Часть 3 «Право на тишину»

Рассвет пришёл без стука. Безжалостный и серый, он просочился сквозь щели в шторах, которые они вчера так и не задернули до конца, и упал на смятые простыни, на спутанные волосы Дженны, на голое плечо Эммы, которое торчало из-под одеяла. Свет был бледным, осенним, с лёгкой желтизной, которая бывает только в сентябре, когда солнце уже не такое яркое, но ещё не прячется за тучами насовсем. Эмма не спала. Она лежала на спине, глядя в потолок, и считала трещины на штукатурке. Она сбилась на пятнадцатой, потому что Дженна пошевелилась во сне, прижалась ближе, уткнулась носом в её шею, и все мысли о трещинах исчезли, вытесненные теплом, которое разливалось по телу от этого прикосновения. Дженна дышала ровно, глубоко, с лёгким присвистом на выдохе, тем самым, который Эмма знала наизусть, который могла узнать из тысячи других дыханий. Её рука лежала на Эммином животе, пальцы слегка сжимали ткань футболки, даже во сне она не хотела отпускать. Вчерашний день висел над ними тяжёлым облаком. Перевёрнутая квартира, шахматная доска на стене, записка на подушке: «Следующий раз я не уйду». Эмма сжала челюсть так сильно, что хрустнули зубы. Она помнила каждое слово, каждую букву, каждую чёрточку в этом почерке. Аккуратном, почти каллиграфическом. Почерке человека, который наслаждался каждым мгновением своего вторжения, который стоял над ними, пока они спали, и чувствовал себя богом. Человека, который носил лицо мертвеца. Она повернула голову. Дженна спала, и во сне её лицо было беззащитным, почти детским. Ресницы дрожали, губы что-то шептали, какие-то обрывки фраз, которые Эмма не могла разобрать, брови иногда хмурились, будто она спорила с кем-то в своём сне. На её щеке была маленькая царапина, Эмма заметила её только сейчас, при свете утра. Откуда? Может, задела чем-то вчера, когда они разбирали разгромленную квартиру. А может, и раньше. Эмма осторожно провела пальцем по царапине, и Дженна вздрогнула во сне, но не проснулась. Эмма смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается волна нежности, смешанной с яростью. Нежность к этой женщине, которая спала рядом, доверяя ей свою жизнь, своё тело, свои страхи. Ярость к тому, кто посмел влезть в их дом, в их спальню, в их постель. Кто посмел смотреть на них, пока они спали. Кто посмел оставить эту дурацкую шахматную доску на стене, как будто они были пешками в его игре. Она осторожно, одними пальцами, провела по Дженниной щеке. Кожа была тёплой, мягкой, с лёгкой щетиной после вчерашней эпиляции, которую Дженна всегда ненавидела, но делала каждую неделю, потому что «не могу ходить с кактусом на ногах, Эмма, это унизительно». Эмма улыбнулась этому воспоминанию. Такому обычному. Такому мирному. Такому далёкому от того ада, в который превратилась их жизнь за последние сутки. Она вспомнила, как Дженна сидела на краю ванны с депиляционными полосками в руках, как она ругалась, когда отдирала их, как потом показывала покрасневшую кожу и говорила: «Посмотри, что я ради тебя делаю». Эмма тогда рассмеялась и поцеловала её в коленку. Дженна открыла глаза. Не резко, не с испугом, а медленно, будто выныривая из глубокой воды. Сначала моргнула раз, потом другой, потом сфокусировала взгляд на Эмме. В её глазах была сонная поволока, лёгкое недоумение, где я, что происходит, а потом узнавание, теплота, лёгкая улыбка, которая тронула уголки губ. — Ты смотришь на меня, — сказала она. Голос был хриплым, сонным, с лёгкой хрипотцой, которая всегда появлялась по утрам, когда связки ещё не проснулись. — Всегда смотрю, — ответила Эмма. — Ты красивая, когда спишь. — Я красивая всегда. — Скромность не твоё сильное качество. — А твоё вовремя вставать, но ты всё ещё в постели. Эмма усмехнулась и потянулась к Дженне, чтобы поцеловать её. Дженна подставила губы, и поцелуй вышел мягким, ленивым, каким бывает только по утрам, когда ещё не нужно никуда бежать, когда можно просто лежать и чувствовать тепло друг друга, когда мир за окном ещё не вторгся в эту маленькую вселенную из двух тел и одного одеяла. Эмма провела рукой по Дженниной спине, по позвонкам, которые выступали под тонкой кожей, по ложбинке между лопаток, по пояснице, где кожа была особенно нежной, где Дженна любила, когда её гладили. Дженна выгнулась под её рукой, как кошка, и тихо застонала в поцелуй. — У нас есть время? — прошептала она, отстраняясь на миллиметр, но не размыкая объятий. — Час, — так же тихо ответила Эмма. — Может, полтора. — Многовато для утра. — А кто сказал, что мы должны торопиться? Дженна посмотрела на неё. В её глазах была усталость, та самая, которая не проходит после одной ночи сна, которая копится неделями и выливается в тени под глазами и тяжесть в движениях. Но была и теплота, которая никуда не делась, несмотря ни на что. Несмотря на теракт, на жучки в машине, на перевёрнутую квартиру, на человека с лицом мертвеца. Она провела пальцем по Эмминой ключице, по родинке, которую целовала сотни раз, и улыбнулась. — Тогда давай в душ. Первая я, потому что ты будешь там полчаса. — Я моюсь быстрее. — Ты моешься быстрее, когда мы не вместе. А когда мы вместе, ты можешь стоять под водой вечность. Эмма хотела возразить, но не смогла, потому что это была правда. Она любила воду. Любила чувствовать, как горячие струи бьют по плечам, расслабляя мышцы, смывая напряжение, которое накапливалось за день. Любила запах геля для душа, мятный, с нотками эвкалипта. Любила пар, который поднимался к потолку и заволакивал зеркало. А когда рядом была Дженна, вода становилась ещё горячее, ещё приятнее, и время теряло смысл, и они могли стоять под душем, целуясь и смеясь, пока вода не становилась холодной. — Ладно, иди, — сдалась Эмма. Дженна выбралась из постели, потянулась, и халат, который она накинула на плечи, сполз, обнажая грудь, живот, изгиб бёдер. Эмма смотрела на неё и чувствовала, как внутри разгорается желание, тёплое, тягучее, которое хотелось немедленно утолить. Но она подавила