Часть 11 «Там, где кончается лёд»

Рассвет ещё даже не намекнул на себя, когда Эмма открыла глаза. В спальне было темно и тихо, только едва слышный гул холодильника доносился снизу да тикали часы на стене, отсчитывая секунды, которые складывались в минуты, а минуты в ту самую бесконечность, что отделяла ночь от утра. Она лежала на спине, глядя в потолок, и считала секунды до того момента, когда нужно будет встать, надеть бронежилет, проверить пистолет и сесть в машину, чтобы поехать туда, где всё должно было закончиться. Она знала, что этот момент наступит, что от него не убежать, не спрятаться, не отсрочить его ни на минуту. И всё же она лежала, притворяясь, что ещё ночь, что ещё можно побыть в этой тишине, в этом тепле, в этом ощущении покоя, которое было таким хрупким и таким обманчивым. В потолке, прямо над кроватью, была едва заметная трещина, тонкая, как паутинка, которую они с Дженной заметили ещё при переезде, но так и не заделали. Эмма смотрела на эту трещину и думала о том, как много вещей они откладывали на потом. Починить кран на кухне. Посадить новые розы в саду. Съездить на море, о котором Дженна мечтала всё лето. И вот теперь это "потом" наступило, но вместо роз и моря их ждали горы и человек, который когда-то был другом. Она знала, что если они не вернутся, эта трещина так и останется на потолке, напоминая о том, что они не успели, не сделали, не договорили. Эта мысль была невыносимой, и Эмма постаралась отогнать её, заменив другой, более полезной: они вернутся, и тогда они обязательно заделают эту трещину, и купят новые розы, и поедут на море. Она заставила себя поверить в это, потому что иначе нельзя было вставать с постели. Дженна не спала. Эмма поняла это сразу, ещё до того, как повернула голову и увидела её силуэт у окна. Она знала эту тишину, знала это отсутствие тепла рядом, знала это чувство, когда просыпаешься и понимаешь, что человек, которого ты любишь, уже где-то далеко, даже если он стоит в двух шагах. Она чувствовала это уже не в первый раз за последние дни. Дженна часто не спала по ночам, стояла у окна, смотрела на горы, думала о том, что будет дальше. Эмма не мешала ей, потому что знал, что иногда человеку нужно побыть одному, даже если этот человек лежит с тобой в одной постели. Иногда одиночество было единственным способом собраться с мыслями, подготовиться к тому, что ждёт впереди. И всё же каждый раз, когда Эмма просыпалась и видела Дженну у окна, её сердце сжималось от нехорошего предчувствия. Словно Дженна стояла там не просто так, словно она ждала чего-то, что должно было прийти из темноты. Дженна стояла, прислонившись плечом к оконной раме, в своей шёлковой пижаме тёмно-синего цвета с короткими рукавами, которые едва прикрывали плечи. Одна рука прижимала к груди край шторы, отодвинутой в сторону, вторая безвольно висела вдоль тела. Она смотрела на тёмные, почти чёрные на фоне ещё более тёмного неба горы. Они возвышались над горизонтом, как спящие великаны, которым не было дела до человеческих тревог. Горы были вечными, равнодушными, неизменными, и в этом было что-то успокаивающее и одновременно пугающее. Они напоминали о том, что мир гораздо больше, чем одна жизнь, чем одна трагедия, чем одна охота на человека, который когда-то был её напарником. Где-то там, среди этих гор, прятался Холлидей, в старом охотничьем домике, он ждал их. Или не ждал. Этого они не знали. Торн сказал, что Холлидей всегда возвращается туда, когда ему нужно спрятаться. Но он мог ошибаться. Или даже врать. Торн мог быть частью игры, которую они пока не понимали. И эта неизвестность, это отсутствие контроля над ситуацией мучили Дженну больше всего. Она привыкла всё контролировать, всё планировать, всё просчитывать наперёд. А сейчас она не контролировала ничего, и это сводило её с ума. Эмма смотрела на неё минуту, другую, не решаясь нарушить эту тишину. В бледном свете уличного фонаря, который пробивался сквозь штору, лицо Дженны казалось высеченным из мрамора. Ни кровинки, ни движения, только глаза блестели, отражая далёкие звёзды, которые ещё не погасли в предрассветном небе. Эмма знала это выражение. Оно появлялось у Дженны, когда она готовилась к самому сложному, когда в её голове прокручивались десятки вариантов, и она отсеивала лишние, оставляя только самые опасные. Так было перед штурмом больницы, когда они стояли в командной палатке и смотрели на карту, не зная, сколько заложников погибнет. Так было перед допросом Мартинеса, когда Дженна сидела в своём кабинете и перебирала вопросы, которые будет задавать. Так было всегда, когда на кону стояло что-то большее, чем просто работа. А сейчас на кону стояла их жизнь. И жизнь Мии. И, возможно, жизнь других людей, о которых они даже не знали. Эмма понимала это, потому что чувствовала то же самое. Тот же страх, ту же неуверенность, то же гнетущее чувство, что сегодня всё может закончиться. — Ты не спала, — сказала Эмма. Это был не вопрос. Она знала, что Дженна не спала, потому что сама просыпалась несколько раз за ночь и видела, как та стоит у окна, как её плечи напряжены, как она вглядывается в темноту, будто ждёт, что кто-то выйдет из неё и направится к дому. Она просыпалась и смотрела на Дженну, и каждый раз её сердце сжималось от мысли, что однажды она может проснуться, а Дженны рядом не будет. Что однажды она может остаться одна в этой постели, в этом доме, в этой жизни. Что однажды этот дом, который они так старательно обустраивали, станет просто пустым зданием, наполненным воспоминаниями о том, чего больше нет. Дженна не обернулась. Она продолжала смотреть на горы, и её пальцы, сжимавшие штору, чуть дрогнули, когда она услышала голос Эммы. Она знала, что Эмма проснулась, знала, что она смотрит на неё, знала, что через несколько минут им придётся начать этот день, который мог стать