Глава 3: Цена привычки ( полгода заточения)

Да, всесилия – искушение: подтолкнуть или приказать…

Только это твоё решение: мне его остаётся ждать.

© Рок-опера "персефона"

«Колыбельная Аида»

День сто двадцатый. Вечер. Покои Шень Миньюнь. Прошло уже четыре месяца, Шэнь Миньюнь перестала считать их где-то после второго месяца, когда поняла, что цифры давно не имеют значения в этом месте. Комната, которую Остин называл «её покоями», давно перестала быть чужой, но так и не стала своей, слишком много в ней было от его – запах сандала и старой кожи с едва уловимым оттенком горьковатого дыма, который он оставлял после себя, пропитывая им предметы и даже воздух вокруг; книги, которые он приносил, оставляя на них следы своих пальцев; тени, которые ложились на стены, когда он входил, меняя очертания знакомых предметов. Богиня тьмы сидела на краю кровати и перебирала в пальцах небольшой чёрный камень – подарок Остина, который он вручил ей на прошлой неделе без всяких объяснений. Материал был странным, холодным на ощупь, но отзывающимся на её тьму лёгким, едва заметным теплом. Она не знала, зачем он дал его ей, может быть, чтобы проверить, не пытается ли она сбежать при помощи своих сил, или для того, чтобы напомнить, что даже её тьма теперь принадлежит ему. Она не успела отложить камень, как дверь без стука открылась, и Бог разрушения вошёл в комнату. Она услышала, как его тяжёлый, чёрный, с металлическими пряжками плащ упал на пол, и этот звук уже стал таким привычным, что она почти перестала замечать его. Он сел рядом за её спину так близко, что их бёдра почти соприкасались, и девушка почувствовала его чужое и навязанное, но уже такое привычное тепло, что её тело даже не напряглось. Одна его рука легла на её спину, и пальцы медленно скользнули сверху-вниз по позвоночнику, а вторая – сомкнулась на её талии. Она не дёрнулась, не отодвинулась, только продолжала смотреть на камень в своих руках, чувствуя, как теперь его большой палец описывает круги на её пояснице, а его дыхание касается её волос, слегка шевеля их. – Ты мог бы стучать, – сказала она, не поворачиваясь к нему, глядя на камень в своих руках. – В конце концов, это моя комната. Бог разрушения не сразу ответил, просто ловко и бесцеремонно выхватил камень из её пальцев, и девушка почувствовала, как его ладонь накрыла её руку, как его пальцы сжались на её запястье на мгновение дольше, чем нужно. Затем он принялся вертеть камень в своих руках, разглядывая его с таким видом, будто видел впервые, и его пальцы скользили по гладкой поверхности, изучая её текстуру. – Всё, что в этой пагоде – моё, – сказал Бог разрушения, и в его голосе была лишь спокойная, ледяная уверенность. – Включая тебя. Стучат те, кто входит в чужое пространство, и в этом кроется кардинальная разница, ведь это место принадлежит мне, также, как и ты. Тем более тебе нечего скрывать от меня, так что мне уж точно не нужно просить позволения войти сюда. Да и не привык я спрашивать разрешения для чего бы то ни было. Остин положил камень на тумбочку, короткий, сухой звук эхом разнёсся по комнате, и Миньюнь слегка вздрогнула, хотя и не подала виду, а затем мужчина резко притянул её к себе, заставив облокотиться спиной на его грудь и повернуть голову так, чтобы смотреть прямо ему в глаза. Его пальцы впились в её волосы, сжали их у корней, и она почувствовала, как её голова оказалась зафиксированной в его руке. Было не больно, но настойчиво, как будто он хотел быть уверенным, что она не отвернётся, не отведёт взгляд, не спрячется в себе. – Я сегодня виделся с Хаочэнем, – сказал мужчина, снова приковывая внимание богини тьмы к себе. – Он начал кашлять кровью: стазис держится, однако, его лёгкие медленно, но необратимо разрушаются. Ещё немного, и даже я не смогу ничего с этим сделать. Его пальцы всё ещё лежали на её затылке, гладили кожу, перебирали