Часть 10 «Дорога в горы»

Эмма открыла глаза. В комнате было темно. Тяжелая предрассветная тьма, когда небо ещё не подарило ни проблеска света, но воздух уже изменился, стал плотнее, холоднее, будто сама ночь задержала дыхание перед тем, как умереть. Она не знала, что её разбудило. Может быть, тишина. Слишком полная, слишком абсолютная тишина, в которой даже дыхание Дженны рядом казалось слишком громким, почти оглушительным. Она лежала на спине, глядя в потолок, и в голове прокручивались обрывки вчерашнего. Она вспомнила лицо Карен Хилл. Оно было серое, застывшее, с остекленевшими глазами. Вспомнила сладковатый запах, который не выветривался из ноздрей даже спустя часы. Дженна, замершая на пороге спальни, с пистолетом, опущенным вниз. И потом тишина. Та самая тишина, когда стоишь над телом и не знаешь, успел ли убийца уйти до твоего приезда или всё ещё где-то рядом, наблюдает, ждёт. Тогда они не знали. И сейчас не знали. Неизвестность была хуже любой пули. Вчерашние воспоминания не уходили. Они въелись в неё, как та кровь, которая засохла на её брови прежде, чем она успела её вытереть. Эмма закрыла глаза, надеясь провалиться обратно в сон, но сон не приходил. Тело ныло, рука пульсировала тупой болью, бровь саднила. Она чувствовала каждый синяк, каждую ссадину, каждую усталую мышцу. Рядом с ней Дженна дышала ровно, глубоко, иногда вздрагивая во сне, и Эмма знала, что ей тоже снятся кошмары. Потому что последние дни были одним сплошным кошмаром, из которого они никак не могли проснуться. Она осторожно выбралась из постели, стараясь не потревожить Дженну. Привстала на руках, перенесла ноги на пол и нащупала тапочки. Тапочки были мягкими, с мехом внутри, и пол под ними был тёплым. Дом постепенно становился их домом не только на бумаге, каждый уголок, каждый скрип половиц, каждый запах уже вплетались в ткань их совместной жизни, создавая то самое чувство безопасности, которого им так не хватало в прошлой квартире, где Холлидей оставил шахматную доску на стене. Она на цыпочках вышла из спальни, прикрыла дверь и остановилась в коридоре. Тишина была почти полной, только часы на стене в гостиной тикали, отсчитывая секунды до рассвета, да где-то за окном проехала редкая машина, шурша шинами по мокрому асфальту. Эмма прошла в ванную комнату, не включая свет: глаза уже привыкли к темноте, а ночник в углу отбрасывал слабый золотистый свет, достаточный для того, чтобы видеть собственные очертания в зеркале. Она открыла дверь душевой кабины, зашла внутрь. Стеклянная дверь была прохладной под пальцами, с матовыми разводами, которые создавали узоры на стекле там, где капли воды высохли и оставили следы. Эмма включила воду, подождала, пока она нагреется, и встала под струю. Горячая вода ударила в плечи, расслабляя мышцы, смывая напряжение, которое накопилось за вчерашний день. Эмма закрыла глаза и позволила себе несколько минут просто стоять, не думая ни о чём. Но воспоминания не уходили. Они всплывали перед глазами, как кадры старой плёнки, которую невозможно остановить. Лицо Карен, которое было серое, застывшее, с остекленевшими глазами и тот самый сладковатый запах, который не выветривался из ноздрей. Вспомнила как Дженна замерла на пороге спальни, с опущенным пистолетом. Тишина в том доме, когда они стояли над телом и не знали, успел ли убийца уйти до их приезда или всё ещё рядом, наблюдает, ждёт. Она провела рукой по лицу, стирая невидимые слёзы, которых не было. Намылила мочалку и медленно провела по телу. Зелёная, жёсткая, та самая, которую Дженна заказала через интернет, сказав, что не может мыться другой, что эта мочалка стала частью их утреннего ритуала, без которого день не начинается. Эмма водила мочалкой по плечам, по груди, по животу, по ногам, смывая не пот и грязь, а память о вчерашнем дне. Но память не смывалась. Она сидела в ней глубоко, как заноза, которую нельзя вытащить, которая ноет при каждом движении, напоминая о том, что случилось. Она стояла под струёй, пока вода не начала остывать, и только тогда выключила кран. Вытерлась полотенцем, новым, махровым, тёмно-синим, с вышитой монограммой в виде двух переплетённых букв «E» и «J». Она накинула халат и вышла из ванной. Халат был тёмно-серым, махровым снаружи и мягким внутри, и пах он стиральным порошком с лавандой, которым Дженна застирывала все вещи, потому что говорила, что лаванда успокаивает нервы. Эмма не верила в лаванду, она была слишком прагматична для таких эзотерических штучек, но сейчас, когда утро ещё не наступило, а впереди был день, который мог стать решающим или последним, она чувствовала, как этот запах немного приглушает тревогу. Хотя бы на самую малость. Хотя бы настолько, чтобы сделать следующий вдох. В спальне Дженна всё ещё спала, свернувшись калачиком, прижавшись к тому месту, где только что лежала Эмма. Её лицо было бледным, синяки на скулах уже начали желтеть по краям, хороший знак, означающий, что организм потихоньку заживает. Бровь была заклеена пластырем, под которым сочилась сукровица, губы потрескались, и на нижней губе запеклась кровь. Эмма помнила, как Дженна получила эти травмы, и каждый раз при взгляде на неё сердце сжималось от мысли, что в следующий раз всё может быть гораздо серьёзнее. На долю секунды, но достаточно долгую, чтобы почувствовать всю глубину страха потерять этого человека. Эмма села на край кровати. Кровать слегка прогнулась под её весом, и Дженна вздохнула во сне, придвинулась ближе, ища тепло, инстинктивное движение, которое она делала даже в глубоком сне, будто боялась, что Эмма может исчезнуть. Эмма смотрела на неё, на её уставшее лицо, на мешки под глазами, которые стали глубже, чем неделю назад, на тонкие вены на веках, которые просвечивали сквозь бледную кожу. Она думала о том, как много Дженна взяла на себя. Поиски Холлидея, защиту Мии, координацию с ФБР, и всё это с двумя сломанными рёбрами, с сотрясением, с болью, которую она тщательно скрывала, но которую Эмма видела в каждом её движении, в каждом вздохе. Дженна никогда не жаловалась. Никогда не просила помощи. Даже когда ей было хуже всего, она сжимала зубы и шла вперёд, будто мир рухнет, если она остановится хотя бы на секунду. Эмма наклонилась и поцеловала Дженну в губы. Коротко, почти невесомо, одним касанием, но так, чтобы та проснулась. Губы Дженны были тёплыми, сухими, с горьковатым привкусом вчерашнего кофе и запёкшейся крови. Дженна замерла на секунду, потом вздохнула глубоко, открывая глаза, и посмотрела на неё. В её взгляде была усталость, глубокая, въевшаяся, которая не проходит даже после долгого сна, потому что сны не дают покоя, пропитанные образами погонь, выстрелов и лицом человека с пустыми глазами. Но была и решимость. Та самая решимость, которая помогала ей вставать каждое утро, несмотря на боль, несмотря на страх, несмотря на то, что мир вокруг рушился. Эта решимость была твёрже стали и холоднее льда. — Ты не спишь, — сказала Дженна. Голос её был хриплым, сонным, с лёгкой хрипотцой, которая всегда появлялась по утрам, когда связки ещё не проснулись. — Я знаю, но не могу, — ответила Эмма. — Всё прокручиваю вчерашнее в голове. Вспоминаю лицо Карен и запах в её спальне. Мы опоздали всего на пару дней. Она умерла, потому