последним. Она не хотела начинать его. Она хотела стоять здесь вечно, глядя на горы, чувствуя тепло дома за спиной, зная, что Мия спит в своей комнате, что Эмма рядом, что всё хорошо. Но всё не было хорошо. И она должна была сделать то, что должна. Должна была надеть бронежилет, взять пистолет, сесть в машину и поехать в горы, чтобы встретиться с человеком, который разрушил её жизнь. Должна была посмотреть ему в глаза и сделать то, что не смогла сделать три года назад. — Не могла заснуть, — ответила она. Голос её был тихим, хриплым после бессонной ночи, и в нём чувствовалась та особая усталость, которая бывает только тогда, когда человек провёл всю ночь на ногах, глядя в одну точку и думая о том, что не может изменить. — Я стояла здесь и думала. Пыталась представить, где он сейчас, что делает, ждёт ли нас. Я прокручивала в голове каждый поворот, каждый подъём, каждый ориентир, который назвал Торн. Я представляла, как мы подходим к дому, как обходим камеры, как спускаемся в подвал. Я представляла его лицо, когда он нас увидит. Будет ли он удивлён? Будет ли он сопротивляться? Или он просто сдастся? Я не знаю, Эмма. Я не знаю, что нас ждёт. И это сводит меня с ума. Я, блять, привыкла всё контролировать, а сейчас я не контролирую ничего. Я не хочу ошибиться сегодня. Не имею права. Если я ошибусь, мы не вернёмся. И Мия останется одна. Я не могу этого допустить. Не могу представить, что она будет стоять на нашем крыльце и ждать нас, а мы не приедем. Что она будет звонить нам, а трубку никто не возьмёт. Что ей придётся жить с этим всю оставшуюся жизнь. Она замолчала. И в тишине, которая повисла после её слов, было слышно только её дыхание и тиканье часов на стене. Дженна никогда не была многословной. Она всегда предпочитала действия словам. И если она говорила так много, значит, страх действительно был сильнее её. Эмма понимала это. Она сама боялась не меньше, просто умела скрывать страх лучше. Или думала, что умеет. Эмма откинула одеяло и встала. Пол был тёплым под босыми ногами, не то что в прошлой квартире, где каждое утро начиналось с ледяного ожога, который пробегал от пяток до икр и заставлял мышцы напрягаться. Здесь, в их доме, всё было по-другому. Здесь даже пол был на их стороне. Она подошла к Дженне сзади, обняла её за талию, положила подбородок на плечо. Дженна вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Наоборот, она прижалась спиной к груди Эммы, и Эмма почувствовала, как напряжены её мышцы, как часто и неглубоко она дышит. От её волос пахло кокосовым шампунем и чем-то горьковатым, может быть, остатками вчерашнего страха, который въелся в поры и не хотел выходить, сколько ни мойся. Эмма вспомнила, как впервые увидела Дженну на совместном совещании два года назад, в идеально отглаженном костюме, с собранными в пучок волосами и с таким выражением лица, будто она была не на совещании, а на допросе. Тогда она подумала, что эта женщина никогда не улыбается. Теперь она знала её улыбку, знала её слёзы, знала её страхи. Знала, что за этой бронёй скрывается тёплое, ранимое сердце, которое боялось потерять тех, кого любит, больше, чем собственной смерти. — Пойдём в душ, — сказала Эмма. — Смоем эту ночь. Она была слишком длинной и тёмной. Мы не можем идти в бой с этим грузом на плечах. Он будет тянуть нас вниз, мешать думать, мешать действовать. А сегодня нам нужно быть быстрыми и точными. Сегодня мы не можем позволить себе ошибаться. Дженна кивнула и позволила увести себя из спальни. Они прошли через тёмный коридор в ванную комнату, их босые ноги мягко ступали по деревянному полу, и половицы чуть слышно поскрипывали под их весом. Этот скрип был знакомым, почти родным. Он напоминал им о том, что они дома, что они вместе, что они построили это место своими руками, вложили в него свою любовь и свои надежды. Эмма включила свет, мягкий, приглушённый, чтобы не резало глаза после темноты. Ванная была просторной, с большим окном, выходящим на сад, но сейчас, в этот предрассветный час, за окном была только тьма и смутные очертания деревьев, которые ветер раскачивал из стороны в сторону. Эмма открыла дверь душевой кабины. Стекло было холодным, с матовыми разводами от высохших капель, которые создавали узоры, похожие на карту далёких галактик. Она включила воду, дождалась, пока та нагреется до нужной температуры, не слишком горячей, но и не прохладной, а той самой, которая расслабляет мышцы и смывает тревоги. Потом шагнула внутрь, протягивая руку Дженне. Дженна сбросила пижаму, оставив её на полу влажным комком шёлка, и вошла следом. Горячая вода ударила им в плечи, заструилась по спинам, по груди, по ногам. Пар начал заполнять кабину, заволакивая стекло и скрывая их от внешнего мира. В этом паре исчезали очертания стен, исчезали мысли о горах и охотничьем домике, исчезало всё, кроме них двоих. Эмма взяла мочалку, налила гель для душа, растёрла до пены и начала намыливать Дженне спину. Медленно, круговыми движениями, от плеч к пояснице, от поясницы к лопаткам. Она знала каждую родинку на этой спине, каждый шрам, каждый изгиб позвоночника. Она могла бы нарисовать эту спину по памяти, с закрытыми глазами, в полной темноте. Она знала, где кожа Дженны особенно чувствительна, где она любит прикосновения, а где ей щекотно. Она знала её тело так же хорошо, как своё собственное. Родинка на левой лопатке была особенной, чуть выпуклая, тёмная, похожая на маленькую кляксу, которую кто-то поставил специально, чтобы у Эммы было место, которое она могла целовать каждое утро. Она целовала эту родинку даже когда они ссорились, даже когда молчали, даже когда мир вокруг рушился и казалось, что ничто уже не будет прежним. Сегодня этот поцелуй казался почти прощальным. Эмма наклонилась и коснулась губами родинки. Кожа Дженны была горячей и влажной, и она вздрогнула, когда Эмма