волосы, и Миньюнь чувствовала тепло от его присутствия, и замершее в воздухе ожидание. Она смотрела на него с глухим, ровным смирением, которое приходит после долгих месяцев, когда ты перестаёшь надеяться на то, что что-то изменится. Она уже знала, что он ждёт её реакции, знала, что он что-то попросит, ведь в такие моменты он всегда ставил условия, заставляя её выбирать между остатками гордости и жизнью брата. И она так и не научилась выбирать саму себя… – Что ты хочешь взамен? – спросила богиня тьмы, и её голос был тихим, почти беззвучным. Остин медленно, с нажимом провёл большим пальцем по её нижней губе. Его палец был горячим, сухим, с едва заметной шершавостью от старых шрамов, и она чувствовала это прикосновение как ожог, который оставался на коже даже после того, как он убирал руку. – Ты перестанешь отворачиваться, когда я целую тебя, – сказал бог разрушения, и в его голосе было только холодное требование, как сам факт его присутствия в её жизни. – Мне надоело ловить твой затылок каждый раз, когда я хочу, чтобы ты смотрела на меня. Ты будешь смотреть мне в глаза, всегда, когда я целую тебя, когда я касаюсь тебя, когда я просто стою рядом. Это моё условие, не так уж и сложно, не правда ли? Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и почувствовала, как кровь приливает к коже. Богиня тьмы хотела сказать, что это унизительно, что это ещё один способ сделать её своей вещью, но она знала, что эти слова для него не играют столь уж большой роли, что он всё равно получит то, что хочет, как получал всегда. – Это унизительно. – прошептала девушка, ещё сильнее сжав кулаки и отводя взгляд в сторону лишь бы не смотреть на кару небес. Он не зло, а скорее удовлетворённо усмехнулся, как будто она сказала то, что он хотел услышать, и его пальцы на её затылке чуть расслабились, поглаживая кожу, как будто он хотел смягчить впечатление от своих слов. – Ты в плену у бога разрушения, – сказал он. – Так называемое «унижение» – это самое малое, что могло тебя ждать. Так что, выбор за тобой: брат умрёт через полгода, или ты выполняешь моё маленькое условие. Миньюнь долго молчала. Тишина так сильно затянулась, что кара небес, наверное, подумал, что она не собирается отвечать. Но затем девушка медленно кивнула. Бог разрушения не стал ждать, не дал ей времени собраться с мыслями или найти слова, которые могли бы его остановить – он мгновенно сократил расстояние между их лицами и поцеловал её, жёстко, требовательно, не спрашивая разрешения, потому что в его понимании разрешение было давно дано: тем, что она не сопротивлялась, тем, что она всё ещё была здесь. Одной рукой он сжимал её затылок, пальцы вплелись в волосы, притягивая её лицо к своему, не давая ей отвернуться, не позволяя спрятаться за ширмой молчания или опущенных век; другой рукой он обхватил её талию, вдавливая в себя так сильно, что она чувствовала ровное, спокойное биение его сердца сквозь грудную клетку. Богиня тьмы не отворачивалась, как он и просил, и её глаза оставались открытыми, но теперь в них застыла безразличная пустота, которая пришла на смену ярости после долгих месяцев, когда она поняла, что борьба не меняет ровным счётом ничего. Остин углубил поцелуй, и девушка почувствовала, как его язык без разрешения ворвался в её рот, исследуя, требуя, забирая то, что он считал своим по праву, которое не нуждалось в доказательствах. Она чувствовала его терпкий, с горьковатым оттенком вкус, который стал уже почти родным за эти месяцы, и её собственное предательское тело, начинало принимать его как нечто привычное. А потом бог разрушения достаточно ощутимо укусил её за губу, чтобы она почувствовала, как его зубы сжались на её коже, как он задержался на мгновение дольше, чем нужно, прежде чем отпустить, оставляя за собой лёгкую, почти незаметную боль. Миньюнь почувствовала, как тёплая, солёная капля скользнула по