Глава 1, часть 2: Зверь в наморднике (1 месяц заточения)

Час спустя. Комната Шэнь Миньюнь встретила её тяжёлой и удушающей тишиной. Иллюзорное окно показывало бесконечное небо – фальшивые звёзды, луну, а также свободу, которую можно было разглядывать, но не было возможности или хотя бы крохотного шанса потрогать. Девушка сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела в эту бесконечность остекленевшими взором. Она даже не заметила, что руки были сжаты в кулаки, да так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы на коже. Дверь медленно открылась, и, как всегда, без стука вошёл хозяин пагоды. Миньюнь уже не вздрагивала при его появлении. Остин вошёл не спеша, с той ленивой грацией, которая делала его похожим на крупного хищника, сытого, но всё ещё не удовлетворённого. Он не стал подходить сразу к богине, сначала прошёлся по комнате, рассматривая книги на полках, тронул пальцем корешок одного из томов, словно оценивая слой пыли на ней. Затем мужчина опустился в кресло напротив подоконника, положил ногу на ногу, и уставился на Миньюнь.       – Ты сегодня была просто великолепна, – сказал бог разрушения. Голос его звучал ровно, но в нём снова послышалась та странная нотка, которую она уже научилась распознавать – не насмешка, не похвала, а что-то среднее. – Удар затылком – это рефлекс, верно? Я даже растерялся на мгновение. Ты первая, кто сумел оставить мне рану, пусть и такую крошечную, и удивить меня за последние… три тысячи лет? Она не обернулась в его сторону даже на сантиметр, просто продолжала смотреть в окно, на звёзды и луну, которые освещали всё вокруг, но не грели и не горели настоящим светом.       – Пришёл похвалить свою пленницу? – спросила она. Голос её был пустым, в нём не было совершенно никаких интонаций, которые смогли бы передать настроение владелицы. – Или снова «потискаться»? – её лицо искривилось в гримасе отвращения. – И то, и другое в сочетании с тобой мне отвратительно. Остин Гриффин встал. Девушка услышала шорох его одежды о пол. Шаг мужчины был мягкий, неторопливый, как шорох змеиной кожи, скользящей по сухому песку. Ткань его плаща задела край ковра, и тот чуть сдвинулся, издав приглушённый, ворсистый звук. Шаг. Ещё шаг. Он приближался медленно, как будто наслаждался каждым мгновением этого движения, как будто сам путь к ней была частью только ему известного ритуала. Затем Миньюнь почувствовала, как его руки легли ей на плечи – тяжело, собственнически, но не грубо. Вес его ладоней был ощутимым не давящий, но присутствующий, как напоминание о том, кто здесь хозяин. Пальцы его были длинными и тёплыми, даже слишком тёплыми для бога разрушения, и это тепло просачивалось сквозь тонкую ткань её платья, оседая на коже непривычным, почти болезненным комфортом. Пальцы скользнули по её шее, оглаживая позвонки, как будто он пересчитывал их, запоминая каждый изгиб на коже. Она чувствовала каждое прикосновение, то как подушечки его пальцев оставляли за собой дорожку мурашек, которые она не могла контролировать. Кончики ногтей – коротко остриженные, но всё равно ощутимые – легко царапали кожу, не больно, а скорее предупредительно: я здесь, я не уйду, привыкай.       – Пришёл напомнить, – сказал он ей в макушку. Его голос вибрировал по коже её головы, отдаваясь в позвоночнике неприятной, щекочущей дрожью. Она почувствовала его дыхание в волосах — холодное, пахнущее озоном и древним пеплом, как от костра, который не могли потушить уже ни одну тысячу лет. – Ты не просто пленница, ты – мой проект. Моя единственная надежда на то, чтобы не сойти с ума от одиночества и скуки. На этот раз Миньюнь не отстранилась, даже не дёрнулась, так и замерла, прижатая спиной к груди Остина. Она чувствовала, как его грудная клетка расширяется при каждом вдохе – ровно, спокойно, как будто его сердце вообще не билось. Или билось, но в каком-то другом нечеловеческом ритме. Тепло его тела просачивалось сквозь её одежду, и она ненавидела это тепло. Оно было чужим, навязанным, но её тело предавало её и начинало к нему привыкать. Затем она дождалась, когда его пальцы переберутся выше, к её затылку, и тогда резко перехватила его запястье, пытаясь выкрутить его руку так, чтобы он был вынужден отступить на шаг и отпустить её. Её пальцы сжались вокруг его запястья с такой силой, что костяшки побелели. Миньюнь чувствовала под пальцами его пульс, спокойный, размеренный, не учащённый. Он не боялся, для Остина её попытки были не более чем новым забавным уровнем в их игре, а её хватка была для него не более чем мухой, севшей на руку. У богини ничего не вышло, но этот манёвр хотя бы позволил ей освободиться от его прикосновения на затылке, но оставил заключённой в кольце мужских рук. Теперь она чувствовала его ладони на своей талии – тяжёлые, уверенные, как клещи, из которых не вырваться.       – Я не проект, и тем более не твой, – сказала она, наконец поворачиваясь к нему, пусть и не сумев освободиться от его рук. Миньюнь пришлось выворачиваться в тесном пространстве между его телом и подоконником, её бок задел холодный камень, и она почувствовала, как через ткань платья проступила дрожь – не от холода, а от напряжения. В её глазах горел холодный, но обжигающий алый огонь. – И я не вещь, если ты не уберёшь руки, то я сумею добраться до тебя и без использования магии, даже если придётся зубами вцепиться тебе в артерию на шее. Девушка подалась вперёд, насколько позволяли его руки, сжимавшие её талию, и обнажила зубы – не в улыбке, а в оскале. Она хотела, чтобы он увидел: она готова, ни на мгновение не блефует. Её губы растянулись, обнажая ровные белые зубы, и она представила, как впивается ими в его шею, чувствует вкус его крови, горячей и солёной. Эта мысль принесла облегчение, крошечное, но достаточное, чтобы не закричать от бессилия. Остин Гриффин изменил хватку. Одна его ладонь всё также лежала на её талию широко, уверенно, пальцы вжимались в ткань платья, нащупывая рёбра через тонкий материал. Она почувствовала, как его пальцы слегка надавили на её кожу, не больно, но ощутимо, как будто мужчина проверял, насколько сильно может сжать, прежде чем она сломается. Вторая рука приподняла её подбородок, заставляя смотреть вверх, прямо в его горящие фиолетовым пламенем глаза, которые в полумраке комнаты казались бездонными колодцами, полными древней тьмы. Хотя Миньюнь и пыталась освободиться от хватки бога разрушения, но его сила всё же была выше, поэтому девушке ничего не удалось. Она дёрнулась – раз, другой, третий. Её плечи ходили ходуном, она пыталась выскользнуть из его захвата, извернуться, ударить коленом, но он стоял как скала. Каждое её движение разбивалось о его неподвижность, как волна об утёс. Также для себя она отметила, что в этот раз, пусть он и был настойчив, но не так груб, как обычно. В его хватке не было той звериной жестокости, что в первые дни – только холодная, уверенная сила, которая знала, что время на её стороне. Затем мужчина вновь перехватил её ладонь – ту самую, которой девушка пыталась снова сжать и отвести в сторону его запястье, – и поднёс к своим губам. Её пальцы дрожали – не от страха, от напряжения, от того, что она сжимала их в кулак, а он с лёгкостью разжал их, один за другим, распрямляя каждый палец, как будто разгибал лепестки цветка, который пытался закрыться от солнца.       – Какие горячие слова, – сказал он, глядя ей в глаза. Его взгляд скользил по её лицу – по бровям, по скулам, по губам – медленно, смакуя каждую деталь, как пробуют дорогое вино. Остин не торопился. У него была впереди целая вечность. – И какая холодная кожа. Тебе нужно согреться. Остин начал целовать её пальцы, по одному, медленно, не спеша. Большой палец – его губы задержались на подушечке дольше, чем следовало, и Миньюнь почувствовала сухое тепло, которое разливалось по пальцу, поднимаясь к ладони, к запястью, выше, туда, где билось её сердце. Указательный – он провёл по нему языком, едва заметно, оставляя влажный след, который тут же остыл на воздухе, превращаясь в ледяную полоску. Средний – мужчина сжал его губами чуть сильнее, почти кусая, и девушка дёрнулась, но он держал крепко. Его губы были сухими и тёплыми, и это тепло было отвратительным – чужим, навязанным, непрошеным. Оно проникало под её кожу, словно яд, как медленно действующее зелье, и она ненавидела себя за то, что была не в силах его остановить. Миньюнь попыталась отдёрнуть руку. Она дёрнулась в сторону, резко, всем телом, но Остин держал крепко, его пальцы сомкнулись вокруг её запястья, как стальной браслет. Тогда она замахнулась другой рукой, чтобы ударить его по лицу, и вложила в этот удар всю свою ярость, всю боль, всё бессилие последних недель. Её ладонь рассекла воздух со свистом, но он поймал и вторую, перехватив её запястье за мгновение до того, как она коснулась его щеки. Теперь обе её ладони были в его руках. Он держал их у её груди, не давая пошевелиться, не позволяя даже сжать пальцы в кулаки. Его пальцы сжимали её запястья с идеальной силой, достаточно, чтобы она не могла вырваться, но недостаточно, чтобы оставить синяки. Он контролировал каждое её движение, каждое колебание мускулов.       – Отпусти, – сказала она сквозь зубы. – Сейчас же. Её голос дрожал – не от страха, от ярости. От того, что она ничего не могла с этим сделать. Она сжимала челюсть так сильно, что заныли височные кости, и чувствовала, как зубы скрипят друг о друга. Мужчина наклонился к её уху. Она почувствовала его дыхание, холодное, пахнущее, как и всегда, пеплом, как после грозы, которая сожгла целый лес. Это дыхание коснулось мочки её уха, скользнуло по шее, и она невольно вздрогнула – не от страха, а от отвращения к собственной реакции. Её тело реагировало на него вопреки её воле, и это было хуже любой боли от пыток.       – Нет, – прошептал он. Его голос был тихим, почти неслышным, но каждое слово врезалось в её сознание, как раскалённое клеймо, как удар плети. – Ты не представляешь, как я ждал этого момента. Когда никто не помешает. Когда можно трогать тебя столько, сколько хочется. Он говорил ей прямо в ухо, и его губы почти касались её кожи – она чувствовала лёгкое прикосновение, сухое и тёплое, от которого по шее побежали мурашки, проявилась гусиная кожа, предательская дрожь.       – Твоё сопротивление – лучшая прелюдия. Остин Гриффин резко перевернул её на подоконнике. Миньюнь не успела даже вскрикнуть, когда её развернули, как куклу, как вещь, у которой нет своей воли. Она ударилась боком о холодный камень, край подоконника врезался в бедро. Богиня тьмы почувствовала тупую, ноющую боль, которая хоть как-то отвлекла её от его прикосновений. Мужчина зажал её между собой и стеной, её спина прижалась к холодному стеклу, а его тело нависло сверху, горячее, тяжёлое, неумолимое. Он вжался бёдрами в её бёдра, не оставляя ни миллиметра свободного пространства. Девушка чувствовала каждую мышцу его тела через ткань одежды. Тело бога разрушения было твёрдым, как камень, и горячим, как раскалённая сталь. Одной рукой он держал оба её запястья над головой, прижатыми к стеклу, беспомощными. Её руки затекли от этого положения, локти ныли, но девушка не могла их опустить, Остин держал крепко, как в тисках. Она дёрнулась – бесполезно. Его пальцы стали сжимать её запястья так сильно, что кости заныли, и она почувствовала, как под его пальцами проступает пульс – частый, панический, предательский. Второй рукой он гладил её. Медленно. Намеренно. Как будто рисовал карту её тела в своей голове и пытался запомнить каждый сантиметр, каждую родинку, каждый шрам, каждую выпуклость и впадинку. Его пальцы прошлись по её щеке, от виска к подбородку, оставляя за собой дорожку мурашек. Она ненавидела себя. Ненавидела то, как её кожа покрывается мурашками от его прикосновений, как волоски на руках встают дыбом, как тело отвечает ему вопреки крику разума. Его пальцы тем временем спустились к шее. Остин коснулся яремной вены, почувствовал её пульс, участившийся, гулкий, как барабанная дробь, задержался там на мгновение, затем его пальцы легли на вену, надавили чуть сильнее, и она почувствовала, как кровь приливает к голове, как темнеет в глазах. Не больно – просто страшно. Он отпустил. Провёл ногтями по ключице, и они оставили на коже едва заметные белые полоски, которые тут же покраснели, налились кровью, превращаясь в тонкие розовые линии, похожие на следы от когтей. Затем ещё ниже. Мужчина остановился на её рёбрах, обвёл пальцем каждое, словно пересчитывая, как до этого пересчитывал позвонки. Миньюнь чувствовала его пальцы сквозь тонкую ткань платья – горячие, сухие, уверенные. Он надавил на последнее ребро чуть сильнее, чем на остальные, и она невольно выдохнула, не то от боли, не то от облегчения.       – Ты труп, – сказала она. Голос её дрожал от ярости, но не от страха – это была важная разница, и она хотела, чтобы он её увидел. Она смотрела ему прямо в глаза, не моргая, не отводя взгляда, и в её глазах горел яростный огонь. – Я сказала – труп. Когда я освобожусь, я не просто убью тебя. Я разберу тебя на атомы и развею по всем измерениям, чтобы ты никогда не смог собраться вновь. Его лицо было в паре сантиметров от её. Она видела каждую трещинку на его губах, они были тонкие, сухие, почти незаметные; видела каждый отблеск в его фиолетовых глазах – холодных, бездонных, как космос, как пустота между мирами. Он смотрел на неё так, как смотрят на запертую дверь, которую только что закрыли на ключ, и теперь решают — ломать её или же подбирать новый ключ.       – Не могу понять, почему ты не боишься? – спросил он. – Почему твоё сердце бьётся ровно? Ты злишься, но ты не боишься. Это заводит меня ещё больше. Остин поцеловал её снова, грубо, открыто, языком, не спрашивая. Его губы вдавились в её, сухие и горячие, и Миньюнь почувствовала вкус пепла и древней крови – тот самый вкус, который преследовал её в кошмарах. Его язык ворвался в её рот, ища её язык, обвивая его, как змея. Она попыталась укусить его, вцепиться зубами в его губу, оторвать кусок, заставить его отшатнуться от боли, от привкуса крови во рту. Он отстранился как раз вовремя, в последнее мгновение, когда её зубы уже почти сомкнулись на его губе, но так и не успели достичь цели. Бог разрушения издал короткий смешок, сухой, как треск костра, как звук ломающихся костей, как хруст стекла под сапогом.       – Уже второй раз пытаешься откусить мне язык, – сказал он, облизав губу, на которой выступила капелька крови, лишь царапинка от её зубов, не больше, едва заметная красная точка, которая тут же исчезла, благодаря регенерации. – Похвальное упорство. Миньюнь тяжело дышала. Грудь вздымалась и опускалась, и она ненавидела то, что Остин видит её такой – растерянной, разгорячённой, с припухшими от поцелуя губами. Её губы саднили, на них всё ещё оставался его вкус, горький, чужой, как яд, как проклятие. Она провела по ним языком и почувствовала кровь, к сожалению, свою. Она, не заметив того, прикусила щёку, когда он целовал её. Кровь была тёплой, солёной, и она смешалась с его слюной, и теперь она не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое.       – Я не буду твоей, – сказала она, и каждое слово падало как камень. – Никогда. Ты можешь изнасиловать меня, убить, превратить в куклу, но моя душа останется свободной. И однажды она тебя уничтожит. Остин вдруг стал серьёзным. Он убрал руку с её груди, медленно и неохотно, как будто отрывал себя от чего-то важного, будто его пальцы не хотели прекращать касаться её кожи. Но запястья девушки он не отпустил, они всё так же были прижаты к стеклу над её головой. Мужчина держал их, словно поводок, так держат цепь, зная, что собака может рваться, но никогда не вырвется. Из его глаз пропала насмешка, осталась только холодная, тяжёлая сталь и скрытая за ней задумчивостью, как у врача, который смотрит на открытую рану и решает, стоит ли её зашивать, как у палача, который выбирает, какой удар будет для жертвы последним.       – Изнасиловать? – переспросил Остин, и в его голосе впервые за весь вечер проскользнуло нечто, отдалённо похожее на искренность. Он отклонился назад ровно настолько, чтобы между их лицами образовалось пространство, небольшое, но достаточное, чтобы Миньюнь могла вдохнуть воздух, не пропитанный его дыханием. – Ты обо мне такого мнения? Его голос потерял игривость. Он звучал почти обиженно, но она знала, что такое просто невозможно, не для кары небес. Остин Гриффин не был способен на обиду, но зато прекрасно умел ждать. Она видела это в его глазах – в тех фиолетовых безднах, которые смотрели на неё без намёка на обиду, без гнева, без разочарования. В них было только холодное, бесконечное терпение хищника, который залёг в засаде и знает, что добыча придёт сама, рано или поздно. Он медленно убрал руку с её рёбер – очень медленно, как будто не хотел этого делать, как будто его пальцы прощались с каждым сантиметром её кожи, запоминая текстуру, температуру, сопротивление. Девушка чувствовала, как подушечки его пальцев скользят по ткани платья, оставляя за собой дорожку тепла, которая тускнела через несколько секунд – медленно, мучительно, как затухающий уголь. Когда его рука наконец опустилась, она невольно выдохнула и тут же возненавидела себя за это, за чувство облегчения, которое он, конечно же, заметил.       – Я могу заставить тебя хотеть меня, – сказал он тихо, наклоняясь к её лицу снова, но не касаясь. Его губы замерли в миллиметре от её щеки, она чувствовала его дыхание, холодное, пахнущее пеплом, но почему-то уже не такое отвратительное, а странно-манящее, как запах костра в зимнем лесу. – Вот что страшно. Не силой, а временем. Он поднял свободную руку и провёл тыльной стороной ладони по её щеке, от скулы к подбородку, легко, почти невесомо, словно перо или дуновение ветра. Но это «почти» было обманчивым, ведь она чувствовала шершавость его кожи, ощущала каждую микротрещинку на его пальцах, и это прикосновение было хуже любой пощёчины. Пощёчина – это боль, а это было вторжение, медленное и вязкое, словно патока.       – Я подожду, – продолжил он, и его голос становился всё тише, почти шёпот, который в тишине комнаты звучал громче крика. – Год, десять лет, столетие. Помни, что у меня впереди есть целая вечность, чтобы тебя приручить. Он говорил, и его пальцы продолжали свой путь от её подбородка вниз, по шее, по яремной вене, где пульс бился предательски часто. Он задержался там на мгновение, надавил чуть сильнее, и она почувствовала, как её собственное сердце отбивает ритм прямо под его пальцами. Он улыбнулся, не насмешливо, а удовлетворённо, как будто получил подтверждение тому, что и так знал.       – А пока, – сказал он, убирая руку с её шеи и снова встречаясь с ней взглядом – Просто привыкай к моим прикосновениям, к моим рукам, к моему дыханию, к тому, как я пахну, и как я смотрю на тебя. То, что я делаю, вовсе не насилие, а обычная дрессировка. Остин сделал паузу, давая ей время переварить эти слова, и богиня тьмы ненавидела его за то, что он учил её терпению, учил её ждать, за то, что он заставлял её думать и сомневаться в себе. Он отпустил её запястья – медленно, разжимая пальцы один за другим, как будто прощался с ними. Она почувствовала, как кровь приливает к освобождённым рукам, её пальцы были красными, с белыми следами от его хватки. Мужчина отступил на шаг, теперь между ними было расстояние, небольшое, но достаточное, чтобы Миньюнь могла дышать свободнее, не чувствуя его тепла на своей коже. Она не двигалась, лишь стояла, прислонившись спиной к холодному стеклу, и смотрела на него волком. Каждый мускул её тела был напряжён – от сведённых скул до сжатых пальцев ног, которые вцепились в подоконник, чтобы не упасть. Её тело было готово к немедленной атаке, но это было бесполезно, и она это знала, прекрасно понимая, что любое её движение будет быстро перехвачено, а любая попытка нанести удар закончится тем, что она снова окажется в его руках, прижата к стеклу, снова беспомощна. Девушка смотрела на него, и в её взгляде была ненависть, всё такая же чистая и незамутнённая, как горный ручей. Но под ней скрывалась ещё и усталость, глубокая, въевшаяся в кости, та которую она не могла спрятать даже от самой себя. Остин поправил воротник, это движение было неторопливым, почти ленивым. Он провёл пальцами по вороту своей рубашки, расправляя складки, которые возникли во время борьбы, затем одёрнул рукава – спокойно, будто ничего не произошло, будто он только что вернулся с прогулки, а не держал её за запястья, прижав к стеклу. Его безразличие было хуже любой грубости, оно говорило о том, что для него этот вечер, эта борьба, её сопротивление были не более чем игрой, развлечением, способом скоротать время.       – Завтра снова увидишь брата, – сказал Остин, даже не взглянув на неё, и его голос был ровным, деловым, как будто он обсуждал расписание. – Если будешь послушной сегодня, я позволю вам поговорить пять минут. Он поднял глаза и встретился с ней взглядом.       – Если нет, то Хаочэнь проведёт неделю в полной темноте и тишине. Ни света, ни звука, ни магии: одна лишь пустота. Бог разрушения выдержал паузу, давая ей представить эту картину, и она представила: её брат, застывший в коконе, без возможности видеть, слышать, чувствовать, совершенно один в бесконечной пустоте.       – Выбирай, – сказал он. Миньюнь медленно сползла с подоконника, её ноги затекли от долгого напряжения, и она почувствовала, как пол под босыми ступнями кажется ледяным. Она встала, расправила плечи, подняла голову. Каждое её движение было медленным, контролируемым, как будто она собиралась на битву, а не просто выпрямлялась после того, как её прижали к стеклу. Девушка была ниже его, Остин возвышался над ней на целую голову, и его тень падала на её лицо, заслоняя свет призрачных огней. Сейчас же она изо всех сил старалась казаться выше, потому её позвоночник был прямым, как копьё, плечи были расправлены, а подбородок поднят так высоко, что она смотрела на него почти сверху вниз, несмотря на разницу в росте.       – Я выберу его жизнь, – сказала она, и каждое слово падало как камень – тяжело, неумолимо, безвозвратно. Её голос не дрожал, руки не тряслись. Миньюнь стояла перед ним, униженная, растерзанная, но не сломленная. – Но это не значит, что я сдалась. Она сделала шаг вперёд, Остин продолжал стоять неприступной крепостью. Богиня тьмы заставила себя поднять руку и коснуться его груди, не ударить, не оттолкнуть, а просто положить ладонь на его сердце. Она чувствовала, как оно бьётся – ровно, спокойно, как будто он читал книгу, а не стоял перед женщиной, которая только что поклялась его убить.       – Запомни, Гриффин, – сказала она, и её пальцы сжались на ткани его рубашки, собирая её в кулак. – каждый твой поцелуй, прикосновение, взгляд. – это ещё один камень в твою могилу. Она смотрела ему в глаза прямо, открыто, не моргая. Её дыхание касалось его губ – она стояла так близко, что могла бы поцеловать или ударить его, если бы захотела.       – Когда я построю её из этих камней, – продолжила она, и в её голосе не было угрозы, а лишь обещание, – я собственноручно тебя туда закопаю, засыплю землёй, утрамбую и поставлю памятник: «Здесь лежит бог, который думал, что может меня сломить». Девушка отпустила его рубашку, ткань рубашки распрямилась, и Остин улыбнулся. Не насмешливо, не зло, а как-то странно – почти с восхищением, или даже с уважением. Как будто она только что сказала что-то, что он хотел услышать, но боялся, что не услышит никогда. Он развернулся, не торопясь, как будто уходил не из её комнаты, а из театра после окончания интересного спектакля. Его плащ качнулся и задел её колено, прикосновение было лёгким, почти случайным, но она почувствовала его. Бог разрушения пошёл к двери. Его шаги были неторопливыми, уверенными, как у человека, который знает, что его всегда будут ждать.       – Буду ждать с нетерпением, – бросил через плечо, не оборачиваясь. Его голос звучал легко, почти весело. – Спокойной ночи, моя тёмная богиня. Миньюнь не поправила его, не сказала, что она не его, а вообще ничья, не бросила ему вслед проклятие. Она просто стояла и смотрела, как он уходит – высокая фигура в чёрном, которая таяла в полумраке коридора, растворялась в тенях, которые, казалось, расступались перед ним, приветствуя своего хозяина. Дверь закрылась, и щелчок замка прозвучал как приговор. Она снова осталась одна.

***

Комната погрузилась в тишину. Иллюзорные звёзды за окном равнодушно мерцали – они не согревали, не обещали, не лгали. Они просто были, и этого было достаточно, чтобы напоминать ей о фальшивости всего, что её окружало. Миньюнь медленно опустилась на кровать, обхватила колени руками. Губы всё ещё саднили. Она медленно подняла руку, посмотрела на запястья. Синяки от его пальцев уже проступили – фиолетовые, как её собственная тьма и как его глаза. Ирония была горькой. «Идиот, – подумала она. – Он думает, что время на его стороне, что он может приручить меня, как приручил мир. Целовать меня, касаться, угрожать Хаочэнем и просто ждать, когда я устану сопротивляться». Она спустила ноги на пол и снова встала. Затем подошла к зеркалу и посмотрела на себя – растрёпанные волосы, припухшие губы, глаза не заплаканные, а сухие, горящие холодным алым огнём. «Он не понимает главного: я никогда не была кроткой. Да, меня подавляли, но внутри всегда жила тьма: голодная и злая. Я научилась её прятать, потому что боялась навредить близким. А теперь… теперь у меня нет близких, которых я могла бы потерять. Хаочэнь уже и так в его руках. Хуже… не будет». Богиня тьмы сжала кулак, под пальцами вспыхнула чёрная искра – крошечная, едва заметная. Её тьма была запечатана, но даже магические цепи не могли сковать её полностью. Она просачивалась, как вода сквозь пальцы, как яд сквозь кожу. Это было её единственное оружие, и она собиралась использовать его. «Каждый раз, когда он меня касается, он даёт мне частицу себя: своей энергии и одержимости. Он думает, что это я привыкаю к нему. Но на самом деле это он каждый раз всё сильнее ослабляет силу печати, которую я могу использовать». Она лизнула губу – снова вкус крови. Его или своей? Было уже не важно. «Мне нужно лишь продержаться, не сломаться и не показать слабость. Пусть он думает, что я только огрызаюсь и ненавижу». Она повернулась к стене, за которой, этажами ниже, застыл Хаочэнь, и прижала ладонь к холодной поверхности. «Потерпи, брат. Я вытащу тебя. Но сначала… сначала я позволю этому монстру думать, что он побеждает. Пусть целует, касается и в первую очередь сам же привыкает ко мне. А когда он расслабится, когда поверит, что я смирилась или даже начала хотеть его – я ударю. И буду целиться не в сердце, а прямо в душу. Я сотворю для него такую пустоту, что его девять голов завоют от одиночества». Она легла на кровать и закрыла глаза. Не спать – медитировать и пытаться собрать свою тьму по крупицам, по каплям, по искрам. «Спи спокойно, Остин Гриффин, пока у тебя ещё есть такая во зможность».

***

Пагода, центральный зал. Остин сидел на троне из чёрного кристалла, в одной руке держал бокал с тёмной жидкостью. «Она не плакала, – думал он, прикрывая глаза. – Даже когда я целовал её силой – ни одной слезинки, только ярость, такая чистая, дикая и первородная. Как же давно я не встречал такого». Мужчина сделал глоток из бокала, вкус был терпким и горьким, как полынь, но он не обращал на это внимания. В его памяти всё ещё стоял её запах – лотос и что-то сладкое, как запретный плод, её губы и руки. «Люди всегда боялись меня. Даже Хаочэнь, мой названный «брат», в глубине души трепетал предо мной, а она – нет. Она смотрит на меня как на равного, как на врага, которого можно победить. Это… возбуждает». Он поставил бокал, посмотрел на свои пальцы. На одном остался крошечный след от её укуса – две точки, где кожа была прокушена до мяса. Заживало медленно, ведь магия тьмы Шэнь Миньюнь оставляла долгоиграющие раны, и ему это нравилось. «Но она ошибается в одном: думает, что я хочу её сломать. Но… нет. Сломанная игрушка неинтересна. Я хочу, чтобы она сама пришла ко мне, чтобы выбрала меня… Свободно и с полным осознанием своего выбора». Он встал и прошёл к окну пагоды. За стеклом была пустота – бесконечная, холодная, беззвёздная. То была пустота между мирами, которую он создал сам, уничтожив всё, что там было. Остин смотрел в неё и не видел ничего, кроме собственного отражения. «Я дам ей время и возможность видеть брата. Этого достаточно, чтобы привязанность проросла. Она ненавидит меня сейчас, но ненависть и страсть это две стороны одного клинка. Достаточно одного поворота». Он улыбнулся – не хищно, а почти мечтательно. Отражение в стекле улыбнулось в ответ. «Каждый раз, когда я прикасаюсь к ней, её тьма реагирует, я чувствую это. Она не отталкивает меня полностью, а замирает на мгновение как перед ударом, и в этой заминке есть что-то… интимное. Как будто часть её не хочет, чтобы я убирал руки». Он вернулся к трону и сел, закинув ногу на ногу. «Всё что требуется – продолжать наращивать давление, не грубо, но настойчиво. Поцелуи, касания, поглаживания с каждым разом будут становиться чуть дольше, чуть глубже. Пусть привыкает к моему теплу: рано или поздно её тело запомнит мои руки, даже если разум будет кричать «нет». А когда-нибудь… когда-нибудь она сама потянется ко мне, и тогда, я сделаю её не пленницей, а союзницей, королевой. Единственной, кто достоин сидеть рядом с богом разрушения». Он щёлкнул пальцами и перед ним появилась иллюзия – её лицо, рассерженное, прекрасное, с алыми глазами, которые метали молнии. Остин смотрел на неё, и в его груди разливалось тепло, сладкое словно патока, ведь ему было некуда спешить, цель сама рано или поздно придёт к нему в руки. «Ты не знаешь, Миньюнь, как долго я ждал ту, кто не сломается. Ты думаешь, что сопротивляешься, но на самом деле ты танцуешь тот танец, который поставил я. И финал тоже будет только мой». Он погасил иллюзию, откинулся на трон и закрыл глаза. «Спокойной ночи, моя тёмная богиня. Завтра я приду снова, а ты продолжишь свою борьбу, пока я буду наслаждаться твоими тщетными попытками».