его. Сейчас не время. Сначала душ, потом завтрак, потом работа. А всё остальное потом, вечером, когда они вернутся домой и смогут позволить себе быть просто женщинами, а не заместителем шефа LAPD и заместителем директора ФБР. Дженна скрылась за дверью ванной, и через минуту Эмма услышала шум воды. Сначала тихий, потом громче, когда Дженна открыла кран на полную. Эмма закрыла глаза, прислушиваясь к этому звуку, к плеску, к тому, как Дженна напевала что-то под нос, какую-то старую песню, которую Эмма не узнавала, но которая казалась смутно знакомой. Что-то из восьмидесятых, наверное. Дженна любила старую музыку. Говорила, что в ней больше души, чем в современной. Эмма не соглашалась, но спорить не хотела. Это было успокаивающим. Обычным. Таким, каким должно быть утро двух женщин, которые живут вместе. Звук воды, тихое пение, скрип половиц под ногами Дженны, когда она двигалась по ванной. Эмма представила, как Дженна стоит под душем, закрыв глаза, подставив лицо струям. Как вода стекает по её плечам, по груди, по животу. Как она намыливает мочалку и проводит по телу, сначала руки, потом плечи, потом грудь. Эмма сглотнула и открыла глаза. Она встала, накинула свой халат и вышла на кухню. Поставила кофеварку, достала из холодильника яйца, помидоры, сыр, масло. Вчерашний хаос был разобран, Эдди и криминалисты ушли далеко за полночь, и они с Дженной кое-как привели квартиру в порядок. Не идеально, но так, чтобы можно было жить. Ящики были задвинуты, вещи сложены, кровать застелена. Только стена в гостиной с шахматной доской осталась нетронутой. Эмма смотрела на неё, пока варился кофе, и чувствовала, как в груди поднимается злость, глубокая, холодная, которая не проходила даже после тёплого утра в объятиях Дженны. Она подошла к стене, провела пальцем по чёрным линиям. Маркер был стойким, не смывался даже спиртом. Эмма попробовала оттереть угол рубашки, бесполезно, маркер въелся в обои, оставив чёрные разводы. Придётся перекрашивать стену. Или заклеивать плакатом. Или оставить как напоминание. О том, что они в опасности. О том, что кто-то хочет их уничтожить. О том, что они должны быть сильнее, быстрее и умнее. О том, что проигрыш означает не просто поражение, а смерть. Или что-то похуже смерти. Кофе сварился. Эмма налила его в две чашки, добавила в одну молока для Дженны, а вторую решила не разбавлять ничем, оставив чисто чёрный кофе для себя. Поставила две кружки на стол, разбила яйца на сковороду. Добавила помидоры, нарезанные тонкими дольками, посыпала сыром, который нашла в холодильнике, каким-то твёрдым, с ореховым привкусом, и щедро, почти с вызовом, посыпала перцем. Раздалось шипение масла, запах жареного и лёгкий треск. Эти звуки возвращали её в реальность, в обычную жизнь, где были завтраки, кофе и разговоры ни о чём. Дженна вышла из душа через пятнадцать минут. Волосы были мокрыми, завёрнутыми в полотенце, лицо раскрасневшимся после горячей воды. Она пахла шампунем с кокосом и чем-то цветочным, чем-то, что Эмма не могла определить, но что ассоциировалось только с Дженной. Жасмин? Иланг-иланг? Эмма не разбиралась в цветах, но этот запах она узнала бы из тысячи. — Твоя очередь, — сказала Дженна, садясь на табурет и поджимая под себя ноги. — Яичница пахнет божественно. — С помидорами и сыром. — Ты лучшая. — Я знаю. Эмма прошла в ванную. Здесь было тепло и тихо. Она сняла с себя одежду, открыла дверцу душевой кабинки, шагнула внутрь и притворила её за собой. Она встала под струю воды, подставила лицо, закрыла глаза. Она позволила себе пять минут, чтобы не думать ни о чём. Пять минут, чтобы просто быть. Вода стекала по её плечам, по груди, по животу, смывая остатки вчерашнего дня. Эмма намылила мочалку, медленно провела по телу, смыла. Потом ещё раз, потому что хотела чувствовать себя чистой. Не только физически. Она хотела смыть с себя запах дыма, запах крови, запах страха, который въелся в поры глубже, чем она готова была признать. Она стояла под струёй, и вода стекала по её телу, собираясь в лужицы на кафельном полу и утекая в сливное отверстие. Она смотрела на свои руки, сильные, с выступающими венами, с мозолями на ладонях от постоянной работы с оружием. Эти руки держали пистолет, когда она стреляла в террористов. Эти руки обыскивали карманы задержанных, пока Эдди спасал жизнь Сэм. Эти руки обнимали Дженну ночью, когда та просыпалась от кошмаров. Эти руки гладили её лицо, её волосы, её тело. Одни и те же руки. Одна и та же женщина. Она выключила воду, вытерлась полотенцем, тем самым, с монограммой, и накинула халат. В зеркале отражалась женщина с сильными руками, с выступающими ключицами, с родинкой на левой щеке, которую Дженна называла «картой сокровищ» и целовала каждый раз, когда Эмма была особенно уставшей. Эмма посмотрела на себя в глаза. Там была усталость. Была тревога. Была злость. Но была и решимость. Она справится. Они справятся. У них нет другого выбора. Она вышла из ванной. Дженна уже сидела за столом, перед ней стояла тарелка с яичницей, тост с маслом и нарезанные апельсиновые дольки. На тарелке лежало восемь долек. Ровно, как всегда. Дженна нарезала апельсины тонкими дольками, почему-то всегда по восемь штук, ровно, как по линейке. Эмма смотрела на эти дольки и думала о том, что даже в такой день Дженна не может отказаться от своих ритуалов... — Садись, — сказала Дженна. — А то еда остынет. Эмма села напротив. Они ели в тишине, но это была не та тяжёлая тишина, которая давила на плечи. Это была тишина двоих людей, которые понимают друг друга без слов. Эмма смотрела, как Дженна жуёт тост, как она макает его в желток, как она слизывает масло с пальца. Обычные жесты. Обычная жизнь. Которую у них пытаются отнять. — Сегодня я хочу после работы прогуляться, — сказала Эмма, когда они почти доели. Она отодвинула пустую тарелку и сложила руки на столе. — Пойдём со мной? Дженна подняла на неё глаза. В них мелькнуло удивление, потом понимание, потом лёгкая тень сомнения, стоит ли? А