — Я буду крёстной и у остальных. Я куплю фабрику пинеток. — Они будут кривыми. — Это будет мой бренд. Панси подняла бокал снова. Посмотрела на Гермиону. Улыбнулась. — Я люблю тебя, Грейнджер. — Я тебя тоже, Паркинсон. — Не плачь. — Я не плачу. Это огневиски. — Оно не вызывает слёз. — У меня аллергия на счастье. — Неизлечимо? Гермиона посмотрела на Панси. На Асторию, которая улыбалась. На Джинни, которая уже не скрывала слёз. На Луну, которая гладила папоротник. — Надеюсь, что нет, — сказала она.

***

Часть 7. Луна и папоротник — «Зелёный свидетель» Когда все уже выговорились — про карты, про пауков, про храп и печенье в постели, — настала очередь Луны. — Луна, — сказала Панси, наливая себе ещё огневиски. — Твоя очередь. Правда или действие? — Действие, — Луна погладила папоротник. — Потанцуй с ним. — Я уже танцевала. — Потанцуй ещё. Луна встала, взяла папоротник на руки и начала кружиться по комнате. Медленно, плавно, будто вальсировала с невидимым партнёром. — Это красиво, — сказала Астория. — Это странно, — сказала Джинни. — Это и то, и другое. Папоротник светился в такт её движениям — то ярче, то тусклее, будто дышал. — Он говорит, что ему весело, — сказала Луна. — Растения не умеют говорить, — сказала Панси. — Это растение — умеет. — И что он говорит? — Он говорит: «Вы все хорошие. И я вас люблю». — Папоротник нас любит? — переспросила Джинни. — Он нас принял. Это больше, чем любовь. — Это жутко, — сказала Панси. — Это удобно, — сказала Луна. — Одно и то же. Луна села. Поставила папоротник на стол. Он засветился ярче. — А он не обижается, что ты его танцуешь? — спросила Астория. — Он сам попросил. — Папоротник попросил потанцевать? — Он засветился красным. Это его язык. — Язык папоротников? — Да. Красный — «хочу танцевать». Зелёный — «мне хорошо». Синий — «мне грустно, погладь меня». — А что он говорит сейчас? — Сейчас он говорит: «Панси, не пей так много. Ты и так командуешь, а пьяная будешь командовать вдвойне». — Папоротник — психолог, — сказала Джинни. — Папоротник — друг, — сказала Луна. — Это одно и то же. Панси закатила глаза, но бокал отставила. — Ладно, — сказала она. — Уговорил. Папоротник засветился зелёным. — Он одобряет, — сказала Луна. — Я поняла, — сказала Панси.

***

Часть 8. Пьяные обещания и финал — Ладно, — сказала Панси, допивая огневиски. — Давайте по кругу. Каждая скажет, чего она хочет для своей пары через десять лет. — Чтобы Блейз перестал проигрывать в карты, — сказала Джинни. — Но не перестал. А то я заскучаю. — Чтобы Гарри перестал бояться пауков, — сказала Астория. — Но если не перестанет, я буду проверять ванную вечность. Он хотя бы не один. — Чтобы Рон перестал воровать мои пинетки, — сказала Панси. — Но если не перестанет, я буду вязать новые. Кривые. Это будет наш семейный бренд. — Чтобы Драко перестал класть носки в холодильник, — сказала Гермиона. — Но если не перестанет, я буду носить тёплые тапки. И буду помнить, что он любит меня даже в носках. — А я хочу, чтобы папоротник вырос большим, — сказала Луна. — И чтобы он помнил эту ночь. — Он запомнит, — сказал папоротник. Луна перевела. — Растения не имеют памяти, — сказала Панси. — Это растение — имеет. — За нас, — подняла бокал Панси. — За дурацкие носки, кривые пинетки, пауков в ванной и карточные проигрыши. За то, что мы выбрали их. За то, что они выбрали нас. За то, что мы — семья. — ЗА НАС! — заорали все. Выпили. Потом допили. Потом налили ещё. — Свадьба завтра, — сказала Гермиона, икая. — Свадьба завтра, — кивнула Панси. — Мы не проспим? — Мы не проспим. Я поставлю будильник. — Маггловский? — Магический. Он будет орать, пока мы не проснёмся. — А если не поможет? — Тогда Гарри проснётся на люстре и разбудит нас. — Он спит на люстре? — Он спит на люстре. — Это традиция? — Это традиция. — Я люблю вас, — сказала Гермиона. — Мы тебя тоже, — ответили они. Даже папоротник чуть-чуть засветился.

***

Утро Гермиона проснулась на диване. Голова гудела, но не сильно — зелье Снейпа было качественным. Панси спала рядом, в обнимку с папоротником. Джинни спала на ковре, раскинув руки. Астория спала в кресле, с книгой на лице. Луна сидела в углу и пила чай. — Ты не спала? — спросила Гермиона. — Я спала, — сказала Луна. — Но папоротник разбудил меня. Он сказал: «Пора на свадьбу». — Растения не говорят. — Это растение — говорит. — Что он сказал? — Он сказал: «Сегодня будет хороший день». Гермиона улыбнулась. Встала. Пошла готовиться к самому важному дню в своей жизни. А в восточном крыле всё ещё спали мальчишки. Гарри — на люстре. Рон — на диване, дожевывая пиццу. Драко — в обнимку с хомяком. Фред и Джордж — неизвестно где. Оставили записку: «Мы на девичнике. Шутка. Мы в Азкабане. Тоже шутка. Мы пошли за пивом». Сегодня будет свадьба. Самая важная. Самая долгожданная. Самая безумная.