***

Шэнь Миньюнь перестала считать дни где-то после второй недели заточения. Они слились в однообразную череду серых рассветов, фальшивых закатов и бесконечных часов, которые она проводила в тренировочном зале: по её требованию – не просьбе – Остин согласился добавил это помещение в пагоду. Она не поблагодарила, а он и не ждал. Тренировочный зал был просторным, с высоким потолком, на котором мерцали призрачные огни, и стенами из чёрного камня, исцарапанными следами магических ударов. В центре стояли манекены, которых Остин создавал для неё каждое утро. К вечеру от них оставались только ошмётки. Цепи с её магии были сняты, но лишь наполовину. Её тьма вырывалась из пальцев рваными сгустками, била по манекенам, но быстро гасла, не в силах удержать форму. Она сидела на полу, растрёпанная, вспотевшая, и тяжело дышала после очередного изматывающего круга. Вокруг валялись куски глины – всё, что осталось от дюжины манекенов. Тьма ещё клубилась вокруг её пальцев, но слабела с каждой секундой, и таяла, как дым. Остин, как обычно, вошёл без стука и приблизился к девушке, сдвинув с пути глиняный череп, затем посмотрел на её руки – на чёрные прожилки, которые проступили под кожей после тренировки, на дрожь в пальцах.       – Заметен явный прогресс, – сказал он ровно. Мужчина присел на корточки напротив неё, его фиолетовые глаза внимательно изучали её лицо – усталое, раскрасневшееся после тренировки, с прилипшими ко лбу прядями волос. Он не торопился, давая ей время восстановить дыхание. Его голос был спокойным, почти безразличным, но в глубине зрачков теплилось что-то, отдалённо похожее на интерес – интерес хищника, который наблюдает за тем, как его жертва учится защищаться.       – Сегодня ты продержалась три часа вместо двух, – продолжил он, кивнув в сторону глиняных осколков, усеивавших пол. – Ещё лет пять и сможешь уничтожать моих глиняных солдат пачками. Он сказал это без намёка на насмешку, просто констатировал факт, но от этого его слова звучали ещё оскорбительнее. Миньюнь не подняла головы, её грудь тяжело вздымалась, лёгкие горели после долгих часов непрерывных атак, а руки дрожали мелкой, противной дрожью. Мышцы отказывались подчиняться, вымотанные до предела. Волосы прилипли к щекам, и она не стала их убирать – пусть видит, смотрит и понимает, что она не просто красивая кукла, а воин.       – Ты пришёл посмотреть, как я бессильна? – спросила она устало, и в её голосе не было привычной язвительности лишь глухая, выжженная пустота человека, который задаёт вопрос, зная ответ заранее. – Получаешь удовольствие? Она ждала привычной насмешки, привычного издевательства, готовилась к ним – к холодной усмешке на губах, к снисходительному пожатию плеч, к очередному напоминанию о том, кто сильнее и кто здесь хозяин.       – Да, – ответил он спокойно. Она резко вскинула голову. Её глаза встретились с его, и в них исчезла былая усталость. Не было того вялого, тупого безразличия, которое она носила в себе последние дни, прячась от реальности за спасительной апатией, в них вновь горела ярость, настоящая, первобытная и дикая – та, которую не спрятать за печатями, не подавить цепями, не убить временем. Она не думала. Мысли не успевали за её действиями, ведь гнев был быстрее, он поднялся откуда-то из глубины, из самой чёрной бездны её существа, и выплеснулся наружу, прежде чем её разум успел сказать «нет». Миньюнь просто бросила в бога разрушения сгусток тьмы. Он был сильным, куда мощнее всего, что она создавала за этот месяц. Воздух вокруг загудел, завибрировал, как струна, которую задели слишком резко. Сама комната, казалось, содрогнулась: стены дрогнули, стекло в окне едва заметно задребезжало. Сгусток врезался Остину в грудь и рассеялся, даже не помяв одежду, лишь на его коже на секунду проступило слабое фиолетовое свечение: защитный контур, который он вплёл в свою плоть в первую же неделю её плена. Миньюнь смотрела на это свечение и видела, как её сила, её ненависть, её отчаяние рассыпаются в пыль, не причинив ему даже малейшего неудобства. И внутри неё что-то обрывалось, что-то хрупкое, последнее, что удерживало девушку от того, чтобы опустить руки.       – Ты… поставил блок от моей собственной тьмы? – выдавила она сквозь зубы. Её голос дрожал, но вовсе не от страха, а от той самой ярости, которая не нашла выхода и теперь разрывала её изнутри. Богиня тьмы сжимала челюсть так сильно, что заныли височные кости, а её пальцы впились в пол, царапая каменную крошку. Остин же пожал просто плечами, и это движение было ленивым, почти скучающим, как у человека, который объясняет ребёнку, почему небо голубое, уже в тысячный раз.       – Разумная предосторожность, – сказал он, и в его голосе не было ни капли сожаления. – Ты умна, сильна и зла. Я был бы дураком, если бы позволил тебе ранить меня. Он выдержал паузу в несколько секунд, давая ей время переварить услышанное и осознать, что каждое её движение, каждый удар, каждая попытка уничтожить его разбиваются о невидимую стену, которую он возвёл в первый же день.       – Не переживай, – добавил он, и его голос стал чуть мягче – насколько вообще может быть мягким голос бога, уничтожавшего миры. – Чары работают только против твоей магии, обычным оружием ты всё ещё можешь попробовать меня достать. Он достал из кармана маленький кинжал. Оружие было простым – без украшений, без рун, без намёка на магию. Лезвие из тусклого серебра, потускневшее от времени, рукоять из чёрного дерева, обмотанная потёртой кожей. Самый обычный кинжал, такие продают на рынках смертных за горсть медяков. Остин положил его между ними на пол, и лезвие блеснуло в призрачном свете.       – Попробуй, – сказал он. – Я не буду сопротивляться. Его голос был абсолютно спокоен, но бог разрушения не блефовал, и Миньюнь это знала. Он действительно не стал бы сопротивляться просто потому, что ему было всё равно и он знал: как бы не была сильна ярость его пленницы, она не сможет, даже не станет пытаться. Богиня тьмы посмотрела на кинжал рядом с её ногой, затем перевела взгляд на кару небес и вновь опустила глаза на кинжал. Её рука медленно потянулась к оружию, но каждый сантиметр давался с трудом, как будто она продиралась сквозь густую смолу, её пальцы дрожали, и девушка ненавидела эту дрожь, хоть и не была способна контролировать. Как и ожидал Остин Гриффин, она остановилась в сантиметре от рукояти. Не взяла. Не потому, что не хотела или боялась. А потому, что знала: этот короткий миг облегчения, эта секунда, когда сталь войдёт в плоть бога разрушения, будет стоить Хаочэню вечности. И она не была готова заплатить эту цену.       – Ты знаешь, что я не стану, – сказала она. Голос её был пустым, без интонаций. – Потому что после этого ты сделаешь больно моему брату. Остин убрал кинжал, спрятав его обратно в карман, будто ничего не случилось – она не протягивала руку к оружию, а он не предлагал ей убить его, и весь этот разговор был просто рядовым, ничем не примечательным вечером в пагоде.       – Верно, – сказал он ровно. – Ты умна, и в этом твоя сила и твоя же клетка. Ты всегда будешь выбирать брата, а значит, продолжишь играть по моим правилам. Он плавно встал и потянулся к ней, протянул руку, чтобы помочь подняться. Его ладонь была открытой, широкой и тёплой. Миньюнь проигнорировала его жест и встала сама, опираясь на стену и пошатываясь от усталости. Её ноги дрожали – после долгих часов тренировки мышцы превратились в кисель, и каждое движение давалось с трудом. Она чувствовала, как дрожь поднимается от коленей к бёдрам, как тело становится всё труднее и труднее контролировать, но она не могла позволить себе упасть. Остин не настаивал, лишь пожал плечами. Затем развернулся и пошёл к выходу, даже не оглянувшись.       – Ты говорил, что хочешь, чтобы я пришла к тебе сама, – сказала она ему в спину. Её голос был тихим, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. – Свободно. Но ты связываешь мне руки Хаочэнем. Это не свобода выбора… Это шантаж! Он остановился, но не обернулся. Его фигура замерла в дверном проёме – высокая, прямая, как скала. Тень от призрачных огней падала на пол длинными, дрожащими полосами, и они обвивали его ноги, словно живые цепи.       – Шантаж – это когда я угрожаю сделать что-то, чего ты не хочешь, – сказал он, и его голос звучал ровно, без тени эмоций. – А я лишь излагаю факты: пока ты здесь – он жив, когда уйдёшь – он умрёт. Выбор всегда за тобой. Он сделал паузу, а его губы растянулись в лёгкой улыбке.       – Ты можешь остаться ради него, – продолжил он. – Или уйти и обречь его на смерть. Я не заставляю тебя любить меня, а лишь убираю альтернативы, где ты счастлива или способна существовать без меня. Он шагнул за порог, и дверь закрылась. Миньюнь осталась одна в тренировочном зале. Осколки глины хрустели под её босыми ступнями, впиваясь в кожу мелкими, колючими иглами, пот остывал на спине, превращаясь в ледяную корку. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом её собственной усталости и его присутствия, которое, казалось, осталось в комнате даже после того, как он ушёл. Её кулаки сжимались и разжимались сами собой – рефлекс, который она не могла контролировать. Пальцы сводило судорогой, ногти оставляли на ладонях кровавые полумесяцы, но она не чувствовала боли, только холод и пустоту, глухое, давящее чувство бессилия, которое никак не проходило. Миньюнь подняла взгляд на дверь, на то место, где только что стоял Остин.       – Ты чудовище, – прошептала она в пустоту. – Но как же неприятно признавать, что ты говоришь правду. Девушка вновь медленно опустилась на пол, обхватила колени руками и закрыла глаза. В темноте под веками всё ещё стоял его силуэт – высокий, прямой, одинокий. Она не плакала, разучилась ещё много лет назад, когда печати впервые сомкнулись на её силе, когда её назвали назвали «опасной», когда заставили бояться саму себя. Но сейчас, в этой тишине, среди осколков собственных неудач, она почувствовала, как что-то влажное скатывается по щеке, и не стала вытирать, позволив себе хоть раз, лишь на одно мгновение побыть слабой.

***

Центральный зал пагоды встретил Остина тишиной. Он опустился на свой чёрный трон, закинул ногу на ногу и щёлкнул пальцами. Перед ним возник магический экран – прозрачная рябь воздуха, с помощью которой он мог наблюдать за богиней тьмы. Она сидела на кровати в своей комнате и смотрела в стену, о чём-то размышляя. Её лицо было непроницаемым, но он уже научился читать напряжение по её плечам, тому, как она сжимала пальцы на коленях. «Месяц, – подумал он. – Она перестала пытаться сбежать каждую ночь, перестала кидаться на меня при каждом появлении. Теперь она выбирает моменты, всё тщательно планирует, провоцирует, пытается найти слабые места. Умно». Бог разрушения развеял магию и закрыл глаза. В темноте под веками всё равно остался её образ. «Она права насчёт шантажа, – признал он. – Но я не собираюсь убирать козырь. Хаочэнь – её якорь. Пока он здесь, она никуда не денется. А время… время работает на меня». Он вспомнил её лицо сегодня – усталое, потное, но с горящими глазами. Когда она бросила в него тьму, на секунду ему показалось, что она хотела его задеть. Не убить, а просто задеть. Доказать, что может, что она ещё не сломалась. «Она не сдастся не через год, – думал он. – Не через десять лет. Но через сто… через двести… ненависть истончается, а вот привычка остаётся. Я буду приходить каждый день, касаться её, разговаривать с ней, даже если она молчит. И однажды она поймёт, что моё присутствие перестало быть пыткой. Стало… фоном. А когда-нибудь и необходимостью». Он открыл глаза, посмотрел на свою руку. Ту самую, которой касался её щеки сегодня утром. Она дёрнулась, но не отшатнулась. Маленький шаг вперёд, пости ничтожный, но это уже был прогресс. «Я не тороплюсь, у меня впереди целая вечность. А у неё – только Хаочэнь, который, в отличии от неё, не сумел завершить становление богом и стареет, пускай и куда медленнее обычных людей. Его душа изнашивается. Через пятьдесят лет он начнёт угасать, через сто – рассыплется. И тогда… тогда у неё останусь только я, и она сама сделает выбор. Не потому, что полюбит, а потому что ей уже будет некуда возвращаться». Он горько усмехнулся, почти печально. «Ты думаешь, я монстр, Миньюнь, – мысленно обратился он к ней. – Может быть. Но даже монстры устают быть одни. Ты – мой единственный шанс на что-то, кроме разрушения, и я не отпущу тебя, даже если для этого мне придётся ждать тысячу лет». Он щёлкнул пальцами, и свет в зале погас, погружая его в темноту.