что мы копались. Потому что не торопились. — Перестань. Мы не знали, что он её опередит. Не вини себя. — Хорошо. Дженна села на кровати, поджав ноги, и потёрла глаза кулаками, как маленький ребёнок, который никак не может проснуться. Её волосы были спутаны, падали на лицо, и она отбросила их назад нетерпеливым жестом. Халат сполз с плеча, обнажая ключицу, на которой виднелся фиолетовый синяк, след от вчерашнего удара, когда её бросило вперёд и она ударилась грудью о панель. Эмма невольно коснулась этого синяка пальцами. Дженна вздрогнула, но не отстранилась, только посмотрела на Эмма с лёгкой, едва заметной улыбкой, которая сказала больше, чем любые слова. — Сегодня всё решится, — сказала Дженна, глядя ей в глаза. В её голосе не было вопроса, только утверждение, которое она старалась сделать реальностью силой своей воли. — Торн наша последняя ниточка. Если он не приведёт нас к Холлидею, у нас ничего не останется. Только ждать, когда он ударит снова. А я не могу больше ждать, Эмма. Я не могу просыпаться каждое утро и бояться, что Мия не ответит на звонок. Что ты не вернёшься домой. Что он будет наблюдать из темноты и улыбаться. — Я знаю, — тихо сказала Эмма. Она взяла Дженну за руку, сжала её, чувствуя, как пальцы Дженны, холодные и слегка дрожащие, отвечают на сжатие. — Поэтому мы едем, найдём его и закончим это раз и навсегда. Дженна кивнула. В этом кивке было всё. И страх, и надежда, и отчаяние, и решимость, и та тихая молитва, которую обе они шептали про себя, но никогда не произносили вслух, потому что вера и полицейская работа плохо сочетаются, слишком часто судьба оказывалась на стороне тех, кто стрелял первым. Она отпустила руку Эммы, встала с кровати, накинула халат поверх пижамы и направилась в ванную. Эмма слышала, как зашуршала дверь душевой кабины, как зашумела вода, а потом тихое пение. Дженна напевала себе под нос какую-то старую песню, которую Эмма не узнавала. Что-то из восьмидесятых, наверное, что-то медленное и грустное, с мелодией, которая тянулась, как карамель. Эмма прислушалась, пытаясь разобрать слова, но не смогла, голос Дженны тонул в шуме воды. Может быть, это была песня, которую пела их мать, когда они были маленькими. Может быть, это была песня о доме, о возвращении, о том, что всё будет хорошо. Когда Дженна вышла из ванной, Эмма уже оделась. Она была одета в джинсы, в футболку, в свитер, и у неё всё было чёрное, строгое и без лишних деталей. Волосы как всегда были собраны в тугой пучок на затылке, заколоты шпильками так, чтобы ни одна прядь не выбивалась в самый неподходящий момент. Кобура висела на поясе, глок проверен, магазин полон, патрон в патроннике, предохранитель снят. Она взвесила пистолет в руке, чувствуя знакомую тяжесть, которая почему-то сегодня казалась больше обычного. Может быть, потому что сегодня они начинали настоящую охоту. Может быть, потому что сегодняшняя охота могла стать последней. Дженна оделась в похожем стиле. Чёрные джинсы, которые сидели на ней идеально, облегая бёдра, но не сковывая движений. Тёмно-серая футболка, лёгкий бронежилет под толстовкой с капюшоном, который можно было быстро снять, если понадобится. Волосы собрала в низкий хвост, завязав их чёрной резинкой, строгий, почти военный стиль, который она предпочитала в дни, когда нужно было быть максимально собранной. На поясе кобура, пистолет, запасная обойма в кармане, нож в голенище. Она выглядела как заместитель директора ФБР, каким и была, воплощение силы и компетенции. Но Эмма видела то, что не замечали другие. Лёгкую дрожь в пальцах, когда Дженна застёгивала липучки на бронежилете, тень в глазах, которую невозможно было скрыть никакой маской профессионализма. Они спустились на кухню. Здесь было темно, только свет из окна, где небо уже начинало светлеть, отбрасывал бледные полосы на столешницу и на пол. Где-то за окном проснулись птицы, и их щебетание смешивалось с тихим шорохом листьев, которые ветер срывал с деревьев и кружил в воздухе. Эмма включила кофеварку, та заурчала, зашипела, начала выпускать пар. Пахло цикорием, шоколадом и чем-то древесным, почти смолистым. Эмма закрыла глаза на секунду, впитывая этот аромат, который был для неё важнее любых утренних ритуалов. Кофе был точкой опоры, якорем, который держал её в реальности, когда всё остальное плыло. Она налила кофе в две кружки. Сначала в большую, керамическую, тёмно-синюю с отбитым краем, свою. Потом в маленькую, белую с надписью FBI. Дженна подошла к холодильнику, достала молоко, добавила его немного в свою кружку и размешала ложкой. Эмма стояла у окна, глядя на сад, который постепенно проступал из темноты. Розы были влажными от росы, их бутоны казались почти чёрными в этом неверном свете, и только изредка ветер шевелил кусты, и тогда капли росы падали на землю с мягким, почти музыкальным шелестом. Дженна подошла к ней сзади. Обняла за талию, положила подбородок на плечо. Её руки были тёплыми, сильными, они сжимали Эмму с такой нежностью, будто та могла рассыпаться от слишком крепкого объятия. Эмма чувствовала, как бьётся сердце Дженны о её спину, ровно, спокойно, но с лёгким ускорением, которое появлялось только в моменты предельного напряжения. Дженна откинула голову назад, касаясь затылком Эмминой щеки, и это прикосновение было одновременно интимным и отчаянным. — Кофе готов, — сказала Эмма, протягивая кружку через плечо. Дженна взяла кружку, сделала глоток, поморщилась от горечи, потом ещё один, уже с удовольствием. Она не торопилась. Они обе не торопились, хотя знали, что время уходит, что каждая минута промедления может стоить им победы или жизни. Но именно поэтому они не торопились. Потому что эти минуты могли быть последними, которые они проводят вот так, в тишине, в покое, в своём доме, с кофе и друг другом. Эмма поцеловала Дженну в шею. Там, где бился пульс, горячий, быстрый, как у птицы, которая готовится взлететь. Губы Эммы коснулись тонкой кожи, и она почувствовала, как Дженна вздрогнула, как её дыхание перехватило на секунду. Потом Эмма поцеловала её в уголок губ, и поцелуй затянулся, стал глубже, отчаяннее, будто они прощались навсегда, будто знали, что сегодня может не быть возврата. Дженна ответила на поцелуй, прижалась к Эмме всем телом, одной рукой обхватила её за шею, второй сжала кружку так, что кофе чуть не расплескался на пол. Эмма чувствовала, как сердце Дженны бьётся в унисон с её собственным, как её пальцы вцепляются в свитер, как её дыхание сбивается. Она целовала Дженну так, будто хотела запомнить вкус её губ навсегда. На случай, если этот вкус станет последним воспоминанием. Дженна отстранилась первой. Тяжело дыша, с красными щеками и блестящими глазами, она посмотрела на Эмму и покачала головой. — Если мы не поедем сейчас, то не поедем никогда. — Знаю, — ответила Эмма, отступая на шаг. Они допили кофе молча, стоя у окна. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже начало светлеть, переходя из тёмно-синего в бледно-лиловый, а потом в розовый, который постепенно разгорался, обещая новый день. Эмма смотрела на это небо и думала о том, что, возможно, она видит его в последний раз. Или, возможно, в первый раз за долгое время, когда она действительно смотрит на рассвет, а не просто замечает его краем глаза, спеша на очередное задание. Дженна взяла её за руку, сжала пальцы. Они стояли так минуту, молча, вбирая в себя этот момент, складывая его в память, как драгоценность, которую нельзя потерять. Потом Эмма убрала кружки в раковину, сполоснула их и поставила в сушилку. Дженна вытерла стол и выбросила чайные пакетики в мусорное ведро. Эмма смотрела на эти привычные движения, Дженна поправляет край занавески, закрывает крышку кофеварки, вытирает капли воды со столешницы, и понимала, что запомнит эти мелочи навсегда. Даже если завтра мир перевернётся, эти образы останутся с ней. В прихожей Дженна поправила Эмме воротник куртки. Её пальцы были холодными, но нежными, они задержались на ткани на секунду дольше, чем нужно, будто она не хотела отпускать, будто боялась, что это прикосновение может стать последним. Потом Дженна взяла лицо Эммы в ладони и поцеловала её. Крепко, со вкусом, будто прощалась надолго. Губы Дженны были твёрдыми, решительными, но в них чувствовалась и нежность, и страх, и надежда, и отчаяние, целая гамма чувств, которые невозможно было выразить словами, но можно было передать через это единственное касание. Эмма ответила на поцелуй, обняла Дженну за талию, притянула ближе, чувствуя, как бьётся её сердце, быстро, часто, как у загнанного зверя, который знает, что за ним гонятся, но продолжает бежать. Она взяла лист бумаги, лежавший на тумбочке, и написала записку Мие. Её почерк был крупным, округлым, с длинными хвостиками у букв, она старалась писать разборчиво, чтобы Мия точно всё поняла, чтобы не было никакой двусмысленности, никакой возможности неправильно истолковать слова. «Мия, мы уехали по делам. Вернёмся к вечеру или позже. Сиди дома, не открывай дверь никому, кроме нас и Эдди. Я оставлю ему ключ в сейф-боксе. Мы созвонимся. Не волнуйся. Всё будет хорошо». Она положила записку на стол, придавив её солонкой, которую забыли убрать после вчерашнего ужина. Дженна проверила замки на входной двери, хотя они ещё не вышли, привычка, ставшая инстинктом, вбитая в подкорку страхом и опытом, и кивнула. Они вышли из дома. Утро было холодным, сырым, пахло чем-то горьковатым, почти сладким, может быть, это был запах увядающих роз, которые уже отцвели, но ещё сохранили несколько бутонов, цепляющихся за жизнь. Розы в саду блестели от росы, их алые бутоны ярко выделялись на фоне серого неба, и Эмма на секунду задержала взгляд на них, запоминая этот образ. Где-то вдалеке пели птицы, и их пение было таким мирным, таким обычным, что она на секунду забыла, куда они едут. Зачем, а главное с кем. Они сели в машину. Эмма села за руль, а Дженна рядом с ней. Пистолет Дженны лежал на колене, под курткой, готовый к бою, палец на предохранителе, дуло направлено вниз, но в любую секунду она могла поднять его и выстрелить. Эмма завела двигатель, и мотор взревел, прогреваясь после холодной ночи. Стрелка температуры полезла вверх, и Эмма подождала несколько секунд, прежде чем тронуться с места. Перед выездом она взяла Дженну за руку, её пальцы были холодными, но живыми, поднесла к губам и поцеловала тыльную сторону ладони. Кожа Дженны была гладкой, с выступающими венами, которые просвечивали сквозь тонкую кожу, и Эмма почувствовала под губами биение пульса, ровного, спокойного, несмотря ни на что. Они выехали на трассу, когда небо только начинало светлеть. Солнце ещё не взошло, но на востоке уже появилась розовая полоса, которая постепенно разгоралась, обещая новый день. Эмма смотрела на эту полосу и думала о том, что, возможно, это последний рассвет, который она видит. Или, возможно, первый рассвет новой жизни, такой, где не будет погонь, перестрелок и человека с пустыми глазами, который ждёт в темноте. Дорога была почти пустой. Только редкие грузовики проезжали мимо, да и фуры, которые везли товары в город, их фары мелькали в зеркалах, как далёкие маяки. Эмма ехала не спеша, не превышая скорость, не было смысла рисковать, привлекать внимание патрульных или, что ещё хуже, пропустить ту самую деталь, которая может спасти им жизнь. Час езды до Торна, потом разговор, потом, возможно, выезд в горы. Если Торн скажет правду. Если он не врёт. Если он вообще что-то знает. Слишком много если, слишком много неизвестных, слишком много способов, которыми всё могло пойти не так. — Он сказал, что утром, за час до нашего приезда, кто-то стучался в его дверь, — сказала Дженна, глядя в окно на проплывающие мимо деревья, на жёлтые листья, которые кружились в воздухе, как маленькие золотые монетки. — Человек в бейсболке и тёмных очках. Постоял и ушёл. Торн думает, что это был Холлидей или его наёмник. И что его хотят убить. Заткнуть, как заткнули Карен и Блэка. Торн последний, кто остался в живых из тех, кто знает адрес убежища. Если Холлидей убьёт его, мы потеряем последнюю ниточку. — Поэтому мы должны успеть раньше, — сказала Эмма, сжимая руль чуть крепче. — Забрать его, спрятать, вытрясти из него всё, что он знает. Потом найдём Холлидея и закончим это. — Да, — сказала Дженна, и в этом слове было обещание, не столько Эмме, сколько самой себе, собственной решимости, которая иногда давала трещины, но никогда не ломалась окончательно. Они замолчали. Эмма смотрела на дорогу, на разметку, которая убегала под колёса, на встречные машины, которые проезжали мимо, мелькая фарами. Солнце поднималось всё выше, и лучи его падали на капот, слепили глаза, заставляли щуриться и напрягать зрение. Она опустила солнцезащитный козырёк, но это почти не помогло, свет был слишком ярким, слишком настойчивым, будто сама природа хотела ослепить их, замедлить, не дать добраться до цели. Через полчаса дорога пошла через лес. Деревья стояли по обе стороны, уже пожелтевшие, готовящиеся к зиме. Листья падали на асфальт, кружились в воздухе, как маленькие золотые монетки, и Эмма смотрела на них и думала о том, как быстро летит время. Ещё вчера они были в этом лесу, когда ехали к Торну в первый раз. Тогда они не знали, что их ждёт. Сейчас тоже не знали. Может быть, в этом и состояла суть их работы, никогда не знать наверняка, всегда быть готовой к худшему и надеяться на лучшее. Она заметила чёрный седан в зеркале заднего вида, когда они проезжали мимо старой заправки, которая давно не работала, вывеска облупилась, стёкла побиты, на парковке росли сорняки. Сначала она подумала, что ей показалось, игра света, тень от облака, просто усталые глаза. Но седан не исчезал. Он быстро сокращал расстояние, не обгонял, держался сзади, на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы Эмма могла разглядеть его номер. Номер был почти нечитаемым. — Дженна, ты это видишь? — тихо спросила Эмма, сжимая руль так, что побелели костяшки. Голос её был спокойным, почти безразличным, но внутри всё сжалось в тугой узел. Дженна посмотрела в зеркало заднего вида. Её лицо напряглось, она увидела то же, что и Эмма. Медленно, без лишних движений, она достала пистолет из-под куртки, положила на колено, палец на предохранителе. — Вижу, — ответила она, и голос её был спокоен, почти равнодушен, маска профессионала, которую она надела, как бронежилет. Но Эмма слышала в этом голосе металл. — Он один. Я не вижу пассажиров, только силуэт водителя. Тёмные очки, бейсболка. Это