Ожоги

Феанаро замер. Его грудь тяжело вздымалась, словно призрачная фэа все еще искала воздух, пропитанный гарью и пеплом Тангородрима. Гнев, который мгновение назад казался неисчерпаемым, внезапно наткнулся на невидимую преграду. Девочка сделала шаг ближе. Тень ожога на ее лице в сумерках Мандоса казалась глубоким провалом, черным эхом пламени, поглотившего ее жизнь. Она не прятала взгляд и не дрожала, как другие тени. В ее глазах, отражавших багровый свет его собственных ран, читалось только странное, завороженное узнавание. — Ты тоже горел? — тихо спросила она. В ее голосе звучал лишь чистый детский интерес существа, которое нашло в этой бесконечной серой тишине нечто знакомое. Феанаро опустил глаза и посмотрел на свои руки, где под призрачной кожей все еще пульсировал огонь балрогов. Затем он снова взглянул на ее изуродованное плечо и щеку, стертую пожаром. В этом застывшем месте два пламени — великое, мятежное и маленькое, невинное — встретились в одном долгом, немом признании. — Да, проклятые бичи балрогов! — Феанаро вновь вспыхнул яростью. На мгновение его фэа запульсировала нестерпимым светом, и тени вокруг в ужасе отпрянули. Он сжал кулаки, вспоминая жар Тангородрима и кольцо демонов. Но ярость внезапно погасла, захлебнувшись под ее осторожным касанием. Девочка протянула свою почерневшую руку. Ее пальцы, тонкие и изъеденные тем же пламенем, что изуродовало ее лицо, осторожно коснулись самых страшных из его ран. Голосок ее прозвенел от чистого сочувствия: — Больно? Феанаро не ответил. Горло перехватило, а привычные проклятия застряли на языке. Он силился понять, кто она. По серой одежде, по особому свету в глазах она казалась синдар из Эндорэ. Неужели и там были балроги? Или это след орочьего набега? — Кто это сделал? — наконец выдавил он. — Тоже слуги Моринготто? Она покачала головой, глядя на его обожженное плечо так, словно хотела забрать часть его муки себе. — Я не помню, — тихо произнесла она. — Я спала. А потом — огонь. Много. Я звала маму, но везде был огонь. Он пришел быстро. Он был повсюду. Она замолчала, продолжая бережно проводить ладонью по его истерзанной коже, и в этом жесте было больше милосердия, чем во всех приговорах Намо.