если он будет следить? А если это опасно? Но сомнение исчезло так же быстро, как появилось. Дженна кивнула. — В парк? — Да, а потом в Guildhall. Давно там не были. Поедим, поиграем во что-нибудь. — В шахматы? — Если хочешь. — Ты всегда проигрываешь. — Не всегда. — В девяти случаях из десяти. — В этом году я выиграла два раза. — Из двадцати. — Не суть. Дженна усмехнулась, и Эмма увидела, как в её глазах загорается что-то тёплое. Что-то, что не могли убить ни вчерашний теракт, ни жучки в машине, ни перевёрнутая квартира. Что-то, что питалось этими маленькими моментами, завтраками, прогулками, шахматами. Тем, что составляло их жизнь. — Хорошо, во сколько? — сказала Дженна. — В шесть, встречаемся у центрального входа. — Договорились. Они доели завтрак. Эмма убрала тарелки, сполоснула их и поставила в сушилку. Дженна вытерла стол и выбросила крошки в мусорное ведро. Потом они пошли в спальню одеваться, каждая к себе, в свою половину шкафа, хотя их вещи давно перемешались, и иногда Эмма находила свои носки в Дженнином ящике, а Дженна свои футболки в Эммином. Эмма выбрала тёмно-синие брюки, свои любимые, которые сидели идеально, не сковывая движений. Белую рубашку с коротким рукавом, строгую, но не слишком. Лёгкий пиджак на случай, если к вечеру похолодает. Волосы собрала в тугой пучок на затылке и заколола шпильками так, чтобы ни одна прядь не выбилась. Сегодня она не хотела оставлять ничего на волю случая. Она застегнула кобуру на поясе, проверила глок. Магазин был на месте, предохранитель поставлен. Потом надела ботинки на толстой подошве, удобные, надёжные, в которых можно и бегать, и стоять часами, и если что бить. Дженна оделась в чёрные брюки и тёмно-серую блузку, которая подчёркивала её фигуру, но не выглядела вызывающе. Волосы собрала в низкий хвост, строгий и почти военный. На поясе, кобура, рация, ключи, наручники. Она выглядела как заместитель директора ФБР, каким и была. Но Эмма видела то, что не замечали другие. Лёгкую дрожь в пальцах, когда Дженна застёгивала пуговицы. Тень в глазах, которую невозможно было скрыть. То, как она дважды проверила замок на кобуре, хотя делала это всегда один раз. — Готова? — спросила Эмма, застёгивая последнюю пуговицу на пиджаке. — Нет, — ответила Дженна. — Но поехали. Они вышли из квартиры. Эмма закрыла дверь, повернула ключ два раза и проверила ручку, дёрнула её, убедилась, что заперто. Лифт ждал на этаже с открытыми дверями, будто знал, что они спешат. Они зашли внутрь, и кабина поехала вниз, мерно поскрипывая. Эмма смотрела на мелькающие цифры этажей, четыре, три, два, один, и думала о том, что сегодня вечером они вернутся сюда и будут просто жить. — Сегодня вечером, — сказала Дженна, глядя на дверь лифта. — Мы ни о чём не будем говорить. Ни о деле, ни о Марке, ни о вчерашнем. Просто будем рядом. — Просто рядом, — повторила Эмма. Лифт остановился, двери открылись с лёгким шорохом. Они вышли на парковку. Две машины стояли на своих местах, как всегда, в одном и том же порядке Эмма подошла к своей машине, открыла дверь, но не села. Она обернулась и посмотрела на Дженну. Та стояла у своего Форда и смотрела на неё. В её глазах было что-то, может быть, грусть, может быть, надежда, может быть, и то и другое вместе. — До вечера, — сказала Эмма. — До вечера, — ответила Дженна. Они сели в машины. Эмма завела двигатель, мотор взревел, прогреваясь, выехала с парковки и повернула налево. В зеркале заднего вида она видела, как Дженнин Форд повернул направо. Две машины разъехались в разные стороны, как два корабля, расходящихся в ночи. Участок встретил её привычным гулом. Дежурный у входа, сержант Мартинес, пожилой мужчина с седыми усами и вечно сонными глазами, кивнул, пропуская её. Она прошла через турникет, приложив пропуск, и поднялась по лестнице на второй этаж. Коридор был длинным, с голыми стенами, на которых висели объявления, о розыске, о совещаниях, о новых правилах пользования копиром. Эмма прошла мимо кабинета Эдди, дверь была закрыта, но из-за неё доносилось тихое бормотание: Эдди разговаривал сам с собой, что всегда делал, когда работал над сложной задачей. Она зашла в свой кабинет. На столе лежала стопка рапортов, которые она не успела прочитать вчера, штук десять, не меньше. Компьютер гудел, ожидая пароль. Карта на стене висела всё с теми же булавками, красные для нераскрытых преступлений, синие для раскрытых, зелёные для тех, что в работе. Сегодня она смотрела на неё иначе. Раньше карта была просто инструментом. Теперь она казалась полем битвы. Эмма села за стол, включила компьютер и открыла почту. Пятнадцать новых писем. Три из них от начальства, требующего отчёты по позавчерашнему теракту. Четыре от коллег с просьбами помочь с их делами. Два от городской администрации, какие-то бюрократические запросы. Остальное спам и рассылки, которые она никогда не читала, но не отписывалась, потому что «вдруг пригодится». Она начала разбирать их одно за другим. Первое письмо от капитана Рейнольдса, который хотел знать, почему рапорт о теракте ещё не у него на столе. Эмма мысленно послала его куда подальше и написала короткий ответ: «Будет к концу дня». Второе от лейтенанта Васкеса, который просил подписать документы на внеплановую проверку оружия. Эмма открыла документы, пробежала глазами, поставила электронную подпись. Третье от какого-то детектива из другого отдела, который просил доступ к материалам по старому делу. Эмма отказала без объяснения причин. Она работала механически, не вникая глубоко в содержание. Её мысли были далеко. Она думала о вечере. О парке, о Guildhall, о шахматах. О том, как Дженна будет улыбаться, когда выиграет, с лёгким самодовольством, которое Эмма одновременно ненавидела и обожала. О том, как она будет дразнить её за то, что Эмма снова продула, забыла, как ходят фигуры, и попросит нарисовать стрелочки, и пообещает в следующий раз фору в ферзя. О том, как они будут сидеть в кафе, пить кофе и говорить ни о чём, о погоде, о