мог быть Холлидей, а мог наёмник. Не знаю. — Может, просто случайность, — сказала Эмма, хотя сама не верила в это. Она перестала верить в случайности несколько лет назад, когда поняла, что в их мире всё имеет причину, даже если эта причина не очевидна с первого взгляда. — Блять, Эмма. Не бывает случайностей, — ответила Дженна, подтверждая её мысли. Эмма ускорилась. Седан ускорился следом, не отставая, не приближаясь. Держался на одном расстоянии, как хищник, который следит за добычей, выбирая момент для атаки, изучая её слабые места, её манеру вождения, её реакцию на опасность. Эмма смотрела на спидометр. Стрелка ползла вверх, восемьдесят, девяносто, сто. Седан держался. Двигатель выл на высоких оборотах, и Эмма чувствовала, как машина начинает вибрировать, как будто вот-вот рассыплется на части. — Что ему нахуй нужно? — спросила Эмма, не столько у Дженны, сколько у самой себя. Вопрос был риторическим, но она надеялась, что Дженна найдёт ответ. — Не знаю, — ответила Дженна, и в её голосе впервые за утро прозвучало что-то, похожее на неуверенность. — Может, просто следит. Может, ждёт удобного момента. А может, хочет, чтобы мы его заметили. Чтобы мы боялись. Потому что страх это оружие. Иногда более эффективное, чем пистолет. — У него это получается, — признала Эмма, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Она сжала руль крепче. Дорога пошла под уклон, и она нажала на газ, разгоняясь до ста двадцати, рискованно, но выбора не было. Седан не отставал. Он шёл за ними, как тень, неотступный, неумолимый, как сама смерть, которая выбрала их своей целью. Эмма попыталась разглядеть водителя в зеркало, но из-за бликов и тёмных очков виден был только смутный силуэт в бейсболке, человек без лица, как Холлидей, как призрак, который преследует их уже столько дней. Они въехали на мост через реку. Под ними блестела вода, серая, холодная, неприветливая, с мелкими волнами, которые ветер гнал к берегу. Эмма смотрела на перила, на бетонные опоры, на редкие машины, которые ехали навстречу, и в голове прокручивались варианты. Остановиться, выйти, разобраться, потому что неизвестно, сколько человек в том седане и какое у них оружие. Не останавливаться, попытаться уйти, но седан был быстрее, мощнее, он знал эти дороги, он охотился на них. Свернуть на проселочную дорогу, оторваться, но тогда они потеряют время, а время это то, чего у них почти не осталось. Первый удар был неожиданным. Седан рванул вперёд и толкнул их машину в задний правый угол, как бык, который бодает противника. Эмма не ожидала этого, её руки соскользнули с руля, и машину занесло. Она выровняла, вцепившись в руль так, что костяшки побелели, но седан ударил снова, сильнее, на этот раз в левый бок. Это был не просто удар, это был таран, рассчитанный на то, чтобы вывести их из строя, сбросить с дороги, уничтожить. Машину развернуло. Мир перевернулся, Эмма увидела небо, потом землю, потом снова небо, а потом они съехали в кювет и врезались в кустарник. Сработали подушки безопасности, белые, как призраки, вылетевшие из панели с оглушительным хлопком. В салоне запахло порохом, бензином и чем-то горелым, может быть, проводка, может быть, просто нагретый пластик. Эмма слышала звон в ушах, чувствовала, как кровь течёт по лицу, заливая левый глаз, как что-то острое впилось в бок, возможно, осколок пластика, возможно, просто синяк от ремня безопасности. Дженна сидела рядом, пристёгнутая ремнём, но её голова была опущена, глаза закрыты. Она держалась за рёбра, тяжело дыша, и Эмма видела, как её лицо искажено болью, не той, которую можно скрыть, а той, которая прорывается сквозь любую маску. Подушка безопасности перед Дженной сдулась, обмякла, как мёртвое тело, и Эмма откинула её в сторону, чтобы добраться до Дженны. — Дженна! — позвала Эмма, голос её был хриплым, чужим, будто говорил не она, а кто-то другой. — Дженна, ты меня слышишь? — Да, — простонала Дженна, открывая глаза. Её взгляд был мутным, расфокусированным, но она смотрела на Эмму, и это было главное. — Я здесь. Жива. Рёбра болят, но, кажется, целы. Блять, как же больно. — Сиди, не двигайся, — приказала Эмма, расстёгивая ремень. Она откинула свою подушку безопасности, вылезла из машины через водительскую дверь, которая открылась с трудом, её заклинило после удара. Ноги дрожали, голова кружилась, но она заставила себя двигаться, обойти машину, открыть дверь Дженны. Та уже отстёгивала ремень дрожащими руками, и Эмма помогла ей выбраться, поддерживая за плечи, чувствуя, как Дженна опирается на неё, как её дыхание прерывается от боли. Они стояли у разбитой машины, глядя на седан. Он остановился в двадцати метрах от них, двигатель ревел, выбрасывая клубы дыма из выхлопной трубы, чёрные и густые. Тёмные стёкла скрывали водителя. Эмма не видела его лица, не видела, куда он смотрит, не видела, что он делает. Тишина. Только рев мотора, стук её сердца и тяжёлое дыхание Дженны рядом. Никто не выходил, не стрелял и не кричал. Дженна достала пистолет дрожащей рукой, но направила его в сторону седана. Эмма сделала то же самое. Они стояли у разбитой машины, в кювете, среди кустов, и ждали, когда неизвестный выйдет, чтобы добить их или уедет. Секунды тянулись как часы. Каждая секунда была вечностью, каждая возможностью для выстрела, который мог оборвать всё. Седан сдал назад. Развернулся и уехал. Просто уехал. Без выстрела, без угрозы, без объяснений. Двигатель затих в отдалении, и только ветер шумел в кустах, срывая пожелтевшие листья, которые падали на разбитое стекло, на капот, на асфальт, на их плечи. Эмма не верила своим глазам. Они были живы. Он не стал их добивать. Почему? Что ему было нужно? Просто напугать? Проверить их реакцию? Или это был не Холлидей, а кто-то другой, кто хотел только задержать их, вывести из игры на несколько часов? — Вот сука. Он уехал, — сказала Эмма, опуская пистолет. Голос её дрожал, но она взяла себя в руки, глубокий вдох, медленный выдох, как учили в академии. — Почему? — прошептала Дженна, глядя вслед седану, который уже скрылся за поворотом, оставив только облако пыли и сомнений. — Почему он не убил нас? У него был шанс. Мы были беззащитны. Он мог выйти и выстрелить. В упор. И всё было бы кончено. Почему он этого не сделал? — Не знаю, — честно ответила Эмма. Она повернулась к Дженне, обхватила её лицо ладонями, кожа была холодной, бледной, под глазами залегли тени, но глаза смотрели ясно, без того тумана, который бывает после сотрясения. — Может, не хотел. Может, хотел, чтобы мы боялись. Чтобы мы знали, что он может убить нас в любой момент, но не делает этого, потому что ему нравится играть с нами. Потому что наша смерть была бы слишком быстрой. А он хочет, чтобы мы страдали. Чтобы мы теряли рассудок от страха. Это единственное объяснение, которое приходит мне в голову. Дженна дрожала. Вся, от плеч до колен, мелкой дрожью, которую невозможно было остановить. Эмма чувствовала, как дрожат её губы под её пальцами, как бьётся её сердце, быстро, часто, как сердце загнанного зверя. Эмма потянулась к ней и поцеловала её. Прямо в разбитую губу, с кровью и болью. Губы были солёными, металлическими, с привкусом её собственной крови и крови Дженны. Эмма целовала её нежно, почти