поцеловала её. Не от холода, не от щекотки, а от чего-то более глубокого, от чего-то, что шло изнутри, от понимания, что этот поцелуй может стать последним. Что, возможно, завтра она уже не сможет поцеловать эту родинку, не сможет прикоснуться к этой спине, не сможет обнять эту женщину. Дженна повернулась. Вода стекала по её лицу, смешиваясь со слезами, которые она не могла сдержать. Она больше не пыталась скрывать их, не пыталась быть сильной, не пыталась делать вид, что всё в порядке. Она просто позволила себе плакать, стоя под горячей водой, в объятиях женщины, которую любила больше жизни. Она взяла мочалку из рук Эммы и начала мыть её плечи, её руки, её грудь. Каждое движение было медленным, почти благоговейным, будто она запоминала текстуру кожи, контуры мышц, биение пульса под тонкой кожей запястья. Она провела мочалкой по шраму на левой скуле Эммы. Дженна помнила этот шрам так же хорошо, как свои собственные. Она знала его историю, знала, сколько крови Эмма потеряла тогда, знала, как долго она восстанавливалась после той операции, как мучилась от боли и как злилась на себя за то, что подпустила противника слишком близко. Она помнила, как сидела у её больничной койки, держала её за руку и думала, что если Эмма умрёт, она не переживёт этого. — Я боюсь, — сказала Дженна. Голос её был едва слышен сквозь шум воды, но Эмма услышала. Она всегда слышала Дженну, даже когда та говорила шёпотом, даже когда молчала, даже когда слова были не нужны, потому что всё было написано в её глазах. — Я тоже, — ответила Эмма. Они стояли под струями воды, прижавшись друг к другу, и молчали. Вода стекала по их лицам, смешиваясь со слезами, которых никто не видел. Эмма чувствовала, как сердце Дженны бьётся о её грудь, быстро, часто, как у загнанного зверя, который знает, что сегодня всё решится. Она не говорила ей, что всё будет хорошо, потому что не знала этого. Она не могла обещать то, что было вне её контроля. Она не могла гарантировать, что они вернутся домой, что пуля не найдёт их, что Холлидей не окажется быстрее или хитрее. Она просто держала её, крепко, сильно, будто могла защитить от всего мира одним лишь объятием. И, возможно, в этот момент этого было достаточно. Они вышли из душа, когда вода начала остывать. Вытерлись полотенцами, теми самыми, тёмно-синими, с монограммой из двух переплетённых букв. В спальне всё ещё было темно, только слабый свет уличного фонаря проникал сквозь шторы, отбрасывая на пол длинные тени. Они не стали включать верхний свет, оставили только ночник, который отбрасывал мягкий золотистый свет на стены. Одевались они молча. Они одели нижнее бельё, спортивные топы, лёгкие рубашки с длинным рукавом, которые не сковывали движений. Бронежилеты поверх рубашек, застёгнутые туго, чтобы не болтались при ходьбе. Тактические брюки с множеством карманов, в которых лежали запасные обоймы, ножи, фонарики. Ботинки на толстой подошве, разношенные, удобные, те, в которых можно бегать по лесу, карабкаться по скалам и, если понадобится, бить так, чтобы противник не встал. Волосы Дженна собрала в низкий хвост, завязав чёрной резинкой так туго, что кожа на висках натянулась. Эмма скрутила волосы в тугой пучок и заколола шпильками, чтобы ни одна прядь не выбилась. Она знала, как важно в бою не отвлекаться на мелочи, как важно, чтобы ничего не лезло в глаза, не мешало обзору, не давало противнику лишнего шанса. Дженна дважды проверила наручники, сначала защёлкнула, потом открыла, потом снова защёлкнула. Её пальцы дрожали, и Эмма заметила это, но ничего не сказала. Она понимала этот страх. Она сама проверила свой пистолет дважды, хотя знала, что он заряжен, хотя знала, что предохранитель снят, хотя знала, что она готова. Но проверка давала иллюзию контроля. А иллюзия контроля была единственным, что держало их на плаву в это утро. Дженна подошла к тумбочке, где накануне вечером оставила конверт, который прислала Сэм через почтовый ящик у дома. Она проверила каждую формулировку, каждую запятую. Она знала, что Дженна не прощает ошибок в документах. Дженна открыла конверт, достала лист бумаги с круглой печатью и подписью судьи, пробежалась глазами по тексту. Всё было верно. ФИО обвиняемого, статьи обвинения, дата, номер дела. Она сложила ордер в несколько раз и убрала во внутренний карман тактических брюк, туда же, где лежал запасной магазин для пистолета. Документ был не менее важен, чем оружие. Без него их операция превращалась в самосуд. — Сэм прислала? — спросила Эмма, застёгивая последнюю пряжку на бронежилете. — Да, — ответила Дженна, хлопнув себя по карману, проверяя, на месте ли ордер. — Вечером принесла. Сказала, что судья Моррисон подписала без вопросов. — Она помолчала секунду. — Хорошая у меня подчинённая. — Это точно, — согласилась Эмма. Они переглянулись. В этом коротком взгляде было всё. И напряжение последних дней, и благодарность Сэм, и понимание того, что ордер в кармане делает их не мстителями, а сотрудниками, действующими в рамках закона. Даже сейчас, когда закон казался таким хрупким, а Холлидей таким жалким и одновременно опасным, они оставались по ту сторону. Правильной стороной. Они спустились на кухню. Запах свежего кофе и жареного бекона ударил в нос, и Эмма на секунду забыла, куда они сегодня едут. Запах был таким домашним, таким обычным, что на мгновение показалось, будто сегодня самый обычный день. Будто они сейчас сядут за стол, выпьют кофе, почитают газеты, поспорят о том, кто забыл купить молоко. Но бронежилеты под куртками и пистолеты на поясах напоминали о том, что ничего обычного в этом дне не будет. Мия уже была там. Она стояла у плиты, переворачивая омлет лопаткой, и напевала что-то себе под нос, какую-то старую песню, которую Эмма смутно помнила из детства. На столе уже стояли тарелки, вилки, ножи, салфетки, корзинка с