Гнев

В чертогах Мандоса не было ни эха, ни ветра, но крик Феанаро сотрясал безмолвные стены. Он не был похож на тени, что кротко ждали своего часа. Куруфинвэ оставался пламенем, которое отказывалось гаснуть, даже превратившись в пепел. — Неправедные! — его голос, сорванный еще у склонов Тангородрима, здесь обретал пугающую чистоту. — Судьи, запершиеся в золотой клетке! Намо, выпусти меня! Я хочу сражаться! Он метался по серой мгле, и каждое движение причиняло муку. На его призрачной коже проступали страшные отметины. Ожоги от огненных бичей Готмога не заживали — они пульсировали багровым светом, напоминая о том, как плоть горела, превращаясь в прах под натиском демонов. Феанаро не чувствовал раскаяния, только ярость. — Я не допел свою песню! Мои камни в руках врага! Тени других эльфов — тихие, испуганные фэар — отступали перед его буйством. Они боялись этого неистового духа, который и после смерти принес с собой запах гари. Они обходили его стороной, как обходят лесной пожар. Но одна тень не шелохнулась. Маленькая девочка стояла неподвижно, завороженная его яростью. Она не отводила глаз, глядя на величайшего из нолдор снизу вверх. Когда Феанаро резко обернулся к ней, готовый выплеснуть свой гнев, слова застряли в его горле. Облик ее фэар был изуродован. Страшный черный ожог, след беспощадного пожара, начинался у самого глаза, слизывая половину лица, и уходил вниз, на плечо и грудь, охватывая половину маленького тела. Она была вся — застывшее пламя, выжженная пустота на фоне серого тумана.