благоговейно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Благодарность за то, что она жива. Страх от того, что могла потерять. Надежду на то, что завтра они проснутся вместе. Обещание, что она будет рядом до конца. Дженна ответила на поцелуй, отчаянно, жадно, будто боялась, что он может стать последним, будто хотела выпить из Эммы всё тепло, всю жизнь, всё, что осталось. Они сидели так минуту, прижавшись лбами, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. Эмма видела в них усталость, боль, страх, но и решимость, ту самую, которая помогала им выживать в самые тёмные времена, когда всё было против них и только они сами могли изменить исход. Дженна вытерла кровь с её подбородка тыльной стороной ладони, и это движение было таким интимным, таким родным, что у Эммы перехватило дыхание. — Мы живы, — прошептала Эмма. — И это главное. — Поехали к Торну, — сказала Дженна, и в её голосе не было вопроса. — Он ждёт. И время уходит. Мы не можем терять ни минуты. Эмма кивнула, сжала её руку на секунду, сильнее, чем нужно, почти до боли, потом разжала и вышла на дорогу. Разбитая машина стояла в кювете, уткнувшись носом в кусты. Бампер был разбит вдребезги, фара разбита, капот помят так, что из-под него капала какая-то жидкость, возможно, антифриз, возможно, масло, а может быть, и то и другое вместе. Стекла были целы, чудо, просто чудо, но в пассажирском окне зияла трещина, похожая на паутину, которая расползалась от края до края. Эмма обошла машину, оценивая повреждения. Двигатель работал, чихал, кашлял, но работал. Колёса были целы. Топливо, половина бака. Они могли ехать. Эмма достала аптечку из бардачка, достала бинт, антисептик, пластырь. Перевязала рассечённую бровь, заклеила пластырем. Руки дрожали, но движения были точными, отработанными за годы тренировок, за десятки ранений, которые она получала на службе. Дженна массировала ушибленные рёбра, морщась от боли, но не жалуясь, только смотрела на Эмму, на её ловкие движения, на её сосредоточенное лицо, и в её глазах была благодарность. — Выдохни, — сказала Эмма, заклеивая пластырь. — Боль пройдёт. — Угу, — промычала Дженна, хотя обе знали, что боль не пройдёт, она будет с ними весь день, напоминая о себе при каждом движении, при каждом вдохе. Они вытолкнули машину из кювета вдвоём, упираясь ногами в мокрую землю, толкая плечами, напрягая каждую мышцу. Машина поддалась не сразу, сначала колёса забуксовали в грязи, разбрызгивая комья земли на их одежду, на лица, в волосы. Но потом сдвинулись с места и выкатились на асфальт, тяжело дыша выхлопными газами. Эмма села за руль, завела двигатель. Мотор чихнул, кашлянул, несколько раз плюнул чёрным дымом, но заработал. Фара не горела, но это было неважно. Солнце уже поднялось, и света хватало. По крайней мере, чтобы видеть дорогу. — Можно ехать, — сказала Эмма, больше себе, чем Дженне. Она верила в эту машину, она везла их столько раз, выдерживала погони, аварии, перестрелки. Она не подведёт и сейчас. — Да, поехали — согласилась Дженна, застёгивая ремень и поправляя кобуру. Они поехали дальше. Медленнее, чем раньше, Эмма боялась, что двигатель может заглохнуть в любой момент, что колёса могут спустить, что ещё что-то сломается и оставит их посреди дороги без возможности продолжить путь. Но машина ехала, перемалывая километр за километром, и это было главное. Дорога вилась между деревьями, поднималась в гору, спускалась в низины, пересекала мосты над пересохшими реками. Солнце поднималось всё выше, разгоняя утреннюю мглу, и лучи его падали на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражались облака, на жёлтые листья, которые всё ещё кружились в воздухе. Дом Торна находился в тихом районе, на окраине города, там, где дома похожи друг на друга, как близнецы, одинаковые двухэтажные здания с крошечными палисадниками и припаркованными у тротуаров машинами. Дом Торна выделялся только тем, что был чуть более запущенным, чем соседние, краска на ставнях облупилась, палисадник зарос сорняками, и даже номер на двери был прибит криво, будто хозяевам было всё равно на своё жильё. Эмма обратила внимание, что все окна были закрыты шторами, хотя час был уже не ранний. Это её насторожило, у неё было чутьё на такие детали, чутьё, которое не раз спасало ей жизнь. Они вышли из машины. Дженна подошла к двери и постучала. Три коротких удара. Тишина. Постучала снова, громче, настойчивее. Тишина. — ФБР, откройте, — сказала Дженна, повысив голос. В её тоне не было угрозы, но было предупреждение, мы здесь, мы не уйдём, открывай. Дверь открылась не сразу. Сначала Эмма услышала шаги, медленные, осторожные, будто человек боялся наступить на скрипучую половицу. Потом щелчок замка, долгий, потому что ключ проворачивался туго, со скрипом. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и в щель выглянул мужчина. Мужчине было около тридцати, русые волосы, серые глаза, бледная кожа, под глазами тени, будто он не спал не одну ночь, а несколько. Он был в джинсах и футболке, босой, взлохмаченный, и его лицо было бледным, почти серым, того оттенка, который бывает у людей, которые живут в постоянном страхе. Он оглядывался через плечо, будто боялся, что кто-то следит за ним из темноты комнаты, из-за каждого угла, из каждой тени. — Маркус Торн? — спросила Дженна, показывая значок. — Да, — голос его дрожал. Он нервно облизал губы, сухие, потрескавшиеся, как у человека, который давно не пил воду. — Вы из ФБР? Вы пришли меня забрать? Я ждал вас. Всю ночь не спал. Думал, вы не приедете. Думал, они убьют меня раньше. Думал, что уже никто не придёт. — Я из ФБР, — подтвердила Дженна, убирая значок. — А это заместитель шефа LAPD Майерс. Мы здесь, чтобы задать вам несколько вопросов. Впустите нас. Торн колебался секунду, может быть, две, может быть, три. Эмма видела, как его глаза бегают по сторонам, как он оценивает их, взвешивает риски. Потом он открыл дверь шире и отступил в сторону, пропуская их внутрь. Эмма прошла первой, держа руку на кобуре, на всякий случай, потому что в этом мире нельзя было доверять никому, даже перепуганному технику, который сам просил защиты. Внутри пахло закрытостью, тем специфическим запахом, который появляется, когда в доме долго не проветривают, когда еда портится в мусорном ведре, а постель не меняют неделями. К этому запаху примешивалась пыль и что-то кислое, возможно, прокисшее молоко, а может быть, пот и страх. Гостиная была маленькой, захламлённой, на диване лежало смятое одеяло, будто Торн спал здесь, а не в спальне, боясь пропустить момент, когда за ним придут. На столе стояли чашки с недопитым кофе, тарелки с остатками еды, раскрытый ноутбук, на экране которого горела какая-то карта. Провода от зарядных устройств тянулись по полу, как змеи, готовящиеся к атаке. Торн провёл их на кухню. Здесь было чище, но тоже чувствовалось запустение, на подоконнике засох цветок, в раковине грязная посуда, на плите застывший жир. Он сел за стол, сложил руки перед собой, и Эмма увидела, как они дрожат, мелкой, едва заметной дрожью, которую невозможно было контролировать, как бы сильно он ни старался. — Вы знаете, зачем мы здесь? — спросила Дженна, садясь напротив. Эмма села рядом, положив руку на стол, рядом с