тостами, маслёнка, баночка джема. Всё было расставлено с той же тщательностью, что и всегда: салфетки поправлены, вилки лежали ровно, масло было нарезано аккуратными квадратиками. Мия делала всё это машинально, не задумываясь, потому что эти маленькие ритуалы помогали ей держаться, помогали не думать о том, что её сестра и её жена уходят на войну. Эмма села за стол, взяла кружку с кофе, сделала глоток. Кофе был горьким, крепким, как она любила, и она закрыла глаза, наслаждаясь этим вкусом. Возможно, последним таким вкусом. Она старалась не думать об этом, но мысль всё равно пробивалась сквозь барьеры, которые она выстроила в своей голове. Дженна села рядом, но не притронулась к еде. Она взяла кружку с кофе, поднесла к губам, но не сделала ни глотка. Так и сидела, глядя в окно, где небо уже начинало светлеть на востоке, переходя из тёмно-синего в бледно-лиловый, а потом в розовый, который постепенно разгорался. Эмма видела, как она нервничает, как её пальцы барабанят по кружке, как она кусает нижнюю губу, уже искусанную до крови за бессонную ночь. Мия поставила омлет на стол и села напротив. Она смотрела на них, на их бледные лица, на тени под глазами, на бронежилеты, выглядывающие из-под расстёгнутых курток. Она догадывалась, куда они едут. Теперь они поменялись ролями. Теперь Мия была той, кто утешал, а Дженна той, кто нуждался в утешении. — Значит, сегодня, — сказала Мия. Это был не вопрос. Она уже знала ответ. — Да, сегодня, — ответила Дженна. Мия кивнула, сжала губы и на секунду закрыла глаза, будто собираясь с силами. Когда она снова открыла их, в них уже не было слёз. Была только твёрдая, почти взрослая решимость, которая делала её похожей на Дженну больше, чем когда-либо. Эмма смотрела на эту девушку, на эту хрупкую, тонкую, с вечно растрёпанными волосами и родинкой над губой, и не могла поверить, что всего несколько лет назад она заканчивала школу, мечтала о художественном колледже и боялась экзаменов больше, чем смерти. Война меняет людей, она меняет даже тех, кто стоит на её обочине. Дженна взяла Мию за руку. Её пальцы были холодными, но крепкими, и Мия сжала их в ответ так, будто боялась, что если отпустит, то потеряет сестру навсегда. Эмма видела, как побелели костяшки Мии, как она старается не заплакать, как держится из последних сил, потому что знает: слёзы сейчас не помогут. Они только сделают больнее. Они только заставят Дженну чувствовать себя виноватой. — Сегодня всё закончится, — сказала Дженна. Голос её был спокойным, слишком спокойным, тем самым спокойствием, которое появляется перед боем, когда все слова уже сказаны и остаётся только действовать. — Мы найдём Холлидея и остановим его навсегда. И тогда ты сможешь поехать обратно в университет, сдавать свою сессию и жить нормальной жизнью без страха, и без необходимости запирать дверь на два замка. Ты сможешь гулять по городу, не оглядываясь через плечо. Сможешь ходить в кафе, не проверяя, кто сидит за соседним столиком. Сможешь просто жить, как живут все нормальные люди твоего возраста. Ты заслужила нормальную жизнь. Мия посмотрела на неё. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Она знала, что слёзы сейчас не помогут, что они только сделают больнее, что они только заставят Дженну чувствовать себя виноватой за то, что она оставляет сестру одну. — Я вас прошу только об одном, — сказала Мия. Голос её дрожал, но она держалась. — Вернитесь обе, пожалуйста. Я не хочу остаться одна. Я не хочу, чтобы вы погибли. Вы всё, что у меня есть. Если вас не станет, у меня не останется никого. Ни мамы, ни папы, ни бабушки. Только вы. Пожалуйста, не заставляйте меня хоронить ещё и вас. Я уже теряла людей, которых любила. Я не могу потерять ещё и вас. Дженна сжала её руку крепче. Эмма видела, как она борется с желанием заплакать, как сжимает зубы, как часто моргает, прогоняя слёзы обратно. — Мы вернёмся, — сказала Дженна. — Я обещаю тебе. Я никогда тебе не врала и сейчас не вру. Мы вернёмся, и ты приготовишь нам свой грибной суп. Тот самый, по бабушкиному рецепту. И мы съедим его все вместе, и всё будет хорошо. Эмма кивнула, подтверждая обещание. Она не знала, сможет ли она его сдержать. В их работе никто никогда не знал наверняка, вернётся ли он домой. Слишком много переменных, слишком много случайностей, слишком много пуль, которые летят не туда, куда ты ожидаешь. Но она должна была верить в это, потому что иначе не было смысла ехать, не было смысла вставать по утрам, не было смысла во всей этой борьбе. Они позавтракали быстро, без разговоров. Эмма съела свой омлет, запила кофе, взяла ещё один тост, просто чтобы занять руки и дать себе ещё пару минут этого иллюзорного спокойствия перед тем, как шагнуть в неизвестность. Дженна ковырялась в тарелке, съела половину, остальное оставила. Она знала, что полный желудок будет мешать, если придётся бежать или драться. Мия смотрела на них, переводя взгляд с одного лица на другое, и молчала. Она знала, что слова лишние. Они уже всё сказали друг другу прошлой ночью, когда Дженна плакала у неё на плече и просила прощения за то, что втянула её в этот кошмар, а Мия гладила её по волосам и говорила, что всё будет хорошо. Сейчас от этих слов осталась только вера, тонкая, хрупкая, как первый лёд на луже, который может треснуть от одного неосторожного шага. В доме было тихо. Слышно было только, как тикают часы на стене, как ветер за окном шевелит ветви старого дуба, как где-то на кухне капает вода из крана, который они всё никак не могли починить. И от этого контраст между тишиной дома и тем, что ждало их за порогом, казался ещё более резким, ещё более пугающим. Эмма поймала себя на мысли, что ей не хочется уходить. Не потому, что она боялась. А потому, что здесь было хорошо. Здесь был её мир, её дом и её семья. И она должна была защитить это. Даже ценой собственной