Приговор

Феанаро вскинул голову, и в его глазах, отражавших лед Хэлкараксэ и гарь Альквалондэ, вспыхнуло отчаяние, какого не знал еще ни один дух в этих стенах. Он смотрел на Намо, требуя не пощады, но уничтожения. — Моя кара мала мне! — вскричал он, и голос его сорвался на хрип. — Судья, ты судишь по закону, но я требую кары сверх закона! Выжги мою фэа до основания. Рассей этот пепел в Пустоте, где нет ни света, ни памяти. Я не достоин даже этого серого покоя. Мое присутствие здесь — оскорбление для каждой искры, которую я погасил. Дай мне самую страшную муку из всех возможных, чтобы само имя моё исчезло из песен! Намо уже разомкнул губы, готовый изречь этот желанный, беспощадный приговор. Владыка Судеб медленно поднял руку, и тени в зале начали сгущаться, обещая Феанаро ту самую окончательную тьму, о которой он просил. Но тишину, в которой замерло дыхание тысяч душ, нарушил тонкий голос. Та самая девочка, чье лицо было наполовину стерто пожаром Альквалондэ, сделала шаг вперед. Она не смотрела на Намо, она смотрела на Феанаро, чья гордость окончательно сломалась под весом осознания. — Нет, прошу, — тихо сказала она. Она протянула свою искалеченную руку и осторожно коснулась его обожженного плеча, туда, где след от бича балрога пульсировал багровым цветом. Ее пальцы, почерневшие от того самого огня, который он когда-то выпустил на волю, не дрожали. — Не забирай его, — повторила она, глядя в бездонные глаза Намо. — А кто тогда мне еще расскажет о звездах? Намо замер, и поднятая рука его медленно опустилась. Феанаро смотрел на ребенка, не смея дышать. Он, создатель величайших сокровищ мира, стоял перед ней нищим, и единственное, что у него осталось — это слова о свете, который он сам когда-то помог очернить. — Ты обещал рассказать про остальные имена, — прошептала девочка, и в этом мертвом месте ее голос звучал громче любого проклятия. — Если ты исчезнешь, здесь останется только холод. Феанаро смотрел на девочку, не в силах вымолвить ни слова. Его фэа, еще мгновение назад молившая об уничтожении, теперь содрогалась от тяжести этого невинного заступничества. Но прежде чем он успел ответить, в зале началось движение. Ледяные тени детей из Хэлкараксэ, чьи ресницы были белы от инея, синхронно сделали шаг вперед. Один из мальчиков Второго Дома, прижимая прозрачные ладони к груди, едва слышно прошептал: — О звездах? Расскажи нам тоже. Мы долго шли в темноте. Там не было звезд, только лед. Мы хотим знать их имена. За ним двинулись остальные. Сотни детей Альквалондэ, изуродованные пламенем и сталью, и сотни детей Ледового Похода, замерзшие в тени его гордыни, начали смыкать кольцо. Они не требовали мести. Они просто ждали света, который он когда-то пообещал миру и который теперь должен был отдавать им — по капле, по слову, по имени. Намо молчал. Великий Судья медленно отступил в тень своего престола, понимая, что приговор сам нашел Феанаро. Это было наказание куда более суровое и глубокое, чем любая кара, которую мог изречь сам Судья. Мандос хотел обречь его на безмолвную пустоту, но теперь Феанаро был обречен вечно быть солнцем для тех, чье солнце он погасил. Он должен был бесконечно смотреть в их изуродованные лица, узнавать в зеркалах их глаз черты своего врага и, преодолевая тошноту от самого себя, возвращать им память о чистоте, которой сам лишился. Феанаро опустился на пол прямо среди детей. Его обожженное плечо грело руку девочки из гаваней, а его дыхание помогало оттаять инею на волосах мальчика с севера. — Хорошо, — выдохнул он, и в этом слове было больше боли, чем в ударе бича. — Слушайте. Есть звезда, которую зовут Элеммирэ...