фильмах, о том, что Дженна снова забыла купить молоко, а Эмма снова не выключила свет в ванной. Обычный вечер. Обычная жизнь. Которую у неё пытаются отнять. Она достала телефон и написала Дженне сообщение. Эмма: Напоминаю, в 6 у центрального входа. Не опаздывай Ответ пришёл через минуту. Эмма даже улыбнулась, Дженна всегда отвечала быстро, когда не была на допросе Дженна: Я никогда не опаздываю. Это ты вечно где-то застреваешь Эмма усмехнулась и напечатала ответ Эмма: Я не застреваю. Я задерживаюсь по важным делам Дженна: Твои важные дела это кофе и разговоры с Эдди Эмма: Эдди важное дело. Он гений Дженна: Он заикается, когда говорит с незнакомыми Эмма: Зато не заикается, когда нужно наложить жгут На том конце повисла пауза. Эмма представила, как Дженна сидит в своём кабинете, смотрит на телефон и улыбается. Представила, как её пальцы бегут по экрану, как она хмурится, когда пишет ответ, потому что ненавидит печатать на телефоне, вечно тыкает не в те буквы. Представила, как она откладывает телефон и возвращается к работе, допрашивает свидетеля, разбирает документы, пьёт кофе из ненавистной кружки с надписью FBI. Дженна: Ладно. Твоя взяла, до встречи Эмма: До встречи Она положила телефон на стол и продолжила работать. Она разобрала рапорты, один за другим, подписывая, сортируя, отправляя в нужные папки. Подписала два протокола, один о задержании, другой об обыске. Ответила на письма всем, кто заслуживал ответа. Время тянулось медленно, каждые полчаса она проверяла телефон, хотя знала, что Дженна не будет писать, они обе были слишком заняты. Она провела совещание с отделом в десять утра. Оно длилось два часа и закончилось ничем, как и все совещания в последнее время. Начальство требовало результатов, подчинённые оправдывались, Эмма сидела и смотрела на них, думая о том, сколько всего можно было бы сделать за эти два часа, если бы не этот бессмысленный трёп. Она поговорила с информатором в час дня, тот видел что-то странное в районе порта, но, как оказалось, ничего важного, очередная ложная тревога, пьяный бомж, который принял тень за человека. Она выпила три чашки кофе, первую в девять, вторую в одиннадцать, третью в два, и съела печенье, которое забыла в ящике стола ещё на прошлой неделе. Обычный день. Обычная работа. В пять часов вечера её телефон завибрировал. Это была Дженна. — Всё в силе? — спросила она без приветствия. Голос был уставшим, но в нём чувствовалось что-то тёплое, предвкушающее. — Да, — ответила Эмма. — В шесть, как договаривались. — Я скоро буду в парке. У меня допрос закончился раньше, чем я думала. Свидетель оказался сговорчивее. — Я тоже скоро выезжаю. Только разберу последние бумаги. — Не задерживайся. — Не буду. — До встречи. — До встречи. Эмма положила телефон, быстро дописала последний рапорт, тот самый, который требовал капитан Рейнольдс, сохранила его в папку и закрыла компьютер. Она надела пиджак, проверила кобуру, поправила воротник и направилась к двери, затем вышла из кабинета. Она спустилась по лестнице вниз, миновала пустой холл с дежурным охранником и вышла из здания. На улице было прохладно. Эмма поёжилась в лёгком пиджаке, задержалась на секунду, вдохнула свежий воздух, потом пересекла парковку, обошла лужу и села в машину. БМВ заурчал, она включила фары и выехала, направляясь к парку. Дорога заняла двадцать минут. Эмма ехала не спеша, наслаждаясь моментом, окна были открыты, ветер трепал волосы, выбивая несколько прядей из тугого пучка. По радио играла какая-то старая песня, которую она смутно помнила из детства. Она подпевала, не зная слов, просто напевала мелодию. На светофорах она смотрела на людей, они шли по своим делам, спешили домой, в магазины, в кафе. Никто из них не знал, что в этом городе есть человек с лицом мертвеца. Никто из них не знал, что Эмма и Дженна мишени. Она припарковалась у входа в парк, заглушила двигатель и вышла из машины. Воздух пах осенью, прелыми листьями, сыростью, чем-то горьковатым и свежим одновременно. Солнце уже клонилось к закату, и тени становились длиннее, мягче, почти ласковыми. Где-то вдалеке играли дети, их крики доносились с детской площадки, смешанные с лаем собаки и разговорами взрослых. Она пошла в сторону парка. Дорожка была вымощена брусчаткой, по бокам росли старые дубы, чьи кроны уже начинали желтеть. Листья шуршали под ногами, и Эмма любила этот звук, сухой, шелестящий, напоминающий о детстве, о школе, о том, как она шла домой по аллее, полной жёлтых листьев, и пинала их ногами, разбрасывая в стороны. Она заметила Дженну издалека. Та сидела на скамейке у центральной аллеи, той самой, под старым дубом, где они сидели в своё первое свидание два года назад. Дженна скрестила ноги и положила сумку на колени. Её хвост слегка растрепался от ветра, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Она смотрела куда-то в сторону, на фонтан, который ещё работал, и, казалось, думала о чём-то своём. Вода переливалась на закате, отбрасывая блики на её лицо, и Эмма на секунду замерла, любуясь этой картиной. Эмма улыбнулась, и у неё созрел план. Она тихо, на цыпочках, обошла скамейку сзади. Дженна не заметила её, слишком была увлечена фонтаном, водой, которая переливалась на закате всеми цветами радуги. Эмма подкралась ближе, затаила дыхание и закрыла Дженне глаза ладонями. — Угадай, кто я, — прошептала она на ухо. Дженна вздрогнула, всем телом, от плеч до колен, но не испугалась. Она узнала её руки, тёплые, с мозолистыми ладонями. Узнала её голос, низкий, с лёгкой хрипотцой. Узнала её запах, смесь табака, кофе и чего-то острого, почти пряного, что было только у Эммы. — Эмма, — сказала Дженна, и в её голосе была улыбка. — Только ты можешь подкрадываться к заместителю директора сзади. — А только ты можешь сидеть в парке и не смотреть по сторонам. — Я смотрела. — На фонтан. — На людей. Фонтан был просто для фона. Эмма убрала руки, но не отошла. Она обошла скамейку и встала перед Дженной. Та смотрела на неё снизу вверх, и