жизни. Эмма встала из-за стола и пошла в прихожую. Надела куртку, застегнула молнию до подбородка, проверила, легко ли вынимается пистолет из кобуры. Движения были автоматическими, отработанными годами тренировок, и она выполняла их, не задумываясь, как делала это сотни раз перед каждым выездом. Дженна подошла следом, надела свою куртку, застегнула её, поправила воротник. Эмма заметила, что она снова проверила наручники на поясе, уже в третий раз за это утро, будто боялась, что они исчезнут, испарятся, оставят её безоружной в самый ответственный момент. Она ничего не сказала. Она понимала этот страх. Мия стояла в дверях кухни, вытирая руки о полотенце. Она смотрела на них, на двух женщин в бронежилетах и чёрных куртках, которые уходили на войну. Эмма подошла к ней, обняла, коротко, по-сестрински, похлопала по плечу. Дженна обняла её дольше, крепче, будто прощалась навсегда. Она поцеловала Мию в макушку, прошептала что-то на ухо, что-то, что Эмма не расслышала, но что заставило Мию всхлипнуть, а потом кивнуть и отпустить её. — Я приготовлю грибной суп, как ты любишь, — сказала Мия, когда они уже были у двери. — И испеку яблочный пирог к вашему возвращению. Так что не задерживайтесь, а то пирог остынет. Дженна обернулась. На её губах мелькнула улыбка, слабая, едва заметная, но всё же улыбка. — Хорошо, — ответила она. Они вышли из дома. Утро было холодным, сырым, пахло прелыми листьями и приближающимся дождём. Небо на востоке уже порозовело, и первые лучи солнца пробивались сквозь облака, окрашивая их в золотистые тона. Розы в саду блестели от росы, их алые бутоны ярко выделялись на фоне серого неба. Эмма посмотрела на это небо, на эти облака, на эти лучи и подумала, что, возможно, это последний рассвет, который она видит. Или, возможно, первый рассвет новой жизни. Она не знала. И в этом незнании был свой, особенный страх, тот, что прячется не в темноте, а в свете, потому что свет не даёт ответов, он только освещает путь, по которому ты идёшь. И этот путь сегодня вёл в горы. Машина ждала их у тротуара. Эмма села за руль, Дженна на пассажирское сиденье. Двигатель завёлся с пол оборота, и они выехали на дорогу, направляясь к горам, которые темнели на горизонте. Ехали они в тишине. Эмма смотрела на дорогу, на разметку, которая убегала под колёса, на деревья, которые становились всё выше и гуще по мере того, как они удалялись от города. Пригороды сменились полями, а поля лесами. Листья на деревьях устилали обочины ковром, который шуршал под колёсами. Дженна смотрела в окно, но Эмма знала, что она не видит пейзажа. Она видела горы, которые приближались, и охотничий домик, который прятался где то там, среди скал и сосен. Она прокручивала в голове план, который они составили вчера в гараже, перебирала варианты, искала слабые места. Эмма иногда поглядывала на неё, но не нарушала молчания. Иногда молчание было лучше любых слов. Иногда слова были лишними, когда всё уже сказано взглядами, прикосновениями, дыханием. Через час они свернули с главной трассы на просёлочную дорогу. Гравий захрустел под колёсами, и машина начала подпрыгивать на ухабах. Эмма сбавила скорость, въехала в лес, где деревья смыкались над головой, образуя туннель из ветвей и листвы. Здесь было темнее, чем на открытой местности, и ей пришлось включить фары. Свет выхватывал из темноты стволы деревьев, покрытые мхом, и камни, которые лежали на обочине, как надгробия какого-то древнего кладбища. Она остановила машину, когда дорога стала слишком узкой для проезда. Дальше нужно было идти пешком. Они вышли, огляделись по сторонам. Лес был тихим, только ветер шумел в кронах деревьев, срывая последние листья, да где-то вдалеке стучал дятел, отбивая свой монотонный ритм. Эмма достала планшет с картой, которую Торн нарисовал от руки, сверилась с координатами. До убежища оставалось около полукилометра. Нужно было обойти камеры и датчики движения, которые, по словам Торна, были расставлены по периметру. Они двинулись в обход, пробираясь через кусты, перелезая через поваленные деревья, стараясь не шуметь. Эмма шла первой, Дженна следом, держа пистолет наготове. Ветки хлестали их по лицам, корни цеплялись за ботинки, но они не останавливались. Адреналин гнал кровь быстрее, заглушая боль и усталость. Каждый шаг приближал их к развязке, и каждая секунда могла стать решающей. Эмма чувствовала, как напряжены её мышцы, как обострились все чувства: слух, зрение, обоняние. Она слышала каждый шорох, каждое движение ветра, каждое падение листа. Она была готова ко всему. Охотничий домик показался из-за деревьев через двадцать минут. Он был старым, приземистым, сложенным из потемневших от времени брёвен. Крыша была покрыта мхом, окна заколочены досками, крыльцо покосилось так, что казалось, будто оно вот-вот рухнет под собственным весом. Единственный признак жизни это тонкая струйка дыма, которая поднималась из трубы и таяла в сером небе. Эмма подала Дженне знак остановиться. Они замерли за большим валуном, поросшим лишайником, и стали наблюдать. Никакого движения, никаких звуков, кроме ветра и дятла, который всё ещё стучал где-то вдалеке. Тишина была подозрительной, слишком полной, слишком абсолютной. Эмма чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, заглушая все остальные звуки. Дженна рядом с ней дышала часто и неглубоко, сжимая пистолет обеими руками. — Обходим справа, — шёпотом сказала Эмма. — Там, по словам Торна, чёрный ход. Ведёт сразу в подвал. Он говорил, что Холлидей всегда держит его запертым, но замок там старый, можно выбить. Дженна кивнула. Они двинулись в обход дома, стараясь не наступать на сухие ветки, которые могли выдать их присутствие треском, похожим на выстрел. Чёрный ход действительно был там, где говорил Торн. Низкая деревянная дверь, вросшая в землю, с ржавыми петлями и замком, который