подбородку, и поняла, что это её кровь, смешанная с его слюной, как в следующее мгновение алая струйка уже была слизана Остином. Затем он ещё несколько минут сминал её губы, прежде чем медленно отстранился, как будто не хотел прерывать этот момент, облизал свою губу, на которой всё ещё хранились ощущения от поцелуя, и посмотрел прямо на неё, как на равную, но с той собственнической уверенностью, которая была в нём всегда, с самого первого дня их знакомства. – Хорошо… – сказал он с блаженной улыбкой, которая медленно расползалась по его лицу, делая его почти человеческим, почти тёплым, хотя в глубине его фиолетовых глаз всё ещё горел тот холодный, собственнический огонь, который никогда не угасал – Так определённо намного лучше. Остин встал, и его движения были неторопливыми, почти ленивыми, как у сытого хищника, который не торопится покидать место своей трапезы. Он поправил воротник рубашки, одёрнул рукава, провёл пальцами по волосам. Его жесты были спокойными, даже небрежными, как будто он только что не целовал её так, что у неё перехватило дыхание, а просто вышел прогуляться по саду. Но Миньюнь знала, он чувствовал её взгляд на себе, чувствовал, как она смотрит на него, как её дыхание всё ещё сбито, как её губы всё ещё хранят тепло его прикосновений. – Завтра я волью в кокон столько энергии, сколько потребуется, чтобы его лёгкие начали восстанавливаться, – сказал он, и в его голосе как и прежде была только спокойная, ровная констатация факта. – Он проживёт ещё долго, я позабочусь об этом. И кстати, я хочу, чтобы ты надела то чёрное шёлковое платье, с открытыми плечами, из тонкой ткани, которое я недавно принёс для тебя. Хочу видеть тебя в нём, Миньюнь, потому что ты красива, когда не прячешься, и я устал смотреть на то, как ты, милая, закутываешь себя в серую ткань, будто пытаешься исчезнуть. Девушка незаметно вытерла губы тыльной стороной ладони, и на коже всё же осталась тонкая, почти незаметная алая полоса, но она смотрела на неё, как на доказательство того, что произошло. Потом она подняла глаза на бога разрушения. – Ты наслаждаешься этим, не так ли? – спросила она, и в её голосе была лишь непомерная усталость, которая стала её постоянной спутницей. – Тем, что я не могу отказаться? Остин уже был у двери, но её вопрос заставил его остановиться, и он обернулся через плечо, его фигура чётко вырисовывалась на фоне тёмного коридора. В его глазах читалось удовлетворение, а на губах играла лёгкая полуулыбка, не насмешливая, а скорее довольная, ведь получил то, что хотел, и теперь просто наслаждался моментом. – Нет, – сказал он. – Я наслаждаюсь тем, как ты держишь удар. Большинство сломалось бы уже на первой неделе, а ты всё ещё огрызаешься, хотя и пытаешься показать, что давно сдалась или же смирилась. И это меня ужасно заводит. Это делает тебя живой, и я не хочу терять это. Остин вышел, и дверь закрылась за ним с тихим, почти беззвучным щелчком, оставляя её одну в тишине. Богиня тьмы осталась сидеть на кровати, и её руки, всё ещё дрожащие, легли на колени. Она медленно, как будто пробуя себя на прочность, положила ладонь на грудь, туда, где под рёбрами быстро и сбивчиво билось её сердце. Девушка чувствовала его ритм, и он был чужд ей – он бился в такт с карой небес, с его голосом, с его прикосновениями, с его присутствием, которое осталось в комнате даже после того, как он ушёл. Затем она легла на подушку, её тело, наконец, позволило себе расслабиться, мышцы отпустили напряжение, которое она держала в себе весь этот разговор. Миньюнь закрыла глаза и прошептала в пустоту, едва слышно, как будто боялась, что он услышит её даже через стены. – Он прав… Пока что я держусь. Но сколько ещё? Сколько ещё я смогу держать удар, когда он каждый раз находит новые способы заставлять меня выбирать между тем, что осталось от моей гордости, и тем, что осталось от моей жизни?