в её глазах было что-то тёплое, что-то, от чего у Эммы перехватывало дыхание. В вечернем свете её лицо казалось ещё мягче, ещё красивее. — Присаживайся, — сказала Дженна, похлопав по скамейке рядом с собой. Но Эмма не села. Она опустилась на колени прямо перед Дженной, положила руки ей на бёдра и посмотрела в глаза. Колени коснулись холодной земли, и Эмма почувствовала, как сырость пробирается сквозь ткань брюк, но ей было всё равно. — Я скучала, — сказала Эмма. — Мы виделись сегодня утром. — Это было слишком давно. Дженна усмехнулась, но в её глазах мелькнула нежность. Она провела рукой по Эмминой щеке, по родинке на левой щеке, по губам, которые были чуть приоткрыты. Её пальцы были прохладными, она забыла перчатки, а вечер был ветреным. — Ты невозможна, — прошептала она. — Знаю. Эмма наклонилась и поцеловала её. Поцелуй был мягким, почти невесомым, но в нём было столько всего, что слова были не нужны. Благодарность за то, что она есть. Тоска по тем минутам, когда они были разлучены. Нежность, которую невозможно выразить словами. Обещание, что она никуда не уйдёт, что будет рядом, что защитит. Дженна ответила, прижалась ближе, и Эмма почувствовала, как её пальцы сжимают воротник её пиджака. Они целовались долго. Минуту. Две. Пять. Эмма потеряла счёт времени. Она чувствовала вкус Дженниных губ, сладкий, с лёгкой горчинкой кофе, который она пила перед выходом. Чувствовала, как сердце Дженны бьётся, быстро, часто, в такт её собственному. Чувствовала, как мир вокруг исчезает, остаются только они, только этот момент, только этот поцелуй. Потом Дженна отстранилась, тяжело дыша. — Люди смотрят, — прошептала она, кивнув в сторону пожилой пары, которая шла по аллее и с любопытством косилась в их сторону. — Пусть смотрят. — Эмма. — Ладно, ладно. — Эмма поднялась, отряхнула колени, на брюках остались мокрые пятна, но это было неважно, и села рядом. — Но это было хорошее начало вечера. — Вечер только начался. — Тогда пошли гулять. Они встали и пошли по центральной аллее. Парк был почти пустым, будний день, люди ещё работали или сидели по домам. Только несколько мам с колясками, пара пенсионеров на скамейках и одна девушка с собакой, маленьким пуделем, который носился по газону, заливисто лая. Пудель подбежал к ним, обнюхал Эммины ботинки, потом Дженнины, потом убежал обратно к хозяйке. Эмма взяла Дженну за руку. Та не сопротивлялась. Их пальцы переплелись, сильные, уверенные пальцы Эммы и более тонкие, изящные пальцы Дженны, и Эмма почувствовала, как тепло разливается по телу, от ладони, от запястья, от локтя, выше, до самого сердца. — Красивый парк, — сказала Дженна, глядя по сторонам. — Давно мы здесь не были. — Месяц? Два? — Три, — ответила Эмма. — В последний раз мы приходили в июне. Было жарко, и ты купила мороженое, а потом облила им всю рубашку. — Я не облила. Это мороженое растаяло слишком быстро. — Ты облила. Я до сих пор помню пятно. — Ты до сих пор носишь эту рубашку? — Нет, она в шкафу. Как напоминание. Дженна рассмеялась, и этот смех был таким светлым, таким искренним, что у Эммы защемило в груди. Она так редко слышала этот смех в последнее время. Слишком редко. Эмма сжала её руку сильнее, будто боялась, что Дженна исчезнет, растворится в вечернем воздухе. Они прошли мимо фонтана. Вода переливалась в лучах заходящего солнца, и брызги долетали до лица, освежая кожу. Эмма остановилась на секунду, посмотрела на воду, на отражение неба в ней, на Дженну, которая стояла рядом и тоже смотрела. — О чём ты думаешь? — спросила Дженна. — О том, что хорошо, что мы здесь. — В парке? — Вместе. Дженна ничего не ответила, только прижалась плечом к её плечу. Они стояли так минуту, молча, глядя на воду, на закат, на мир, который вокруг них жил своей жизнью. Потом пошли дальше. Мимо детской площадки, качели скрипели на ветру, песочница была пуста, горка блестела от вечерней росы. Мимо старого дуба, на котором кто-то вырезал сердце со стрелой, Эмма каждый раз проходила мимо и каждый раз качала головой. Мимо скамейки, на которой сидел старик с газетой и читал её, несмотря на то, что уже темнело. Эмма остановилась, посмотрела на это сердце и покачала головой. — Вандализм, — сказала она. — Романтика, — возразила Дженна. — Романтика это когда дарят цветы. А не когда портят деревья. — А что я получу сегодня? — Ужин в Guildhall и партию в шахматы. — Это не цветы. — Но тоже романтика. Дженна улыбнулась и чмокнула её в щёку. Эмма почувствовала тепло её губ, мягких и чуть влажных, и на секунду закрыла глаза, запоминая это ощущение. Они шли медленно, останавливаясь каждые несколько минут. То чтобы обняться, просто так, без причины, потому что хотелось чувствовать тепло друг друга. То чтобы поцеловаться, коротко, быстро, почти по-детски, но от этих поцелуев у Эммы кружилась голова. То чтобы просто посмотреть друг на друга, улыбнуться и пойти дальше. Вечер опускался на город. Солнце село за горизонт, и небо стало тёмно-синим, почти фиолетовым, с первыми звёздами, которые только начинали проступать на востоке. Фонари зажглись, отбрасывая мягкий жёлтый свет на дорожки, на скамейки, на лица прохожих. Воздух стал холоднее, и Дженна поёжилась, её блузка была слишком тонкой для такого ветра. Эмма сняла пиджак и накинул ей на плечи. — Не надо, — сказала Дженна. — Ты замёрзнешь. — Я не замёрзну. Я в рубашке с длинным рукавом. — Врать нехорошо. — Я не вру. Там, под столом, у меня свитер лежит. На всякий случай. Дженна посмотрела на неё с подозрением, но пиджак не сняла. — Нам пора, — сказала она, посмотрев на часы. — Guildhall закрывается в десять. — Тогда пошли. Они вышли из парка и направились к кафе. Оно находилось в двух кварталах, небольшое двухэтажное здание из красного кирпича, с вывеской «Guildhall» над входом и настольными играми на всех столах. Окна были подсвечены тёплым жёлтым светом, и изнутри доносилась тихая музыка, что-то джазовое, с саксофоном. Эмма любила это место за уют, за запах свежего кофе и ванили, за