висел на одной петле. Эмма приложила палец к губам, призывая к тишине, и нажала на ручку. Дверь подалась, но не открылась. Заперто изнутри. Дженна шагнула вперёд, поддела замок лезвием ножа, покрутила, надавила. Щелчок, и дверь открылась с тихим скрипом, который показался им оглушительным в этой лесной тишине. Изнутри пахнуло сыростью, плесенью и чем-то ещё, чем-то металлическим и солёным. Эмма узнала этот запах. Это был запах крови. Она почувствовала его сразу, как только он коснулся её ноздрей, и её тело инстинктивно напряглось, готовясь к худшему. Она первой шагнула в темноту, держа пистолет наготове и фонарик в левой руке. Луч фонаря выхватил из темноты бетонные стены, покрытые пятнами плесени, и лестницу, ведущую вниз. Ступени были крутыми, скользкими от влаги, и Эмма спускалась осторожно, держась одной рукой за стену. Дженна шла за ней, прикрывая спину. Они спустились в подвал. Подвал был небольшим. Бетонный пол, покрытый трещинами и пятнами, низкий потолок, с которого свисали голые лампочки, одна из которых горела тусклым жёлтым светом, отбрасывая дрожащие тени на стены. У стены напротив стояли стеллажи с консервными банками и ящиками с припасами. А в центре подвала, прикованный наручниками к ржавой водопроводной трубе, сидел человек. Им был Марк Холлидей. Эмма не сразу его узнала. Тот Холлидей, которого она видела на фотографиях и на том проклятом видео, был другим. Уверенным, надменным, с пустыми глазами и кривой усмешкой, которая говорила: «Я контролирую ситуацию, я главный в этой игре» А сейчас этот Холлидей был избит. Его лицо представляло собой сплошной синяк, один глаз заплыл полностью, второй смотрел на них с выражением животной, примитивной боли. Губа была разбита, на подбородке запеклась кровь. Одежда была та самая, в которой он был на видео, порвана и испачкана кровью, грязью и чем-то ещё, что Эмма не хотела определять. Он сидел на холодном бетонном полу, привалившись спиной к трубе. Он выглядел не как опасный преступник, не как серийный убийца, не как человек, который терроризировал их последние дни. Он выглядел как жертва. Дженна замерла в трёх шагах от него. Её пистолет был направлен Холлидею в грудь, но палец на спусковом крючке дрожал. Она смотрела на него, на этого избитого, сломленного человека, и Эмма видела, как на её лице сменяются эмоции. Гнев, потому что этот человек разрушил их жизнь, заставил их бояться, заставил Мию прятаться. Отвращение, потому что он был жалок, потому что он, монстр из её кошмаров, оказался всего лишь сломленным человеком. Недоверие, потому что она не могла поверить, что это тот самый Холлидей, который годами следил за ней, который знал каждый её шаг, который стоял над их кроватью, пока они спали. Шок, потому что реальность оказалась совсем не такой, как она себе представляла. — Холлидей, — сказала Дженна. Голос её был твёрдым, почти металлическим, но Эмма слышала в нём дрожь, которую Дженна пыталась скрыть. — Лечь на пол, лицом вниз, руки за голову. Медленно, без резких движений. Ты арестован. Холлидей не сопротивлялся. Он выполнил приказ с той покорностью, которая бывает только у сломленных людей. Медленно, морщась от боли в избитых рёбрах, он лёг на пол лицом вниз, положив руки за голову. Его движения были слабыми, затруднёнными, будто каждое из них давалось ему с огромным трудом. Эмма подошла, защёлкнула на его запястьях вторые наручники, обыскала его карманы. Ничего: никакого оружия, никаких телефонов, никаких отмычек. Только скомканная салфетка в нагрудном кармане и пустая пачка от сигарет. Эмма на секунду замерла, потом достала из внутреннего кармана куртки сложенный в несколько раз лист бумаги. Ордер на арест, который Сэм подготовила его ещё накануне вечером, когда Дженна дала ей указание. На листе стояла круглая печать, подпись судьи и все необходимые пункты: "Марк Холлидей, обвинения в терроризме, покушении на убийство, незаконном проникновении." Внизу Сэм своим аккуратным почерком приписала номер оперативного дела и дату. Эмма развернула ордер, поднесла к тусклому свету лампочки, убедилась, что все данные верны. Потом опустилась на корточки рядом с Холлидеем и положила бумагу на бетонный пол прямо перед его лицом, чтобы он видел, что это не самосуд, это закон. Дженна наблюдала за этим молча. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Ордер означал, что её подчинённая сделала свою работу хорошо. Что у прокуратуры не будет шанса закрыть дело из-за процедурной ошибки. Что Холлидей не выйдет на свободу через неделю из-за технического нарушения. — Вот смотри, — сказала Эмма. — Это ордер на арест. Подписанный и настоящий. Сэм постаралась. Дженна кивнула, и в этом кивке было что-то большее, чем просто согласие. Благодарность к Сэм, которая опять не подвела. Гордость за свою команду. И спокойствие от того, что всё сделано по правилам. Эмма убрала ордер обратно в карман, поднялась на ноги. Холлидей поднял голову. Его единственный видящий глаз посмотрел на Дженну, и в этом взгляде было что-то, чего Эмма не ожидала. Не ненависть, не угроза, не ярость побеждённого, который мечтает о реванше. А отчаяние, смешанное со странной, извращённой мольбой. Так смотрят люди, которые прошли через ад и теперь хватаются за любую соломинку, даже если эта соломинка рука их врага. — Это не я, — прохрипел он. Голос его был слабым, надтреснутым, будто он сорвал его от долгого крика. — Не я хотел вас убить. Меня заставила банда пауков. Они сказали, что если я не буду делать то, что они говорят, они убьют меня. Они держали меня здесь, в этом подвале, избивали, пытали, морили голодом. Я не хотел никого убивать. Я никогда не хотел причинить тебе боль, Дженна. Ты должна мне поверить. Это всё они. Банда. Пауки. Вы должны найти их. Вы должны остановить их. Дженна не опустила пистолет. Её лицо было каменным, но Эмма