Глава 1, часть 1: Зверь в наморднике (1 месяц заточения)

Первый месяц заточения Шэнь Миньюнь запомнила, как бесконечную череду серых будней, искусственного света и звона цепей. Пагода Остина была красивой и в этом крылась её главная насмешка: стены из чёрного мрамора, мерцающие золотыми прожилками, сводчатые потолки, под которыми плавали призрачные огоньки, мягкие ковры, шёлковые простыни, книги в переплётах из драконьей кожи. И всё это было для того, чтобы пленница не забывала: её держат вовсе не в подземелье, а в золотой клетке, которую любой другой человек посчитал бы раем. Она же ненавидела этот так называемый «Рай». Её запястья и щиколотки оплетали тонкие цепи, оплетённые тёмно-фиолетовой магической энергией. Они не гремели, не натирали кожу, а просто были, как напоминая о том, что любое движение происходит только с позволения их создателя. Шэнь Миньюнь дёрнула их в сотый, в тысячный раз, но все попытки были тщетны. Цепи даже не издали ни единого звука. Она сидела на каменном полу в центре пустого зала – того самого, куда её перенесли после похищения. Где-то внизу, на нижних ярусах этой, казалось бы, бесконечной пагоды, в прозрачном коконе застыл Хаочэнь. К счастью, всё ещё живой, но, в отличие от неё самой, совершенно неподвижный заложник. Она подняла голову. Её глаза – тёмно-бардовые, почти чёрные в этом свете – вспыхнули яростью.       – Ты думаешь, эти побрякушки меня остановят? – её голос прозвучал низко, а слова сорвались с губ, звеня с рычащими нотками, как у зверя, которого слишком долго держали в темноте. – Сними их! Сейчас же! Или я вырвусь и сожгу твою пагоду вместе с твоими жалкими амбициями. Она встала. Цепи слегка звякнули, но она держалась прямо, не сгибаясь, расправив плечи так, будто собиралась атаковать, несмотря на ограничения. На её лице не было страха, только презрение, такое же холодное и тяжёлое, как слой льда на зимнем озере. Остин появился из тени у одной из колонн. Он не торопился, не делал лишних движений. Бог разрушения обходил её по кругу – лениво, почти скучающе, руки были скрещены на груди. Его фиолетовые глаза скользили по её лицу, по напряжённым плечам, по сжатым кулакам. Он изучал её, как редкий экспонат, и в этом взгляде не было ни капли жалости или понимания – только собственническое любопытство.       – Сожжёшь? – переспросил он, останавливаясь напротив. – Силёнок не хватит, дорогая. Твои печати сняты лишь наполовину. Я специально оставил блок на силе созидания, а одна лишь тьма без её истинной формы не опаснее злой собаки, которая сидит на цепи. Он посмотрел на неё сверху вниз. Силуэт Остина был высоким, тёмным и неподвижным, как статуя древнего бога, которому уже не молятся, но которого всё ещё продолжают бояться.       – Но ты мне нравишься, – добавил он почти небрежно. – Рычишь, как зверь, а не скулишь. Продолжай в том же духе и тогда, может, я передумаю держать тебя взаперти и дам чуть больше свободы. Шэнь Миньюнь усмехнулась. Девушка запрокинула голову, и волосы упали ей на лицо водопадом чёрных прядей, скрывая на секунду её глаза. Когда она снова посмотрела на него, в них горел огонь, который не смогли бы погасить никакие цепи.       – Ты победил всех… – сказала она, и в её голосе звучала не боль, а насмешка. – Хаочэнь погружён в кому, все рыцари его отряда – в могилах. А я – трофей? Как скучно. Я думала, бог разрушения умнее. Она сделала шаг вперёд. Цепи натянулись, слегка начав впиваться в кожу, но девушка не остановилась. Ещё один шаг и ещё… Металл заскрежетал, и тонкие полоски крови выступили на её лодыжках и запястьях, но она не обратила на это совершенно никакого внимания.       – Скажи, Гриффин, – её голос стал тише, но острее, как лезвие, которое заточили перед битвой. – Ты запер меня, потому что боишься? Боишься, что если я останусь на свободе, то стану сильнее тебя? Остин замер на мгновение, а потом рассмеялся. Его улыбка была практически незаметной, зловещей, такая появляется у того, кто слышал что-то одновременно забавное и оскорбительное.       – Боюсь? Я? – он щёлкнул пальцами. В ту же секунду цепи вокруг её шеи вспыхнули красным и сжались — не больно, на миллиметр, просто предупредительно. Миньюнь почувствовала холодное прикосновение магии к горлу. – Я запер тебя, потому что ты – единственный интересный экземпляр в этом прогнившем мире. Твоя тьма… она как моя собственная. Древняя… Голодная… Но тебя, к сожалению, заставили её стыдиться и бояться. Он наклонил голову, разглядывая её, как разглядывают картину, в которой никак не могут найти скрытый смысл.       – Я сниму все блоки, когда придёт время и ты сама меня об этом попросишь, – продолжил он. – А пока… наслаждайся времяпровождением в гостевой комнате. Миньюнь не отступила, даже цепь вокруг шеи не заставила её отвести взгляд. Она смотрела прямо в его фиолетовые глаза, ни разу не моргнув, и даже на секунду не дрогнув.       – Ты идиот, – сказала она спокойно, почти ласково, и это спокойствие было куда страшнее крика. – Я не буду просить тебя ни о чём и никогда. Ты можешь сломать мне кости, выжечь глаза, превратить мою душу в корм для своих голов, но я никогда не стану твоей марионеткой. Запомни: пока я жива, я была и останусь для тебя угрозой. Отправь меня и спрячь в самые далёкие глубины тьмы и тогда, я сама стану этой тьмой и задушу тебя изнутри. Остин наклонился к её лицу. Теперь их разделяли сантиметры – она чувствовала его дыхание, холодное, отдающее пеплом, как после грозы, которая сожгла целый лес.       – Обещаешь? – спросил он шёпотом. Его глаза на секунду вспыхнули ярким аметистовым оттенком, напоминая осколки разбитой звезды, а потом он выпрямился, и на его губах заиграла странная улыбка – не злая, не насмешливая, а почти… благодарная.       – Наконец-то нашёлся хоть кто-то, кто по-настоящему меня не боится, – сказал он. – Ты забавная, Шэнь Миньюнь. Я, пожалуй, оставлю тебе маленькую привилегию. Он отступил. Цепи на её шее ослабли, возвращая свободу дыханию.       – Раз в несколько дней ты сможешь видеться с братом, – произнёс он, и в его голосе не было угрозы, только спокойная констатация факта. – Между вами будет стеклянная стена, никакой возможности использовать магию рядом с ней. А если попытаешься её разбить – я заморожу его сердце. Прямо на твоих глазах. Её лицо на секунду окаменело, хоть ни один мускул и не дрогнул, но Остин, вероятно, заметил то, что она пыталась скрыть: лёгкое напряжение в уголках губ, едва заметную вспышку боли в глазах. Миньюнь быстро взяла себя в руки, и её лицо снова стало непроницаемой маской.       – Умно, – сказала она. – Ты используешь мою единственную слабость, но забываешь кое о чём… Она подалась вперёд, резко, как змея, и плюнула ему в лицо. Медленно, демонстративно, глядя прямо в глаза. Слюна попала на его щеку и потекла по скуле.       – Я не прощаю, – произнесла она, чеканя каждое слово. – Ничего и никому. Когда я выберусь – а я выберусь – ты будешь молить меня о смерти. А я подарю тебе вечность созидания: создам для тебя райскую клетку, из которой нет выхода, и ты будешь жить в ней. Вечность... Совершенно один… Остин не рассердился, не взбесился и не ударил. Он медленно вытер плевок тыльной стороной ладони, посмотрел на Миньюнь, и его губы растянулись в настоящей, хищной улыбке.       – Договорились, – сказал он, и в этом коротком слове прозвучало столько предвкушения, будто она только что согласилась на партию, которую он ждал тысячелетиями. Остин развернулся и пошёл к выходу из комнаты – широкими шагами, ни разу не оглянувшись. На ходу бросил через плечо:       – Через час будет ужин. Не заставляй меня ждать, иначе Хаочэнь не получит свою порцию подпитки. я и так, знаешь ли, поддерживаю его жизнь исключительно своей энергией, но могу и прекратить. Мужчина исчез в портале, оставив Миньюнь одну в пустой сияющей комнате. Свет был везде – он лился с потолка, со стен, из пола – но этот свет совершенно не грел. Он был холодным, как и всё в этой пагоде. Девушка опустилась на колени, цепи негромко звякнули, ударившись о каменный пол. Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась одинокая слезинка, первая за много лет и, как она поклялась себе, последняя. Затем она резко распахнула свои глаза, в них больше не было видно и крупицы боли, только холодная, расчётливая ярость – такая же холодная, как свет в этой пагоде, такая же холодная, как взгляд бога разрушения.       – Ты пожалеешь, Остин Гриффин, – прошептала она почти беззвучно, одними губами. – О том, что не пожелал убить меня сразу.