то, что здесь можно было забыть о работе и просто быть собой. Они вошли внутрь. В кафе было почти пусто, только пара за дальним столиком, которая играла в «Колонизаторов», и бармен за стойкой, который протирал бокалы. Официант, молодой парень с бейджиком «Майк», подошёл к ним почти сразу. — Добрый вечер, — сказал он. — Вам столик на двоих? — Да, — ответила Эмма. — Нам бы столик у окна. — Проходите. Он провёл их к столику у окна, откуда открывался вид на улицу, на фонари, на редких прохожих, которые куда-то спешили по своим делам. Эмма села лицом к окну, привычка, от которой она не могла избавиться, Дженна напротив. Между ними на столе стояла маленькая свеча в стеклянном подсвечнике, и её огонёк мерцал, отбрасывая тени на их лица. Майк раздал им меню в кожаных обложках. — Что будете заказывать? Эмма взяла меню, но даже не открыла его. Она знала, что будет заказывать. Всегда одно и то же. — Мне пасту с креветками и зелёный чай, — сказала она. — А мне ризотто с грибами и минеральной воды с лимоном, — добавила Дженна. — Хорошо. Я скоро принесу ваш заказ. Майк ушёл, и Эмма посмотрела на Дженну. Та сидела, положив подбородок на сложенные руки, и смотрела на неё с лёгкой улыбкой. Свеча мерцала между ними, и в её свете Дженна казалась почти призрачной, красивой, недосягаемой, но в то же время такой близкой. — Что? — спросила Эмма. — Ничего. Просто смотрю. — На что? — На тебя. Ты красивая, когда не думаешь о работе. — Я всегда думаю о работе. — Сейчас нет. Сейчас ты думаешь о шахматах. — С чего ты взяла? — Потому что ты смотришь на шкаф с настолками. Эмма перевела взгляд на шкаф, который стоял у дальней стены. На полках лежали коробки с играми, «Монополия», «Каркассон», «Билет на поезд», «Колонизаторы», шахматы, шашки, нарды, ещё какие-то игры, в которые они никогда не играли. Её взгляд задержался на шахматах. Чёрная коробка с золотыми буквами, потрёпанная по краям, они брали её уже много раз. — Я сейчас, — сказала Эмма. Она встала, подошла к шкафу, взяла коробку с шахматами и вернулась за столик. Дженна смотрела на неё с улыбкой, той самой, которая появлялась, когда она чувствовала себя победительницей ещё до начала игры. — Ты уверена? — спросила она. — Помнишь, что было в прошлый раз? — Я выиграла в прошлый раз. — Ты выиграла, потому что я дала тебе фору. — Фора не считается. — Тогда не жалуйся. Эмма открыла коробку, достала доску и расставила фигуры. Белые достались ей, по жребию, который она сама же и предложила, вытащив белую пешку из мешочка, который всегда лежал в коробке. Чёрные Дженне. Пешки встали в ряд, слоны по краям, кони рядом с ними, ладьи по углам, ферзь на своё поле, король рядом. Они начали играть. Эмма всегда любила шахматы за их логику, за просчёт, за то, что здесь нельзя было полагаться на удачу. Только холодный ум и стратегия. Но с Дженной эта стратегия почему-то не работала. Дженна играла нестандартно, ломая все шаблоны, жертвуя фигуры, чтобы выиграть позицию. Эмма ненавидела это и одновременно обожала. Первые десять ходов были осторожными, разведывательными. Эмма вывела коней, Дженна слонов. Эмма двинула пешки в центре, Дженна на флангах. Они молчали, потому что в шахматы говорить не обязательно. Доска говорила за них. Каждый ход был словом, каждая жертва предложением, каждая атака вопросом. — Ты играешь агрессивно сегодня, — заметила Дженна, когда Эмма пожертвовала пешку, чтобы открыть линию для ферзя. — Это война, — ответила Эмма. — А на войне не до нежностей. — Это всего лишь игра. — Для тебя, а для меня тренировка. Дженна усмехнулась и сделала ход конём, который угрожал Эмминому ферзю. Эмма прищурилась, просчитывая варианты. Можно было уйти, но тогда она теряла темп. Можно было разменяться, но тогда у Дженны оставался конь, а у неё нет. Можно было пойти на риск. Она пошла на риск. Она двинула пешку, открывая линию для ладьи, и пожертвовала ферзя. Дженна подняла бровь. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Ты только что проиграла. — Посмотрим. Дженна взяла ферзя, и Эмма сделала ответный ход. Ладья пошла в атаку, и через три хода у Дженны не осталось защиты. Мат в четыре хода, если Дженна не заметит угрозу. Дженна заметила. Она отвела короля, пожертвовала ладью и перешла в контратаку. Эмма просчитала варианты и поняла, что проигрывает. — Да блять, — прошептала она. — Я же говорила, — улыбнулась Дженна. Они играли ещё пятнадцать минут. Эмма боролась до конца, но Дженна была сильнее. Она видела доску на три хода вперёд, жертвовала фигуры с такой лёгкостью, будто это были не фигуры, а бумажки, и в итоге поставила мат в красивую комбинацию, ферзь и ладья против одинокого короля, беззащитного и обречённого. — Мат, — сказала Дженна, поставив короля Эммы в угол. Эмма откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — Ты жульничаешь. — Я играю по правилам. — Ты читаешь мои мысли. — Это называется интуиция. — Это называется «я знаю тебя слишком хорошо». Дженна рассмеялась. Эмма хотела злиться, но не могла. Слишком красивой была эта улыбка. Слишком тёплой и живой. — Ладно, — сказала Эмма. — Выиграла. Но в следующий раз я возьму реванш. — Конечно, возьмёшь, — сказала Дженна. Они начали складывать фигуры обратно в коробку, но они не успели закончить, как подошёл Майк с едой. Эмма отодвинула шахматы в сторону, чтобы освободить место. — Приятного аппетита, — сказал Майк и ушёл. Они ели не спеша. Паста была идеальной, аль денте, с креветками, которые таяли во рту, и соусом, который пах чесноком и лимоном. Эмма закрыла глаза от удовольствия. — Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо, — согласилась Дженна, жуя ризотто. Грибы были обжарены до золотистой корочки, рис мягким, но не разваренным, а сыр тянучим и ароматным. Они говорили ни о чём. О погоде, завтра обещали дождь, и Дженна ненавидела водить в дождь, потому что дворники скрипели, а фары слепили. О фильмах, Эмма хотела посмотреть новый триллер про серийного убийцу, Дженна старую романтическую комедию, и