рукой Дженны. Дженна коснулась её колена под столом, коротко, незаметно, но Эмма почувствовала это прикосновение как удар тока, как напоминание, что они не одни, что они вместе. — Карен Хилл и Рональд Блэк мертвы, — сказал Торн, глядя в стол, на свои дрожащие руки, на царапины на деревянной поверхности. — Вы знаете, что их убили. Вы знаете, кто их убил. И вы знаете, что я следующий. Поэтому вы здесь. Вы хотите меня защитить. Или вы хотите, чтобы я рассказал вам всё, что знаю, а потом вы меня бросите, и меня убьют, как убили их. — Мы здесь, чтобы задать вам вопросы, — повторила Дженна, её голос был спокойным, почти безразличным, тон, которым разговаривают с перепуганными свидетелями, чтобы они не сорвались в истерику. — А потом, возможно, чтобы защитить вас. Но это зависит от вас. Если вы будете говорить правду, у вас есть шанс. Если будете врать, вы останетесь один на один с человеком, который убил ваших сообщников. — Сообщников? — Торн поднял голову, и в его глазах мелькнула обида, смешанная со страхом, обида на то, что его приравнивают к убийцам, страх перед тем, что эти убийцы сделают с ним. — Я не был его сообщником. Он меня заставил. Он угрожал моей семье. Моей жене, моим детям. Сказал, что если я не подменю образцы ДНК, он убьёт их. Всех. Я не знал, что он планирует теракт. Я не знал, что он будет убивать людей в больнице. Я просто сделал то, что он сказал, чтобы спасти свою семью. Вы не можете обвинять меня в этом. — Мы не обвиняем вас, — сказала Эмма, смягчая голос. В нём не было угрозы, только усталое понимание того, что жизнь иногда заставляет людей выбирать между плохим и ещё худшим. — Мы просто хотим знать правду. Где Холлидей? Как найти его? Что вы знаете о его планах? Расскажите всё, и мы поможем вам. Заберём вас в безопасное место. Спрячем там, где он вас не найдёт. Торн молчал несколько секунд, глядя то на Эмму, то на Дженну, то снова в стол. Его пальцы барабанили по столешнице, нервный тик, который выдавал его напряжение лучше любых слов. Потом он вздохнул, глубоко, с надрывом, будто принимал самое важное решение в своей жизни. — Он жив, — сказал Торн. Голос его был тихим, почти шёпотом, будто он боялся, что Холлидей может услышать его даже здесь, в этом доме, среди этих стен. — Я подделал образцы ДНК, чтобы он мог инсценировать свою смерть. Он дал мне образцы другого человека, того, кто был похож на него по группе крови и ДНК-профилю. Я подменил их в лаборатории. Никто не заметил. Никто не проверял дважды. Они поверили, что он мёртв. А он жив. Он всё это время был жив. — Где он? — спросила Дженна, подавшись вперёд. Её голос стал резче, нетерпеливее, в нём прозвучало то, что она пыталась скрыть последние полчаса. Голод. Жажда. Желание покончить с этим раз и навсегда. — У него есть убежище в горах, — сказал Торн. — Старый охотничий домик, доставшийся от отца. Там он прячется, когда ему нужно скрыться от правосудия. Там у него оружие, взрывчатка, запасы еды и воды на несколько месяцев. Он может сидеть там и ждать, пока страсти улягутся, пока его перестанут искать. Сейчас он там, я уверен. Он не появлялся в городе, не пользовался телефоном, не выходил на связь. Наверное, готовится к последнему удару. — Адрес, — сказала Дженна, доставая телефон, чтобы записать. — Координаты. Как туда проехать. Рассказывайте каждую деталь. Даже то, что кажется вам неважным. Каждая мелочь может нас спасти. Торн продиктовал адрес, медленно, чётко, как диктуют показания в суде. Назвал координаты, широту, долготу, высоту над уровнем моря. Описал дорогу, каждый поворот, каждую развилку, каждый ориентир, который мог бы помочь им не заблудиться. Рассказал о камерах по периметру, их расположении, угле обзора, зонах покрытия. О датчиках движения, чувствительных, настроенных на любое живое существо крупнее кошки. О системе безопасности, которую Холлидей установил, чтобы его никто не застал врасплох, чтобы у него были лишние минуты на подготовку или бегство. — У него есть сообщники в городе, — добавил Торн, когда Дженна закончила записывать. — Я не знаю их имён. Он никогда не называл их при мне. Но они есть. Я слышал, как он говорил по телефону. Он называл их пауками. Они следят за полицией, за ФБР, за вами. Предупреждают его об опасности. Поэтому он всегда на шаг впереди. Поэтому он знал, что вы приедете ко мне. Поэтому он прислал того человека в бейсболке. — Он одержим вами, — сказал Торн, глядя на Дженну. Его глаза были пустыми, не от безумия, а от усталости, от страха, от того, что он видел слишком много того, что человеческий глаз видеть не должен. — Он говорил о вас постоянно. О том, что вы должны были быть с ним. О том, что вы предали его. О том, что он заставит вас страдать. И о ней, — он кивнул на Эмму. — Он ненавидит её за то, что она заняла его место. Он хочет убить её у вас на глазах. А потом убить вас. Но медленно и с наслаждением. Дженна сжала кулак под столом так сильно, что побелели костяшки. Эмма видела, как напряглись мышцы её челюсти, как она сдерживается, чтобы не закричать, не заплакать, не разбить что-нибудь о стену. Дженна всегда была сильной, сильнее, чем Эмма, чем кто-либо из тех, кого она знала. Но даже у сильных есть предел. Эмма положила ладонь на Дженнино колено, сжала его, напоминая, что она здесь, что она рядом, что они справятся. — Кто-то стучался к вам сегодня утром? — спросила Эмма, уводя разговор в другое русло, давая Дженне время прийти в себя. Торн побледнел ещё сильнее, если это было возможно. Его лицо стало серым, как у покойника, и он облизал гyбы, нервно сглотнул, провёл рукой по влажному лбу. — Да, — сказал он, и голос его дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть. — За час до вашего приезда. Я не спал, не мог уснуть, всё ждал, когда вы приедете или когда он придёт. И тут стук. Я подошёл к двери, посмотрел в глазок. Человек в бейсболке и тёмных очках. Он просто стоял там, смотрел на дверь. Не говорил ничего, не пытался войти. Простоял минуту, может, две, потом повернулся и ушёл. Я не знаю, был ли это Холлидей. Я не видел его лица. Но я знаю, что это был кто-то из его людей. Они хотят меня убить. Как убили Карен и Блэка. Пожалуйста, заберите меня отсюда. Пожалуйста, не оставляйте меня здесь. Я не хочу умирать. — Мы заберём вас, — сказала Дженна, её голос смягчился, но в нём всё равно чувствовалась сталь, холодная, несгибаемая. — Вы будете в безопасности. Но вы должны сделать кое-что для нас. — Что? — спросил Торн. — Вы должны дать показания. В суде. Против Холлидея. Вы должны рассказать всё, что знаете, о подмене ДНК, о его планах, о его сообщниках, о его убежище. Вы должны помочь нам посадить его за решётку. Или убить. Если мы его не убьём, он убьёт нас. И вас. Выбора нет. Торн молчал. Так долго, что Эмма подумала, не случился ли с ним приступ. Его лицо было искажено страхом, сомнением, отчаянием, столько всего навалилось на этого человека за последние дни, что он почти сломался. Эмма видела, как он борется с собой, как его разум мечется между желанием выжить и страхом перед местью Холлидея, между надеждой и отчаянием, между трусостью и остатками мужества. — Хорошо, — сказал он наконец, выдыхая, как после долгого забега. — Я сделаю это. Я расскажу всё. Только