видела, как побелели её костяшки, сжимавшие рукоятку, как напряглись мышцы челюсти, сдерживая крик, который рвался наружу. — Ты лжёшь, — сказала она, и каждое слово падало, как камень в холодную воду. — Ты блять лгал мне всегда. Ты лгал мне, когда говорил, что любишь меня. Ты лгал мне, когда притворялся моим другом. Ты лгал мне, когда я думала, что ты умер. Ты лгал мне, когда я стояла над твоей могилой и плакала. Ты был моим напарником, Марк. Я доверяла тебе свою жизнь. Я прикрывала тебя в перестрелках. Я делила с тобой пайки в засадах. А ты использовал это доверие, чтобы разрушить меня. С чего мне верить тебе сейчас? — Я не лгу, клянусь, — прошептал Холлидей. — Пауки существуют. Это они заставили меня. Это они планировали теракт, это они нападали на вас в больнице, это они убили Карен и Блэка. Они убьют и меня, если вы не защитите меня. Вы должны мне поверить. Ты должна мне поверить, Дженна. Ты единственная, кто может их остановить. Ты всегда была сильнее меня. Сильнее всех нас. Я знал это с первого дня, когда мы начали работать вместе. Эмма подняла Холлидея на ноги. Он был лёгким, почти невесомым, видимо, голодал здесь не один день. Его шатало, и Эмме пришлось поддерживать его, чтобы он не упал. Она повела его к лестнице, Дженна шла следом, держа пистолет наготове. Они поднялись на поверхность, вышли из охотничьего домика и направились через лес к машине. Холлидей не сопротивлялся, не пытался бежать, не вырывался. Он просто шёл, опустив голову, и молчал. Только иногда его губы шевелились, будто он разговаривал с кем-то невидимым, кто шёл рядом с ним, нашёптывая ему что-то на ухо. Лес вокруг них был тихим и мрачным. Утренний свет едва пробивался сквозь кроны деревьев, отбрасывая на землю длинные, причудливые тени. Где-то вдалеке всё ещё стучал дятел, но теперь этот звук казался не мирным, а зловещим, как предупреждение. Эмма чувствовала, как холод проникает под куртку, как ветер забирается за воротник, как каждый шаг отдаётся в позвоночнике тупой болью. Она не думала об этом. Она думала только о том, чтобы довести Холлидея до машины, доставить в изолятор и наконец выдохнуть. Машина ждала их там же, где они её оставили. Эмма усадила Холлидея на заднее сиденье, застегнула ремень, проверила, надёжно ли застёгнуты наручники. Дженна села рядом с ним, с пистолетом на колене, готовая выстрелить в любой момент. Её взгляд был прикован к Холлидею, и она не отводила его ни на секунду, пока Эмма заводила двигатель и выезжала на дорогу. Дорога обратно заняла полтора часа. Всё это время Холлидей молчал. Он смотрел в окно, на проплывающие мимо деревья, на серое небо, на редкие машины, которые встречались им навстречу. Его лицо было пустым, лишённым какого-либо выражения. Только губы иногда шевелились, будто он разговаривал сам с собой. Один раз Эмме показалось, что она услышала слово "пауки", но она не была уверена. Может быть, ей просто послышалось. А может быть, и нет. Изолятор находился на окраине города, в сером бетонном здании без окон, обнесённом колючей проволокой и охраняемом вооружёнными агентами. Когда они подъехали к воротам, охранник проверил их удостоверения, сверился с какой-то базой данных на планшете и пропустил внутрь. Во дворе уже ждали агенты, предупреждённые Сэм. Четверо мужчин в чёрной форме, с автоматами наперевес, с серьёзными и сосредоточенными лицами. Они приняли Холлидея, заковали его в дополнительные наручники, обыскали ещё раз и повели в здание. Дженна шла рядом, не отпуская его взглядом, пока дверь изолятора не захлопнулась за ними всеми с металлическим лязгом. Внутри было холодно и стерильно. Серые стены, серый пол, серый потолок, яркий люминесцентный свет, который резал глаза и отбрасывал резкие тени. Агенты провели Холлидея через коридор, мимо нескольких дверей с номерами, и остановились у камеры предварительного содержания. Они сняли с него наручники, толкнули внутрь и закрыли дверь. Замок защёлкнулся с оглушительным металлическим лязгом, который эхом разнёсся по всему коридору. Холлидей остался стоять за стеклянной перегородкой, отделявшей камеру от коридора. Стекло было толстым, пуленепробиваемым, с маленькими отверстиями для голоса. Он поднял голову и посмотрел на Дженну. В его единственном видящем глазу было что-то, что Эмма не могла определить: не угроза, не ненависть, не раскаяние, а что-то другое, что-то более сложное и пугающее. Что-то, похожее на предупреждение. — Дженна, — сказал он. Голос его был слабым, но достаточно громким, чтобы она услышала сквозь стекло. —Они не миф, не выдумка, не предсмертный бред. И ты должна найти их. Потому что если ты не найдёшь их первой, они найдут тебя. И они не будут такими милосердными, как я. Они не оставят тебя в живых. Они не оставят в живых никого, кого ты любишь. Дженна ничего не ответила. Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом, будто пыталась найти в его лице ответ на вопрос, который мучил её все эти годы. Потом она кивнула, не соглашаясь, не подтверждая его слова, а просто показывая, что услышала, и отвернулась. Она вышла из изолятора, не оборачиваясь, и Эмма последовала за ней. На улице было холодно. Ветер гнал по асфальту сухие листья, и они шуршали под ногами, как шёпот. Небо над головой было серым, тяжёлым, с низкими облаками, которые обещали дождь. Дженна остановилась на крыльце изолятора, закрыла глаза и глубоко вдохнула холодный воздух. Её плечи дрожали, не от холода, а от напряжения, которое наконец начало отпускать её. Эмма стояла рядом, не говоря ни слова, давая ей время прийти в себя. — Это не конец, — сказала Дженна, не открывая глаз. — Это даже не начало конца. Но сегодня мы можем поехать домой. Сегодня мы можем выдохнуть и просто побыть живыми. Сегодня мы можем сказать Мие, что вернулись. Эмма взяла её за руку. Пальцы Дженны были ледяными, но живыми, и