***

Прошли дни. Шень Миньюнь перестала их считать. Остин не убивал её, не пытал, не морил голодом. В этом была его главная жестокость – он сделал её жизнь сносной. Создал для девушки личные покои, которые пусть и были лишь условно свободным пространством без выхода, но в них было всё: мягкий свет, шёлк, книги, даже иллюзорное окно, за которым менялись фальшивые пейзажи. Она могла читать, могла спать, могла просто смотреть на искусственные виды и молчать. Существовало лишь одно ограничение: она не могла уйти и Остин Гриффин приходил каждый вечер. В тот раз Миньюнь сидела на кровати, углубившись в старый трактат о магии тьмы – единственная тема, которая её не раздражала. Остин вошёл без стука, собственно, как и всегда. Он не признавал дверей, не соблюдал границ и не считался с её правом на одиночество. Мужчина лёг рядом, опираясь на локоть, и уставился на её профиль – на тонкий изгиб бровей, на плавную линию скулы, на укороченную прядь волос, упавшую на щёку. Девушка чувствовала как его взор скользит невидимыми нитями по её коже, но не стала поднимать голову и демонстрировать, что заметила этот настойчивый взгляд.       – Ты забыл постучать, – сказала она, переворачивая страницу. – Или в твоей пагоде отменили правила приличия вместе с совестью?       – Совесть – это то, что люди придумали, чтобы оправдывать слабость, – ответил он лениво. – А правила здесь устанавливаю я. Его рука легла ей на талию поверх платья – спокойно, но настойчиво, как будто он имел на это полное право. Хотя, если следовать его логике, как раз таки имел.       – Итак, установим новое правило, – продолжил он. – Ты не отворачиваешься, когда я говорю с тобой. Шэнь Миньюнь резко захлопнула книгу. Звук получился громким – хлопок, который, как ей казалось, должен был обозначить границу. Она перехватила его запястье и с силой оттолкнула руку, освобождаясь от настойчивого прикосновения.       – Убери лапы, – её голос был холоден, как лёд, который не способен растаить даже в огне. – Пока я просто предупреждаю, но, если ты продолжишь – я тебя укушу. И не факт, что ты успеешь отдёрнуть пальцы. Он усмехнулся. Наклонился ближе, так, что его дыхание коснулось её шеи – холодное, как и всё, что исходило от него. Она почувствовала запах древесного пепла, запах миров, которые он уничтожил.       – Укуси, – сказал он, и в его голосе не было угрозы – только странное, почти нежное предвкушение. – Я даже хочу этого. Твоя тьма, когда злишься… она пахнет лотосом и вином, этот аромат так и манит меня. Вторая рука бога легла ей на затылок. Пальцы запутались в волосах – не грубо, но так, что она, даже если бы захотела, не смогла бы ни дёрнуться, ни отстраниться более чем на сантиметр. Миньюнь всё же попыталась увеличить дистанцию между ними и подняться с кровати, но мужчина резко притянул её обратно в свои объятия. Она упала прямо на него, упёрлась ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуться, но Остин держал крепко.       – Ты пожалеешь, – прошипела она сквозь зубы. Её глаза полыхали фиолетовым – не от магии, от простой человеческой ярости. – Клянусь всеми богами, которых ты убил – я превращу твоё существование в ад. Он смотрел на неё снизу вверх, не отпуская, одной рукой прижав её затылок, а второй – между лопаток, не давая ей ни сантиметра свободы.       – Я уже в аду, милая, – ответил бог разрушения. – Ты здесь – единственный источник света в темноте. Пусть сама твоя суть во тьме. Это неважно. Он резко перевернул богиню тьмы, нависая сверху и упирая ладони рядом с её плечами, и прижал своим телом к кровати. Его лицо оказалось в паре сантиметров от её – она видела каждую трещинку на его губах, каждый отблеск в его глазах. Девушка не позволила себе отвести взгляд, смотрела с ненавистью, но без страха, и в этом была принципиальная разница, которую он, кажется, оценил.       – Если ты меня поцелуешь, – сказала она тихо, чеканя каждое слово, – я вырву тебе язык. И скормлю низшим демонам. Его улыбка стала ещё шире почти нежной, и от этой неожиданной теплоты в эмоциях на его лице становилось страшнее, чем от любой другой угрозы.       – Приму это за вызов. – сказал он. Он наклонился и поцеловал её, жёстко, властно, не спрашивая разрешения. Его губы вдавились в её, сминая и пресекая любые попытки сопротивления её стороны. Миньюнь била его кулаками в грудь, Остин просто не обращал на это внимания. Тогда, она пыталась отвернуть лицо, в следующую же секунду мужчина сжал пальцами её подбородок, фиксируя положение головы. Поцелуй длился всего несколько минут, но ей показалось, что прошла целая вечность. Когда бог разрушения отстранился, на его нижней губе выступила кровь. Она всё-таки укусила его и достаточно сильно, до мяса. Он просто слизал кровь всё с той же нахальной улыбкой, как зверь, которому только что напомнили, что его жертва ещё опасна.       – Такая сладкая, – сказал он. – Впрочем, как я и думал. Ты мне нравишься всё больше и больше. Шэнь Миньюнь тяжело дышала. Губы припухли, во рту всё ещё оставался привкус его крови, железа и пепла. Глаза были мокрыми от ярости, но ни одной слезы не было пролито – она бы не позволила себе заплакать перед ним. Ни за что и никогда.       – Ты… тварь… – выдохнула она. Он перехватил её запястья одной рукой, завёл их над головой, второй же провёл по её щеке, шее, ключице – медленно, собственнически, как хозяин, который осматривает своё сокровище.       – Не тварь, – поправил он. – Твой тюремщик. Твой бог. Твоё наказание и спасение. Запомни эти руки, Миньюнь, они будут везде, мой образ и ощущение моих прикосновений на твоём теле будут являться тебе во снах, и ты ничего не сможешь с этим поделать. Она дёрнулась, и теперь уже невидимые магические цепи на её запястьях вспыхнули, приковывая её к кровати. Она замерла, осознав тщетность борьбы и понимая, что каждое новое движение только сильнее затягивает петлю.       – Когда-нибудь ты уснёшь, – сказала она низким, едва слышным голосом, и в нём не было ни капли мольбы – только обещание. – А я буду стоять над тобой с ножом, выкованным из моей собственной тьмы, и даже, если ты сумеешь проснуться, то будешь уже без сердца. Он наклонился и снова легко поцеловал её в губы – так нежно и почти ласково. Контраст с предыдущей грубостью был настолько резким, что у неё перехватило дыхание.       – Мечтай, – сказал он. – Это всё, что тебе осталось. Он встал и, поправив одежду, посмотрел на неё сверху вниз – растрёпанную, пылающую гневом, прикованную к постели.       – Ужин через час, – бросил он. – Приведи себя в порядок. Я не люблю, когда моя собственность выглядит неряшливо. Он щёлкнул пальцами, и цепи исчезли. Она мгновенно села, готовая в ту же секунду бросить в него шар тёмной энергии, но он уже был все зоны досягаемости.       – И да, – добавил он, не оборачиваясь. – Если ты решишься напасть на меня, Хаочэнь тоже испытает боль и не получит дозу моей энергии для поддержания его жизни. Ни сегодня, ни завтра. После этих слов дверь за мужчиной закрылась. Миньюнь осталась одна. Она сидела на кровати и сжимала простыни в кулаках так, что её костяшки побелели. Ненавидящим взглядом смотрела на дверь, за которой исчез он – тюремщик, мучитель, существо, которое называло себя её богом.       – Я убью тебя, – прошептала она в пустоту. – Не сегодня. Но я обязательно убью тебя, Остин Гриффин. Она провела рукой по своим губам. На пальцах осталась капелька его крови – всё ещё тёплая, ещё живая. Богиня замерла на мгновение, глядя на тёмный след, оставшийся на её пальцах, а потом медленно слизнула кровь. Её глаза стали темнее бездны.       – Ты даже не представляешь, кого пытаешься разбудить, – сказала она, и в этом шёпоте было столько гнева, что хватило бы на уничтожение целой демонической армии.