они поспорили пять минут, но так и не пришли к согласию. О планах на выходные, Дженна хотела остаться дома и ничего не делать, просто лежать на диване и смотреть телевизор, Эмма хотела съездить в горы, подышать свежим воздухом, и они снова поспорили, но потом решили, что решат в субботу утром, когда будут более отдохнувшими. Обычные разговоры. Обычная жизнь. Которую у них пытались отнять. Эмма смотрела на Дженну, на её лицо, освещённое тёплым светом лампы и мерцанием свечи, на её глаза, которые блестели, когда она смеялась, на её губы, которые двигались, когда она говорила, и думала о том, как сильно она любит эту женщину. Не за что-то. А просто. Потому что Дженна была частью её. Частью её крови, её дыхания, её мыслей. Частью всего, что делало её живой. — Ты смотришь на меня, — сказала Дженна, отодвигая пустую тарелку. — Всегда смотрю. — Я знаю. И это меня пугает. — Почему? — Потому что когда ты на меня смотришь, я чувствую себя такой... видимой. Как будто ты видишь всё. Даже то, что я хочу скрыть. Эмма взяла её за руку через стол. Пальцы Дженны были тёплыми, гладкими, с идеальными ногтями, которые она покрывала прозрачным лаком каждую неделю. Эмма провела большим пальцем по её костяшкам, чувствуя, как бьётся пульс под тонкой кожей. — Я вижу тебя, — сказала Эмма. — Всю. И люблю всю. Даже ту часть, которую ты хочешь скрыть. Особенно её. Дженна сжала её руку. В её глазах блеснули слёзы, не от грусти, а от переполнявших её чувств, но она не заплакала. Только улыбнулась, той улыбкой, которую Эмма видела только в такие моменты. Искренней. Беззащитной. Настоящей. — Я тебя тоже люблю, — прошептала Дженна. Они доели, допили чай и минеральную воду. Эмма сделала последний глоток зелёного чая, и она позвала Майка, чтобы расплатиться. Он принёс счёт, она оставила щедрые чаевые, двадцать процентов, как всегда, и они встали из-за стола. — Шахматы, — сказала Дженна, указывая на коробку. Эмма собрала фигуры, аккуратно, по одной, уложила их в коробку, закрыла крышку и понесла к шкафу. Поставила на полку, рядом с «Монополией» и «Каркассоном», на то же место, где всегда стояли шахматы. Вернулась к столику, взяла Дженну за руку. — Поехали домой, — сказала она. — Поехали. Они вышли из кафе. Ночь была тёмной, но не холодной. Где-то вдалеке слышался шум машин, приглушённый, далёкий, почти неразличимый. Где-то лаяла собака, настойчиво, требовательно, будто требовала, чтобы её впустили. Где-то играла музыка, тихая, едва различимая, доносившаяся из открытого окна на втором этаже. Звёзды на небе были яркими, и луна висела высоко, почти полная, отбрасывая серебристый свет на тротуар, на листья деревьев, на лица редких прохожих. Они дошли до парковки. Две машины стояли рядом, Эммина БМВ и Дженнин Форд, бок о бок, как два корабля в гавани. — Встретимся дома, — сказала Эмма. — Будь осторожна, — ответила Дженна. — Всегда. Они поцеловались на прощание. Коротко и быстро. Но в этом поцелуе было обещание того, что будет дома. Потом сели в машины, завели двигатели и поехали. Дорога заняла полчаса. Эмма ехала медленнее обычного, не потому, что боялась, просто не хотелось спешить. Хотелось продлить этот вечер, этот вечерний воздух, это чувство покоя, которое она испытывала после ужина с Дженной. Она включила радио, нашла какую-то медленную песню, кажется, это был Джон Мейер, и поехала под неё, напевая себе под нос. Она припарковалась у дома. Дженна уже была там, её Форд стоял на своём месте, ещё тёплый после поездки. Эмма заглушила двигатель, вышла из машины и направилась к подъезду. Дженна ждала её у лифта, прислонившись к стене и глядя в телефон. — Ты долго, — сказала она, убирая телефон в карман. — Не хотелось торопиться. — Вечер был хороший. — Лучший за долгое время. Они зашли в лифт, поднялись на свой этаж. Эмма открыла дверь, включила свет. Квартира была пустой и тихой. Шахматная доска на стене всё так же чернела на обоях, напоминая о том, что покой был иллюзией. Но Эмма решила не думать об этом. Не сейчас. Сейчас был их вечер, их время, их жизнь. — Это был лучший вечер, — повторила она, закрывая дверь и поворачивая ключ два раза. — Согласна, — ответила Дженна, снимая куртку и вешая её на вешалку. — Мне давно не было так хорошо. — Мне тоже. Эмма подошла к ней. Встала вплотную, так, что их тела почти касались, грудь к груди, бёдра к бёдрам. Дженна подняла на неё глаза, тёмные, глубокие, с искорками света, которые отражались от лампы. — Что ты делаешь? — спросила Дженна, но в её голосе не было удивления. Только ожидание. — То, что хотела делать весь вечер. Эмма наклонилась и поцеловала её. Но не так, как в парке, мягко и нежно. А так, как целуют, когда ждали этого слишком долго. Глубоко, жадно, с языком, с поцелуями, которые говорили громче любых слов. Дженна ответила, обвила руками её шею и прижалась всем телом. Эмма почувствовала, как сердце Дженны бьётся, быстро, часто, в такт её собственному. Они целовались в прихожей, не раздеваясь, не говоря ни слова. Эмма провела руками по спине Дженны, по её талии, по бёдрам, сжимая, притягивая ближе. Дженна застонала в поцелуй, и этот стон прошёл сквозь Эмму, как электрический ток, заставив мурашки побежать по коже. — В спальню, — прошептала Дженна, отрываясь от её губ. — Да. Они пошли в спальню, не разжимая рук. Эмма закрыла дверь ногой и прижала Дженну к стене. Света было достаточно, луна светила в окно, отбрасывая серебристые полосы на пол, на кровать, на их лица. Эмма медленно, почти благоговейно, расстегнула пуговицы на Дженниной блузке. Одна за другой. Сначала верхняя, потом вторая, третья, четвёртая, пятая. Блузка соскользнула с плеч и упала на пол мягким шорохом ткани. Дженна осталась в кружевном бюстгальтере, чёрном, полупрозрачном, который подчёркивал каждый изгиб её тела. — Ты красивая, — прошептала Эмма, проводя пальцами по её ключицам, по ложбинке между грудью, по животу. — Не говори, — ответила Дженна, тяжело дыша. — Покажи. Эмма показала. Она расстегнула