она сжала их, пытаясь передать своё тепло. — Это точно, поехали домой, — сказала она. Дома их ждала Мия. Она стояла на пороге, когда машина подъехала к дому, бледная, с красными от слёз глазами, но с улыбкой на губах. Она не задавала вопросов, не требовала объяснений, не просила подробностей. Она просто обняла Дженну, крепко, почти до боли, и прошептала что-то на ухо, что-то, что заставило Дженну всхлипнуть и кивнуть. Потом она обняла Эмму, так же крепко, и повела их на кухню, где уже был накрыт ужин. Суп был тёплым, наваристым, с кусочками курицы и овощами, теми самыми, которые Мия покупала на рынке рано утром, ещё до того, как они проснулись. Хлеб был свежим, хрустящим, с маслом, которое таяло на горячей корочке. Эмма не чувствовала вкуса, но она ела, потому что знала, что это нужно. Что еда даст ей силы. Что Мия старалась. Что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она остановилась. Дженна ела мало, но всё же ела, ковыряясь в тарелке и иногда поглядывая на сестру с благодарностью. Усталость наваливалась на них тяжёлым одеялом, приглушая звуки, приглушая мысли, приглушая даже радость от того, что они живы. В тишине не было прежней тревоги, того липкого, удушающего страха, который преследовал их последние дни. Была просто усталость, глубокая, всепоглощающая, которая вытесняла все остальные чувства. После ужина Мия убрала тарелки, вымыла посуду и сказала, что идёт спать. Она поцеловала Дженну в щёку, кивнула Эмме и ушла наверх, оставив их одних в гостиной. Дженна сидела на диване, положив голову на спинку и закрыв глаза. Эмма села рядом, взяла её за руку и держала её, пока за окном не стемнело, пока луна не взошла над садом, отбрасывая серебристый свет на кусты роз, которые всё ещё цвели, несмотря на позднюю осень. — Пойдём спать, — сказала Эмма. Дженна кивнула, и они поднялись в спальню. В спальне было темно и тихо, только лунный свет проникал сквозь шторы, отбрасывая на пол серебристые полосы. Они разделись, не включая свет, и легли в кровать. Дженна легла на спину, глядя в потолок, и её глаза были открыты, хотя всё тело просило сна. Эмма знала, что она не сможет заснуть сразу. Знала, что мысли будут крутиться в голове, что образ Холлидея, прикованного к трубе, будет преследовать её ещё долго. Что вопросы, которые он оставил без ответа, будут мучить её и завтра, и послезавтра, и, возможно, всю оставшуюся жизнь. Эмма взяла её за руку. Пальцы Дженны были холодными, но постепенно теплели в её ладони, впитывая её жар. Она сжала их, провела большим пальцем по тыльной стороне ладони, по выступающим венам, по костяшкам, по каждому суставу. Дженна вздохнула, глубоко, с надрывом, и её дыхание постепенно становилось ровнее, спокойнее, глубже. Эмма чувствовала, как её тело расслабляется, как мышцы перестают быть напряжёнными, как она наконец позволяет себе просто быть. За окном вставала луна. Её свет был ярким, почти полным, и он заливал спальню серебристым сиянием, отбрасывая длинные тени на стены. Где-то вдалеке залаяла собака, но лай быстро стих, и снова наступила тишина. Мирная, спокойная, та самая тишина, за которую они боролись все эти дни. Эмма лежала, слушая, как бьётся сердце Дженны, как её собственное сердце бьётся в такт, и думала о том, что они выжили. Они прошли через ад, они потеряли людей, они были на волосок от смерти, но они выжили. И сегодня ночью, в эту самую минуту, они были вместе, живые, в своём доме. И этого было достаточно. Она знала, что завтра начнутся допросы. Что нужно будет писать рапорты, давать показания, отвечать на вопросы начальства, отбиваться от прессы. Что нужно будет разбираться с тем, что сказал Холлидей, искать эту мифическую банду, этих пауков, которые, возможно, существуют только в его избитой, искалеченной голове, а возможно, действительно где-то прячутся, ждут своего часа. Что нужно будет возвращаться к работе, к рутине, к обычной жизни, которая иногда кажется невыносимо скучной, но которая была именно тем, ради чего они боролись все эти дни. Но сегодня ночью, в эту последнюю ночь перед началом новой главы, она позволила себе просто лежать и слушать, как бьётся сердце Дженны в такт её собственному, и этого было более чем достаточно, хотя бы на эту ночь. Дженна повернулась на бок, прижалась спиной к Эмме, сворачиваясь калачиком, и Эмма обняла её, уткнувшись носом в её волосы, которые всё ещё пахли кокосовым шампунем и ночной прохладой. Она чувствовала, как Дженна расслабляется, как её дыхание становится глубже и ровнее, как мышцы перестают быть напряжёнными. Она закрыла глаза и позволила себе на минуту представить, что завтрашний день будет обычным. Что они проснутся, выпьют кофе, почитают газеты, поспорят о том, кто сегодня моет посуду. Что мир за окном будет таким же, как всегда. Что не будет больше ни погонь, ни перестрелок, ни человека с пустыми глазами, который ждёт в темноте. Она знала, что это всего лишь мечта. Что завтрашний день не будет обычным. Что он будет полон бумаг, допросов, вопросов, на которые у них пока нет ответов. Что Холлидей сказал не всё, что знает, и что его слова о банде, возможно, были правдой. Что им ещё предстоит много работы, много бессонных ночей, много опасных моментов. Но сегодня, в эту ночь, это не имело значения. Сегодня они были вместе, живы и почти счастливы. Сегодня они победили, пусть и ненадолго, но всё же победили, и это было главное. За окном луна поднялась выше, отбрасывая серебристый свет на сад, на розы, которые всё ещё цвели, на дубы, которые уже почти сбросили листву. Ветер стих, и ночь стала тихой и прозрачной, звёздной и холодной. В доме уже спали две женщины в обнимку, укрывшись тёплым одеялом, и улыбались во сне. Потому что они знали, что бы ни случилось завтра, сегодня они были дома. И этого было достаточно. Охота закончилась, но завтра начнётся новая.