***

На следующий день Остин сдержал слово и привёл девушку к стеклянной стене, за которой был запечатан её брат. Пагода уходила вниз на многие уровни. Тот, где держали Хаочэня, был самым глубоким – холодным, без окон, с воздухом, который пах застоем, а вокруг летали частицы магии разрушения. Огромная прозрачная стена от пола до потолка отделяла Миньюнь от застывшего в воздухе брата. Он был пронзён десятками тонких энергетических нитей – они пульсировали в такт с его сердцебиением, впуская в тело ровно столько жизни, сколько их создатель считал требовалось его пленнику, чтобы не умереть, но недостаточно, чтобы тот сумел самостоятельно очнуться. Глаза Хаочэня были открыты. Они выглядели остекленевшими и пустыми, но, когда Шэнь Миньюнь подошла к стеклу, его зрачки дёрнулись и сфокусировались на ней.       – Сестра… – голос его был хриплым, прерывистым, как у человека, который долго не говорил. Магическая связь передавала каждое слово, но искажала голос мужчины, делая его чужим. – Что он с тобой сделал? Твои губы… И эти синяки на запястьях… Миньюнь прижала ладони к стеклу, то было холодным, практически ледяным. Она смотрела на брата и заставляла себя улыбаться, но выходило у неё криво, хотя девушка надеялась, что он этого не заметит.       – Я в порядке, брат, правда… – сказала она. Голос был твёрдым, только в самом конце чуть дрогнул. – Он не сломал меня и не сломает. Просто… не смотри на это. Смотри на меня. Я найду способом выбраться и вытащу нас обоих. Обещаю тебе. Хаочэнь дёрнулся в нитях, и в тот же момент они сжались гораздо сильнее – автоматическая реакция кокона на попытку движения. Из уголка рта Хаочэня потекла тонкая, алая ниточка крови.       – Остин!!! – закричал он, и в этом крике было столько ярости, что стекло между ними едва заметно завибрировало. – Тварь!! Если ты хоть пальцем её тронешь – я найду способ уничтожить тебя даже из этого кокона! Остин стоял чуть позади, прислонившись к стене и сложив руки на груди. На его лице играла лёгкая улыбка – не злая, а скорее устало-снисходительная, как у взрослого, который наблюдает за истерикой ребёнка.       – Тронул, – сказал он спокойно. – Уже не раз и я продолжу делать так и дальше. А ты смотри и бесись сколько хочешь. Это даже забавно, то насколько ты сейчас беспомощен. Он отклеился от стены и подошёл к Шэнь Миньюнь, встав позади. Его руки легли ей на талию – намеренно, демонстративно – и притянули к сему. Она дёрнулась, но он держал крепко, не позволяя отстраниться ни на сантиметр.       – Видишь, братец? – сказал он, глядя на Хаочэня поверх её плеча. – Она моя и, ты не сможешь ничего с этим сделать. Шэнь Миньюнь не вырывалась, но все её попытки в любом случае были бы тщетны. Затем девушка решилась на отчаянную попытку, она резко закинула голову назад и со всей силы ударила затылком в переносицу Остина. Тот тихо охнул – скорее от неожиданности, чем от боли – и вместо того, чтобы ослабить, лишь усилил хватку на её талии.       – Не смей прикасаться ко мне при нём, – сказала она, и в её голосе звенела сталь. – Нигде. Никогда. Иначе я разобью это стекло своей головой, и ты останешься без любимой игрушки. Остин продолжил улыбаться. В его глазах было восхищение её смелостью – искреннее, не наигранное. Она видела это и ненавидела его за эту реакцию ещё больше.       – Больная, правда? – сказал он, обращаясь к Хаочэню. – Я же говорил. Он щёлкнул пальцами, и нити вокруг Хаочэня запульсировали ярче и интенсивнее, погружая его обратно в стазис. Глаза брата остекленели, а тело обмякло.       – Ладно, – сказал Остин, поворачиваясь к Шэнь Миньюнь. – Время свидания кончилось. Теперь возвращайся в свою комнату. Она же хотела остаться, хотя бы ещё раз взглянуть на брата, пускай и через стекло. Но Остин уже схватил её за руку и повёл к выходу, не спрашивая и не давая права на выбор.       – А ты, Хаочэнь, отдыхай, – бросил он через плечо, не оборачиваясь при этом. – Завтра будет новый день и, возможно, я вновь позволю ей на тебя посмотреть. Дверь за ними закрылась. Шэнь Миньюнь шла молча, не вырывая руки, но и не сжимая её в ответ. Её лицо было непроницаемым, словно стена. Она не знала тогда, что это свидание станет первым из десятков многих, что предстоят ей в будущем. Что годы будут складываться в десятилетия, а «стеклянная стена» так и останется между ней и её братом. Что она привыкнет к холоду этой пагоды, к запаху серы, к этим ярким и губительным фиолетовым глазам, которые следят за ней из каждую секунду. Но сейчас она ещё не готова смириться и привыкнуть ко всему этому. Она только начала учиться ненавидеть по-новому – долго, терпеливо, как учатся ждать. Она выберется. Она поклялась себе в этом, когда цепи снова сомкнулись на её запястьях, возвращая в знакомую клетку. Она обязательно выберется или умрёт, пытаясь.