бюстгальтер, один щелчок, и он упал на пол, присоединившись к блузке. Грудь Дженны была идеальной, небольшая, упругая, с розовыми сосками, которые уже затвердели от возбуждения. Эмма наклонилась и взяла один в рот, обвела языком, потом зубами, потом снова языком. Дженна выгнулась, вцепилась пальцами в её плечи и застонала, громко, не сдерживаясь. — Эмма... — прошептала она. — Тсс, — ответила Эмма, не отрываясь от её груди. Она целовала Дженну везде, куда могла дотянуться. Шею, там, где бился пульс, горячий и быстрый. Ключицы, там, где кожа была особенно нежной, почти прозрачной. Плечи, там, где выступала маленькая родинка, которую Эмма целовала сотни раз, но каждый раз как в первый. Живот, там, где мышцы напрягались под её губами, где кожа была тёплой и гладкой. Дженна дрожала. Вся, от макушки до пяток, мелкой дрожью, которая была не от холода. Она пыталась расстегнуть Эммину рубашку, но пальцы не слушались, дрожали, соскальзывали с пуговиц, и Эмма помогла ей, быстро, нетерпеливо, почти разрывая пуговицы, потому что ждать было невыносимо. Рубашка упала на пол. За ней пиджак. Потом брюки, которые Дженна стянула с Эммы, опустившись на колени, и Эмма застонала, потому что вид Дженны на коленях перед ней был слишком эротичным, чтобы оставаться спокойной. Они переместились на кровать. Эмма легла на спину, Дженна сверху, прижимаясь всем телом, и они целовались снова и снова, пока у обеих не перехватило дыхание. Эмма провела рукой между их телами, расстегнула Дженнины брюки, стянула их вместе с трусами, и Дженна помогла ей, извиваясь, как змея. Теперь они обе были голыми. Луна освещала их тела, бледные, красивые, идеальные в своей несовершенстве. Эмма провела пальцами по Дженниному лобку, по влажным складкам, и Дженна застонала, прикусив губу. — Ты хочешь этого? — спросила Эмма, хотя ответ знала. — Больше всего на свете, — ответила Дженна, и в её голосе было столько желания, что у Эммы закружилась голова. Эмма вошла в неё двумя пальцами, медленно, осторожно, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг них, как Дженна выгибается и стонет, громко, не сдерживаясь. Она двигалась внутри неё, находя нужный ритм, нужную глубину, нужный угол. Дженна вцепилась в её плечи, царапая кожу, и Эмма чувствовала боль, но эта боль была приятной, потому что это была боль от Дженны. — Быстрее, пожалуйста, — прошептала Дженна. Эмма ускорилась. Она добавила большой палец, надавила на клитор, и Дженна закричала, негромко, скорее всхлипнула, но в этом всхлипе было столько удовольствия, что у Эммы самой закружилась голова. Она продолжала двигаться, не сбавляя темпа, чувствуя, как тело Дженны напрягается, как мышцы сжимаются вокруг её пальцев, как дыхание становится прерывистым и частым. — Иди ко мне, — прошептала Эмма. Дженна кончила с тихим стоном, выгнувшись дугой, вцепившись в плечи Эммы так сильно, что останутся синяки. Эмма не остановилась, она продолжала двигаться, продлевая удовольствие, пока Дженна не обмякла, обессиленная, тяжело дыша. — Моя очередь, — сказала Дженна, когда смогла говорить. Она перевернула Эмму на спину и опустилась между её ног. Эмма закрыла глаза, чувствуя, как язык Дженны касается её клитора, мягко, нежно, почти благоговейно. Она застонала, вцепилась в простыни, выгнулась навстречу. — Дженна... — прошептала она. Дженна целовала её там, где Эмма хотела больше всего, где каждое прикосновение отдавалось электрическим током, проходило сквозь тело и взрывалось где-то в затылке. Она двигала языком медленно, потом быстрее, потом снова медленно, дразня, заставляя Эмму терять рассудок. — Пожалуйста, не останавливайся, — прошептала Эмма. Дженна не остановилась. Она добавила пальцы, вошла в Эмму двумя, и Эмма закричала, громко, не сдерживаясь, потому что сил сдерживаться уже не было. Она кончила с криком, в котором смешались и боль, и удовольствие, и любовь, и всё то, что они пережили за последние сутки, страх, ярость, отчаяние, надежда. Они лежали в постели, переплетённые, покрытые потом и друг другом. Эмма чувствовала, как сердце Дженны бьётся о её грудь, быстро, часто, постепенно замедляясь, как её дыхание смешивается с её дыханием, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы. — Это было... — начала Дженна. — Не говори ничего, — перебила Эмма. — Просто полежи. Они лежали молча. Эмма смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке. Она сбилась на пятнадцатой, потому что Дженна пошевелилась и поцеловала её в плечо, в то самое место, где кожа была особенно нежной, где выступала маленькая родинка. — Нам нужно помыться, — сказала Дженна. — Знаю. — Идёшь? — Иду. Они встали с кровати и пошли в душ. Вода была горячей, почти обжигающей. Эмма встала под струю, и Дженна прижалась к ней сзади, обвила руками талию и положила подбородок на плечо. — Спасибо за сегодня, — прошептала Дженна. — За что? — За то, что не дала мне сойти с ума. За то, что была рядом. За то, что любишь меня. Эмма повернулась, взяла её лицо в ладони и поцеловала. Под струями воды, под шумом льющейся воды, под стук их сердец. — Я буду всегда рядом, — сказала она. После душа они вернулись в спальню. Эмма сняла простыни, которые были мокрые и смятые, и бросила их в стирку. Достала из шкафа чистые, прохладные, пахнущие кондиционером простыни, постелила их, и они легли обратно. Дженна свернулась калачиком, прижалась спиной к Эмминому боку, и Эмма обняла её, уткнулась носом в её волосы, пахнущие шампунем с кокосом и их любовью. — Завтра будет новый день, — сказала Дженна. — Да. — Мы справимся. — Знаю. — Я люблю тебя. — Я тебя тоже люблю. За окном шёл дождь. Тот самый, который они не слышали, потому что были слишком заняты друг другом. Капли стучали по стеклу, по подоконнику, по крышам машин. Где-то в городе человек с лицом мертвеца смотрел на их окна и, возможно, улыбался. Но Эмме было всё равно. Потому что сейчас, в этот момент, у неё была Дженна. А всё остальное потом. Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.