заберите меня отсюда. Пожалуйста. — Уже, — сказала Дженна, вставая. Она вышла из кухни, достала телефон, набрала номер Сэм. Разговор был коротким, без лишних деталей, без эмоций, только факты. — Торн сдался, дал адрес где живёт Холлидей, нужна защита, присылай людей. Сэм сказала, что пришлёт агентов через час, надёжных, проверенных, тех, кто не работает на Холлидея, кто не боится его, кто сможет защитить свидетеля. Дженна поняла, после положила трубку и вернулась на кухню. — Агенты ФБР будут здесь через час, — сказала она Торну. — Они отвезут вас в безопасное место. Вы будете там, пока мы не разберёмся с Холлидеем. Не бойтесь. Мы не дадим вас в обиду. Торн кивнул, не поднимая головы. Он сидел за столом, сжавшись, как маленький мальчик, который боится темноты, боится не темноты как таковой, а того, что скрывается в ней. Эмма почувствовала что-то, похожее на жалость, не к нему, а к его семье, к его жене и детям, которые не знают, каким монстрам их муж и отец продал душу. Но жалость быстро прошла, когда она вспомнила, сколько людей пострадало из-за этого человека. Он был не жертвой. Он был инструментом. А инструменты не вызывают жалости. Даже когда они дрожат. — Идите собирайте вещи, — сказала Дженна. — Документы, лекарства, одежду на несколько дней. Ничего лишнего. Берите только самое необходимое. Торн встал и вышeл из кухни. Эмма слышала, как он ходит по комнатам, открывает шкафы, что-то бормочет себе под нос, может быть, молитву, может быть, проклятия. Потом тишина, только шаги по лестнице, скрип половиц, хлопанье дверей. Эмма и Дженна остались на кухне одни. Дженна положила голову на плечо Эммы, закрыла глаза. Её дыхание было ровным, спокойным, но Эмма чувствовала, как напряжены её плечи, как она дрожит, как её сердце бьётся, быстро, неровно, будто она только что пробежала марафон. Эмма обняла её, прижала к себе, поцеловала в макушку. Волосы Дженны пахли шампунем с кокосом и едва уловимо гарью, въевшейся в волосы после вчерашней аварии, запахом, который Эмма теперь будет ассоциировать с опасностью. — Мы нашли его, — сказала Дженна, не открывая глаз. — Теперь мы знаем, где он прячется. Можем ехать и взять его. Или убить. Или попытаться и то, и другое. — Да, — ответила Эмма. — Но не сегодня. Сегодня мы отдохнём. Завтра поедем в горы. Завтра всё закончится. — Ты уверена? — Нет. Дженна усмехнулась, тихо, почти беззвучно, без капли веселья. Усмешка была горькой, как тот кофе, который они пили утром. Она подняла голову, посмотрела на Эмму, и в её глазах была усталость, боль, страх, но и надежда, та самая надежда, которая помогала им вставать каждое утро, несмотря на кошмары, несмотря на боль, несмотря на то, что мир вокруг рушился. Агенты ФБР приехали через час, как и обещала Сэм. Двое мужчин и одна женщина в чёрных куртках с жёлтыми буквами FBI на спине, с пистолетами на поясах и серьёзными лицами, те, кто видел смерть так же часто, как Эмма и Дженна, кто не боялся её, кто умел с ней работать. Они забрали Торна, усадили в машину, застегнули ремни, закрыли двери, и увезли в неизвестном направлении, туда, где Холлидей не мог его найти, по крайней мере, пока. Эмма смотрела вслед машине, которая скрылась за поворотом, и думала о том, что Торн, возможно, единственный, кто выживет из всей этой истории. Кроме них. Если они тоже выживут. Они поехали домой. Обратная дорога заняла больше часа, машина была разбита, двигатель работал с перебоями, и Эмма боялась, что он может заглохнуть на полпути, оставив их посреди леса без связи и без возможности продолжить путь. Но машина доехала, чихая, кашляя, выбрасывая клубы чёрного дыма, но доехала. Дженна всю дорогу молчала, глядя в окно на засыхающие поля, на жёлтые листья, которые кружились в воздухе, как маленькие золотые монетки. Эмма иногда поглядывала на неё, но не нарушала молчания, иногда молчание было лучше слов. Иногда слова были лишними, когда всё уже сказано глазами, прикосновениями, дыханием. Дома их встретила Мия. Она стояла на пороге, когда машина подъехала к дому, бледная, с широко раскрытыми глазами, в которых застыл страх. Она видела разбитый бампер, разбитую фару, вмятины на капоте, из-под которого всё ещё капала какая-то жидкость. Она видела кровь на лице Эммы, которая просочилась сквозь бинт и засохла, превратившись в тёмную корку. Она видела усталые лица, синяки, ссадины, всё то, что они пытались скрыть, возвращаясь домой, но не смогли. — Что случилось? — спросила Мия, когда они зашли в дом. Голос её дрожал, но она старалась держаться, не плакать, не кричать, не задавать лишних вопросов, которые могли бы ранить ещё сильнее. — Не важно, — ответила Дженна, обнимая её, крепко, почти до боли. — Всё хорошо. Мы живы. Мы дома. — Вы могли погибнуть! — выкрикнула Мия, отстраняясь. Её глаза блестели от слёз, не от слабости, а от бессилия, от невозможности ничего изменить. — Посмотрите на себя! Вы в крови! Машина разбита! Что произошло? Кто это сделал? — Наёмник Холлидея. Ты Холлидея знаешь, я про него тебе рассказывала, — тихо сказала Дженна. — Но мы живы. И завтра мы поедем к нему. И всё закончится. Мия хотела что-то сказать, Эмма видела, как слова вертятся у неё на языке, как она сжимает кулаки, чтобы не разрыдаться, как её губы дрожат. Но она промолчала. Только покачала головой, повернулась и ушла на кухню, оставив их в прихожей. Дженна и Эмма переглянулись, пожали плечами и пошли за ней, потому что не было смысла спорить, не было смысла объяснять, не было смысла ни в чём, кроме того, чтобы быть рядом. Мия приготовила ужин. Грибной суп, тот самый, по бабушкиному рецепту, который она готовила, когда хотела кого-то утешить, и салат из свежих овощей, которые она купила на рынке утром, пока они ещё спали. На столе стояли тарелки, вилки, ножи, салфетки. Свеча горела в центре, отбрасывая мягкий свет на лица, на стены, на скатерть, создавая иллюзию уюта, которой на самом деле не было. Но есть почти не хотелось. Эмма съела пару ложек супа, из вежливости, чтобы не обижать Мию, но еда казалась безвкусной, резиновой, как картон. Дженна пила воду, глядя в окно на темнеющее небо, где уже загорались первые звёзды. Мия ела молча, иногда бросая на них тревожные взгляды, но не задавая вопросов, она видела, что они не в настроении говорить, и не настаивала. Она была старше своих лет, может быть, потому что жизнь научила её терпению, а может быть, потому что Дженна научила её молчать, когда нужно. После ужина Мия убрала тарелки, вымыла посуду и сказала, что идёт спать. Она поцеловала Дженну в щёку, кивнула Эмме, коротко, уважительно, почти по-военному, и ушла наверх, в свою комнату. Эмма слышала, как она поднимается по лестнице, как закрывает дверь, как включает свет, он пробивался из-под двери тонкой полоской, похожей на нить. Потом свет погас и наступила тишина. Они остались одни. Сидели на диване, пили холодный чай из кружек, которые стояли на столе уже второй час, и смотрели в темноту за окном. Ночь была безлунной, звёздной, только редкие облака проплывали по небу, закрывая то одну звезду, то другую. Где-то вдалеке лаяла собака, настойчиво, требовательно, будто требовала, чтобы её впустили. Где-то проехала машина, и её фары на секунду осветили сад, выхватив из темноты кусты