***

В то же время. Комната Шэнь Миньюнь. Иллюзорный потолок показывал медленно плывущие облака, а богиня тьмы лежала на кровати, не в силах уснуть, и смотрела в эту фальшивую высь. «Месяц, – думала она. – Я пыталась убить его – не вышло, сбежать – тот же результат. Расколоть его психику, так он как стена: никогда не злится на мои оскорбления, не теряет контроль, когда я его бью. Он просто… ждёт. Словно паук из одной старой легенды». Миньюнь перевернулась на бок, подтянула колени к груди. «Самое страшное то, что я начинаю привыкать: к его голосу по вечерам, к его рукам на моей талии, он больше не сжимает до боли, а просто держит. К тому, что он поправляет одеяло, когда думает, что я сплю. Он вовсе не добрый, но он… внимательный и постоянный». Она закрыла глаза, попыталась вызвать в памяти лицо Хаочэня. Оно расплывалось. Слишком долго она не видела брата по-настоящему, не за стеклом, не в стазисе, а просто живым, улыбающимся, говорящим. «Что, если он прав? – пришла ужасающая мысль. – Что если время не на моей стороне? Что если однажды я проснусь и пойму, что уже не хочу убегать, потому что просто устала: ненавидеть, бороться. А он будет рядом. Всегда». Она прикусила губу до крови. Солёный вкус металла вернул её в реальность. «Нет. Я не сдамся, когда-нибудь обязательно найду способ выбраться и спасти брата. Но… не сегодня. Сегодня я просто посплю, а завтра снова буду биться кулаками о его стены». Девушка закрыла глаза, через некоторое время её дыхание выровнялось, и тело медленно расслабилось, погружая хоть и не в сон, но в медитацию, которая была её так необходима для отдыха. Она сама не заметила, как через некоторое время её рука потянулась к пустой половине кровати – туда, где обычно сидел Остин, когда приходил надоедать ей своим присутствием, разговаривать с ней или читать ей вслух. Она притворялась, что не обращает внимание и не слушает, а он притворялся, что не замечает этого.

***

Пару часов спустя. Она не спала. Сон ушёл несколько часов назад, всё-таки вытесненный тяжёлыми мыслями, которые кружили по замкнутому кругу в её голове, как звери в клетке. В комнате было темно. Шэнь Минъюнь сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на иллюзорные звёзды в окне. Они мерцали равнодушно, фальшиво. Эти огни принадлежали мёртвым мирам, которые Остин уничтожил, но почему-то сохранил их свет, может быть, чтобы любоваться, может быть, чтобы помнить. Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов, ведь ковёр был толстым, а Остин умел двигаться бесшумно, когда хотел. Девушка молчала, и тишина в комнате затягивалась, становилась вязкой, как смола. А потом она начала петь. Богиня тьмы так и не заметила присутствия Остина и продолжала думать, что одна. Что тени на стенах – просто тени, а не отражение его присутствия. Она смотрела на фальшивые звёзды и тихо, почти беззвучно пела ту песню, что сочинила когда-то в юности, когда в полной мере осознала весь груз от печати, которую на неё наложили.       – Если б меня любили, я бы была другой, – голос её был хриплым, сорванным от долгого молчания, но в нём звучало что-то, чего она не показывала раньше никогда. – Я бы была здоровой, я бы была родной. Я бы умела плакать, я бы умела жить. И мне бы не было страшно любить… Она не знала, что Остин слышит, не замечала, что он замер за её спиной, превратившись в статую, в древнего бога, который впервые забыл, как дышать.       – Я б научилась сдаваться, я бы смогла прощать. И если б меня любили, то я бы смогла начать. Искренне улыбаться, зубы свои разжимать. И душу свою в ладошках бережно согревать… Она пела для себя, для пустоты, для звёзд, которым было всё равно. Её пальцы, лежавшие на одеяле, чуть дрожали, теперь не от холода, а от напряжения. От того, что она позволяла себе быть слабой хотя бы в этой песне, хотя бы в этой тишине, хотя бы, когда никто не видит.       – Но мне показали место. Мне приказали – В БОЙ. Меня научили сражаться и себя разделять на ноль. Мне выдавали приказы и били по голове. А я оставалась безглазой в детской своей судьбе… Остин не двигался, он стоял за её спиной, в двух шагах, и слушал. Его руки, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки, и он не знал, почему так ведёт себя. Он разрушал миры, видел, как умирают боги, но эта песня – её голос, её слова, её боль – врезалась в него глубже, чем любой клинок.       – Я научилась смеяться, когда не могла дышать. Я не умею сдаваться и не могу побеждать. Я самый сильный воин, загнанный в пустоту. И если меня добить – то я перейду черту… Она замолчала на секунду, перевела дыхание. Её голос дрогнул на последних словах, и Остин увидел, как её плечи напряглись, как она сжалась, как будто готовилась к удару.       – Если бы меня любили, я бы научилась жить, – продолжила она, тише, почти шёпотом. – Я б научилась плакать и помощи бы просить. Но мне лишь осталось молча выжать себя в струну и гордо расправив плечи – уйти ко дну… Бог разрушения шагнул вперёд. Бесшумно. Миньюнь не услышала.       – Но, если однажды кто-то прикажет мне «полюби», собери свою душу в ладошки и бережно стереги, – её голос оборвался, и девушка замолчала надолго. Так долго, что тишина стала казаться невыносимой. – То я стану непобедимой... я покрою весь мир... Затем раздался шёпот, почти беззвучный.       – Но всё, что мне сейчас нужно – чтоб кто-то меня полюбил... Она замолчала. Тишина в комнате стала другой, уже не пустой, а наполненной её словами, её болью, тем, что она никогда не сказала бы вслух, если бы знала, что он рядом.       – Красивая песня, – сказал он. Богиня тьмы замерла, медленно, очень медленно повернулась к нему. Её лицо было бледным, даже белее, чем фальшивая луна за окном. Глаза расширились лишь на мгновение, прежде чем она взяла себя в руки.       – Ты подслушивал, – сказала она. Её голос был ровным, но она не могла спрятать дрожь в пальцах, которые впились в одеяло под ней.       – Я слушал, – поправил он. – Подслушивают то, что не предназначено для чужих ушей, а ты пела в моей пагоде. Всё, что звучит здесь, принадлежит мне. Остин шагнул к ней, не спросив разрешения, не сделал паузы, просто подошёл и встал так близко, что между ними не осталось воздуха. Его тело нависло над ней, тень упала на её лицо, закрывая всё вокруг. Миньюнь смотрела на него снизу вверх, ненавидяще, яростно, но не отступая. Её спина упёрлась в спинку кровати, дальше отступать было некуда.       – Ты пела о том, что тебя никто не любил, – сказал он, и в его голосе не было насмешки только холодная, тяжелая уверенность человека, который не привык ошибаться. – Это не правда.       – Откуда тебе знать? – спросила она сквозь зубы, и каждое слово давалось ей с трудом, как будто она выталкивала их из самой глубины, где прятала всё, что боялась показать.       – Я знаю, что ты была ребёнком, когда твоя тьма вырвалась наружу, знаю, что твоя семья испугалась и запечатала твою силу, знаю, что они били тебя по голове, как ты пела, не буквально – словами, приказами, молчанием. – его голос стал тише, но от этого только тяжелее, словно свинец. – Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, Миньюнь, потому что я, в отличие от других, умею наблюдать и слушать. Она дёрнулась, попыталась встать и обойти его, вырваться из кольца его присутствия, которое сжималось вокруг неё, как удав. Но Остин не позволил, он перехватил её за талию, сел на кровать у неё за спиной и прижал обратно к своей груди. Жёстко, властно, без намёка на нежность. Его руки сомкнулись вокруг её талии, удерживая на месте, не давая ни отодвинуться, ни свободно вздохнуть.       – Ты дрожишь, – сказал он. Она почувствовала, как его дыхание коснулось её затылка.       – Здесь холодно, – ответила она, и её голос был ровным, но она не смогла спрятать дрожь, которая пробежала по плечам и спустилась вниз по позвоночнику. Он усмехнулся коротко, сухо. В комнате было тепло, он поддерживал идеальную температуру для неё с первого дня, проверял каждое утро, не мёрзнет ли она. Она не знала об этом, а он и не собирался говорить.       – Врёшь, – сказал он. – Тебе холодно не от воздуха. Он притянул её ближе к себе. Одна его рука продолжала обнимать девушку за талию, сжимаясь чуть сильнее, чем требовалось для того, чтобы удержать её на месте. Пальцы впивались в ткань платья, нащупывая рёбра через тонкий материал. Вторая рука легла ей на плечи поверх груди, обхватывая её, прижимая спиной к его торсу, не оставляя ни миллиметра свободного пространства. Её кожа была ледяной, он чувствовал это через ткань тонкого платья. Остин сжал сильнее, как будто хотел силой передать ей своё тепло, будто так мог заставить её согреться. Она дёрнулась, но не смогла вырваться. Его руки держали крепко, уверенно, как держат то, что уже принадлежит тебе и не собираешься отпускать.       – Отпусти, – сказала она сквозь зубы. Её голос дрожал от ярости, от унижения, от того, что она ничего не могла ему противопоставить.       – Нет, – ответил он, и это «нет» прозвучало тяжелее любого удара.       – Я не просила тебя согревать меня.       – А я не спрашивал, хочешь ты этого или нет. Ей пришлось сжаться всем телом ещё сильнее, чтобы создать хоть какое-то расстояние между их телами и не касаться его. Мужчина заметил это, и его губы изогнулись в лёгкой, почти незаметной усмешке. Не злой, скорее удовлетворённой, как у кота, который наконец поймал мышь, слишком долго от него убегавшую.       – Прошу, отпусти меня… – сказала она, и в её голосе впервые за этот месяц прозвучало нечто, отдалённо похожее на мольбу.       – Нет, – ответил он, и его голос стал тише, почти ласковым, но эта ласка была страшнее любой его прошлой угрозы. –Ты пела о том, что тебе нужно, чтобы кто-то приказал тебе полюбить. Ты ждёшь приказа, Миньюнь?       – Не смей, – сказала она, и её голос дрогнул, впервые за этот месяц. Он наклонился через плечо к её лицу, сократив расстояние до миллиметра. Его дыхание касалось её губ.       – Если я прикажу, ты полюбишь? – спросил он шёпотом. Она смотрела на него, её глаза горели теми самыми алыми огнями, которые он разбудил, частично сняв печати. Ярость, ненависть и что-то ещё – что-то, чего она боялась куда больше, чем его. Она боялась, что однажды не захочет отталкивать его прикосновения, что её рука, которая сейчас дрожала от напряжения, в будущем сама потянется к нему.       – Ты не посмеешь, – сказала она без вызова, но с надеждой в голосе. Он замер, а потом медленно его губы растянулись в улыбке, не насмешливой и не злой, а какой-то странной, почти человеческой.       – В этом ты права, Миньюнь. – сказал он тихо. Остин отпустил её плечи и тут же взял за подбородок, сжав пальцы так, чтобы она не могла отвернуться. Он водил её лицом из стороны в сторону, рассматривая, как рассматривают драгоценность, которую только что выиграли в споре.       – Я не прикажу тебе любить, – сказал он. – Но не потому, что боюсь твоей силы. А потому, что приказ – это не любовь, да и мне нужна не марионетка. Он отпустил её подбородок, провёл пальцами по её щеке, от скулы к губам, остановился на нижней губе и нажал, заставляя её приоткрыть рот.       – Но теперь ты будешь петь для меня, – сказал мужчина, и его голос слегка завибрировал. – Не для себя, а для меня. Миньюнь хотела ответить чем-то язвительным, острым, чем-то, что было способно восстановить дистанцию между ними. Она хотела укусить его палец, вцепиться зубами, заставить его отшатнуться от боли, но бог разрушения не позволил. Остин поцеловал её. Его язык ворвался в её рот, и она почувствовала уже знакомый, почти родной вкус пепла. Этот поцелуй был другим, не таким, как раньше. Он был властным, требовательным, не спрашивающим разрешения, но в нём не было прежней грубости. Был напор, была сила, но не было жестокости. Руки богини тьмы, висевшие вдоль тела, дёрнулись, она не знала, хочет ли оттолкнуть его или притянуть ближе, не могла понять, что с ней происходит. Её тело больше не слушалось её. Миньюнь сидела вполоборота, прижатая к груди мужчины, и чувствовала, как его сердце бьётся где-то слева от неё, ровно, сильно, настойчиво. Или это её сердце билось так? Она не могла разобрать, где заканчивается одно и начинается другое. Остин отстранился первым. Его глаза были тёмными, темнее обычного, почти чёрными, словно бездна, в которой девушка утопала всё глубже и глубже.       – Ты не укусила, – сказал Остин, а в его голосе было удивление, искреннее, не наигранное.       – Забыла, – солгала она.       – Врёшь, – ответил мужчина с лёгкой усмешкой на губах. – Ты просто не захотела. Богиня тьмы смотрела на него искоса, не в силах повернуть голову, ведь её затылок всё ещё лежал на его плече, а тело было прижато к его груди. Её губы саднили после продолжительного поцелуя. И странное дело, её тело больше не мёрзло. Оно наконец-то согрелось в крепких объятиях мужчины, который держал её в плену, но при этом отдавал своё тепло так, будто не хотел получить ничего взамен.       – Ты чудовище, – сказала девушка, но в её голосе уже не было прежней ненависти.       – Я знаю, – коротко ответил он. Её сердце колотилось где-то в горле, отбивая странный, неровный ритм. Пальцы слегка дрожали, Миньюнь положила их на его руки, сомкнувшиеся вокруг её талии, и почувствовала, какие они горячие. Богиня тьмы продолжала искоса смотреть на Остина. На его жёсткий, хищный, но какой-то уставший профиль, на тонкие губы, на его тёмные, глубокие глаза, в которых отражались иллюзорные звёзды за окном. Она должна была ненавидеть его, но почему-то сейчас, в этих объятиях, среди его тепла и запаха, эта ненависть казалась не такой острой, как раньше. Миньюнь опустила взгляд на его руки. На широкие ладони, длинные пальцы, которые переплелись на её животе, как будто он боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Кончики её пальцев коснулись его, случайно ли или же специально, и она почувствовала, как он чуть сжал её талию в ответ.       – Ты не заставишь меня петь, – прошептала она еле слышно, почти беззвучно, и эти слова были нужны не ему, а ей самой, чтобы не забыть, кто она и кем должна быть.       – Что-ж, увидим. – сказал он, и его голос был спокойным, уверенным, как у человека, который знает финал любой истории, которую начинает. Остин крепче прижал свою пленницу к себе, не больно, но ощутимо, как напоминание о том, что она не одна, он тоже здесь и никуда не уйдёт. И она знала, так и будет, Остин заставит. А она согласиться, и не потому, что он сильнее или потому, что он держит Хаочэня, как главный козырь, который можно разыграть в любой момент, а потому, что он первый и единственный, кто попросил её об этом, даже если его просьба звучала как приказ. Даже если она знала, что за этой просьбой стоит его собственная пустота, его собственное одиночество, его жажда чего-то, чего кара небес сам не мог назвать. Миньюнь осталась сидеть в его объятиях, не вырываясь, не бросая проклятий. Просто сидела, впервые за этот месяц без борьбы, без напряжения, без желания убежать, и чувствовала, как её дрожь постепенно уходит, сменяясь странным, незнакомым ощущением. Спокойствием…