роз, которые уже отцвели, но ещё сохранили несколько бутонов, красных, как кровь. Дженна сидела, положив голову на спинку дивана, и смотрела в потолок. Эмма не знала, о чём она думает. О завтрашнем дне? О Холлидее? О Мие? О том, что будет, если они не вернутся? Она не спрашивала. Не было слов. Когда они легли в кровать, было уже за полночь. Эмма выключила свет, оставила только ночник, который отбрасывал слабый золотистый свет на стены, на одеяло, на лица. Дженна лежала на спине, глядя в потолок, и не могла уснуть. Эмма чувствовала её напряжение, плечи напряжены, пальцы сжимают край одеяла, дыхание прерывистое, частое. Иногда Дженна задерживала дыхание на несколько секунд, будто прислушивалась к чему-то, к шагам? к голосам? к собственному сердцу? Телефон Дженны зазвонил, когда они уже начали засыпать. Резкий звук разорвал тишину, заставив Эмму вздрогнуть, каждый нерв отозвался на этот звонок, как на выстрел. Дженна взяла трубку, посмотрела на экран. Неизвестный номер, даже код города не определился. Она колебалась секунду, потом ответила. — Слушаю, — сказала она, голос её был спокойным, почти безразличным, маска, за которой скрывалось всё: страх, надежда, ярость, бессилие. Тишина. Сначала Эмма подумала, что связь оборвалась, такое бывает, особенно в их районе, где сигнал иногда пропадал. Но потом она услышала дыхание. Ровное, спокойное, как у человека, который спит или медитирует, или как у человека, который держит телефон у губ и ждёт, не говоря ни слова. Дыхание длилось несколько секунд, может быть, пять, может быть, десять, потом связь оборвалась. Дженна посмотрела на экран, на надпись «Вызов завершён», и положила телефон на тумбочку, осторожно, будто он был заряжен взрывчаткой. — Кто это был? — спросила Эмма, хотя знала ответ, или думала, что знала. — Не знаю, — ответила Дженна. — Может, Холлидей. Может, наёмник. Может, просто ошиблись номером. Неизвестность хуже любого вызова. Если бы он что-то сказал, я бы знала, чего ждать. А так я ничего не знаю. И это сводит меня с ума. Она встала, накинула халат и вышла из спальни. Эмма слышала, как она ходит по дому, мягкими шагами, почти неслышными, как кошка. Дженна проверяла замки на дверях, дёргала ручки, убеждалась, что заперто. Проверяла окна, дёргала рамы, смотрела, не открыты ли. Заглядывала в комнату Мии, тихо, чтобы не разбудить, только приоткрыв дверь и посмотрев, спит ли она. Всё было закрыто. Всё было тихо. Всё было спокойно. Но Дженна всё равно не могла успокоиться. Она вернулась в спальню и села на кровать. Её лицо было бледным, глаза красными, но она не плакала, сдерживалась, как умела только она, сжимая зубы, сжимая кулаки, сжимая всё, что можно сжать, чтобы не развалиться на части. — Всё закрыто, — сказала она. — Мия спит. Ничего подозрительного нету. Но я всё равно не могу уснуть. Не могу перестать думать о том, что он здесь. Рядом. Наблюдает. Ждёт. — Иди ко мне, — сказала Эмма, протягивая руку. Дженна взяла её за руку, пальцы холодные, дрожащие, и Эмма притянула её к себе, обняла, прижала. Дженна уткнулась носом в её шею, и Эмма почувствовала, как её тело дрожит, мелкой, едва заметной дрожью, которую невозможно было остановить, как ни старайся. Эмма обняла её крепче, гладила по спине, по позвоночнику, по лопаткам, по рёбрам, которые всё ещё болели, и ждала, когда дрожь утихнет. Дженна дышала тяжело, часто, будто бежала марафон, и Эмма чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с её собственным, быстро, тревожно, как бьются сердца двух женщин, которые знают, что завтрашний день может стать последним. — Всё будет хорошо, — прошептала Эмма. — Откуда ты знаешь? — спросила Дженна, не поднимая головы. — Не знаю. Но я в это верю. Должна верить. Иначе зачем всё это? Зачем мы встаём каждое утро, идём на работу, рискуем жизнью, если не верим, что в конце будет что-то хорошее? Дженна подняла голову и посмотрела на Эмму. В её глазах были слёзы, не те, которые текут от слабости, а те, которые текут от переизбытка чувств, когда сердце не может вместить всю боль, всю любовь, весь страх, которые в него напихали. Эмма смотрела в ответ, не отводя взгляда, чувствуя, как внутри разливается тепло, то самое, которое она чувствовала каждый раз, когда Дженна смотрела на неё, даже в самые тёмные времена. Эмма взяла лицо Дженны в ладони, провела большими пальцами по её щекам, стирая слёзы, которые только начинали катиться. Потом поцеловала её, долго, медленно, вкладывая в поцелуй всё, что не могла сказать словами. Всю любовь, весь страх, всю надежду, всю боль, всё обещание того, что завтра они будут вместе, что бы ни случилось. Дженна ответила тем же. Она прижалась к ней ближе, пальцы вцепились в воротник её футболки, будто боялись, что Эмма исчезнет, растворится в темноте, если она отпустит. Поцелуй стал глубже, отчаяннее, будто они прощались навсегда, будто знали, что завтрашний день может не наступить, и хотели запомнить этот момент, этот вкус, это тепло. Эмма чувствовала, как Дженна дрожит, как её пальцы сжимают ткань, как её дыхание становится прерывистым. Целовала её так, будто хотела запомнить вкус её губ, на случай, если завтра этот вкус станет воспоминанием. Потом Дженна отстранилась, тяжело дыша, с раскрасневшимися щеками и блестящими глазами. Она посмотрела на Эмму, и в её глазах было что-то, что Эмма не могла определить. Любовь? Благодарность? Страх? Всё вместе. — Завтра мы едем в горы, — сказала Дженна. — Я хочу запомнить эту ночь. Эмма не ответила. Она просто крепко обняла Дженну, прижала к себе и уткнулась носом в её волосы, пахнущие шампунем с кокосом и ночной прохладой. Они сидели в темноте до рассвета, держась за руки, слушая, как за окном просыпается город. Где-то вдалеке запела птица, первая, самая ранняя, которая просыпается, когда другие ещё спят. Где-то проехала машина, её фары на секунду осветили потолок, как прожектор. Где-то залаяла собака, требовательно, будто требовала, чтобы её выпустили на улицу. Завтра они едут в убежище. Завтра всё должно кончиться, или не кончиться. Они не знают, и это самое страшное. Но сейчас, в эту последнюю ночь перед охотой, они держатся друг за друга и не отпускают. Эмма поцеловала Дженну в макушку, закрыла глаза и позволила себе на минуту представить, что завтрашний день уже наступил. Что они в горах, что они нашли Холлидея, что всё закончилось. Что они вернулись домой, к Мие, к своему саду, к своим розам, к той жизни, которую хотели построить. Что они живут обычной жизнью, работают, любят, ссорятся, мирятся, стареют. Что нет больше ни погонь, ни перестрелок, ни человека с пустыми глазами, который ждёт в темноте. Она знала, что это всего лишь мечта. Но иногда мечты сбываются. А иногда нет. Они сидели в темноте, держась за руки, и ждали рассвета. Рассвет пришёл не как обещание и не как насмешка. Он пришёл как вопрос. Серый, тяжёлый, с низкими облаками, которые висели над городом, как мокрое одеяло. Эмма смотрела на этот рассвет и думала о том, что, возможно, это последний рассвет, который она видит. Или, возможно, первый рассвет новой жизни, такой, где не будет страха, не будет боли, не будет сожалений. Она не знала. Но знала одно. Что бы ни случилось завтра, она будет рядом с Дженной. До конца.