***

День сто пятидесятый. Нижние ярусы пагоды. Нижний уровень пагоды встретил её привычным холодом, который поднимался от каменных плит и проникал сквозь подошвы сапог, добираясь до самых костей. Шэнь Миньюнь остановилась перед стеклянной стеной, за которой висел её брат, и смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Хаочэнь выглядел хуже, чем в прошлый раз – его щёки впали настолько, что проступали очертания черепа, под глазами залегли тёмные, почти чёрные тени, а кожа приобрела болезненный, восковой оттенок, сквозь который проступала синева сосудов. Его губы были потрескавшимися, сухими, и даже во сне его лицо искажала гримаса боли. Он не просто спал, он медленно и мучительно угасал, с каждым днём становясь всё более прозрачным, всё менее живым. Это зрелище разрывало ей сердце с новой силой каждый раз, когда она спускалась сюда, потому что она видела, как время утекает сквозь пальцы, как его тело сдаётся, а она не могла ничего изменить. Остин стоял у неё за спиной, почти вплотную. Она чувствовала его дыхание на своей шее, тёплое и ровное, и то, как его грудная клетка касалась её спины при каждом вдохе. Его руки лежали на её плечах, пальцы сжимались, впиваясь в ткань платья, массировали мышцы, спускались к лопаткам, затем снова поднимались к шее, оглаживая кожу, оставляя за собой следы тепла. Он не двигался с места, но его пальцы не успокаивались – они скользили, надавливали, перебирали ткань, как будто он изучал её через прикосновения, запоминал каждую линию её тела, каждый вздох. Девушка стояла неподвижно, не сопротивляясь и лишь продолжая смотреть на брата сквозь стекло, и позволяла его рукам бога разрушения делать то, что они хотели, потому что сопротивляться было бесполезно, а она устала тратить силы на ненужные телодвижения и перепалки. – Убери от неё руки, тварь, – голос Хаочэня был слабым, но в нём всё ещё звучала та сталь, которую она помнила с детства. Остин не пошевелился, продолжил стоять за спиной Шень Миньюнь, опираясь на неё всем телом, его пальцы же продолжали гладить её плечи, спускаться к ключицам, касаться кожи там, где воротник платья открывал шею. Он наклонился ниже, почти коснувшись губами её уха, и его голос, когда бог разрушения заговорил, был тихим и вкрадчивым, как будто он делился неким секретом. – Нет, – сказал кара небес, и в этом коротком слове не было ни напряжения, ни злости. –Она останется здесь, в моих руках, и ты будешь смотреть на это столько, сколько потребуется, чтобы ты понял: как бы злобно ты на меня не смотрел, это не изменит того факта, что она принадлежит мне. Шэнь Миньюнь попыталась сбросить его руки, но он не отпускал. Его пальцы сжались сильнее, и она почувствовала, как они настойчиво впиваются в её плечи. – Хватит, – сказала она, и в её голосе появилась сталь, которой он не слышал раньше. – Я здесь ради брата, не ради твоего спектакля. Он наклонился ещё ближе к её уху и заговорил шёпотом, но достаточно громко, чтобы Хаочэнь услышал каждое слово, каждую интонацию, каждую насмешливую нотку. – Скажи ему правду, милая. Что ты больше не ждёшь, когда я уйду. Что ты привыкла просыпаться и чувствовать моё дыхание на своей шее. Что ты уже не ищешь способ сбежать, потому что тебе некуда идти, и ты это знаешь. Скажи ему, что я стал частью твоей жизни, пусть не той, которую ты сама выбрала, но той, которую ты сумела принять. Она замерла, и её дыхание сбилось. Девушка смотрела на брата, который не мог ничего сделать, который был прикован к стеклу, как зверь в клетке, и в её груди поднималась такая ярость, что она едва могла дышать. – Ты сказал, что вылечишь его, – сказала богиня тьмы, и её голос задрожал. – А не будешь мучить словами. – Лечу, – ответил Остин, и в его голосе появилась странная, почти удовлетворённая нотка. – Сегодня влил в кокон энергию двух мёртвых миров, теперь он проживёт ещё год. Однако я хочу, чтобы он знал, какую цену ты заплатила за это. Кара небес медленно убрал руки с её плеч и отступил на шаг. Но вместо того чтобы уйти, он подошёл к ней сбоку, его рука легла ей на затылок, пальцы вплелись в волосы, и он мягко, но настойчиво потянул их назад, заставляя её запрокинуть голову и открыть шею. Миньюнь почувствовала его дыхание на своей коже, а затем его губы медленно коснулись её шеи, как будто он ставил метку, которая должна была остаться видимой. Остин целовал её кожу, слегка прикусывал, втягивал её между губ, оставляя след, который будет заметен ещё несколько дней, и она не кричала, не дёргалась, не пыталась вырваться, просто стояла неподвижно, отведя взгляд от брата, который бился за стеклом, но не мог пошевелиться, его кулаки были сжаты, но в этом жесте не было силы для сопротивления, лишь беспомощность перед происходящим. – Миньюнь!!! – закричал Хаочэнь, и его голос сорвался на хрип. – Я убью тебя, Остин!!! Остин медленно отстранился от её шеи, но его пальцы всё ещё лежали на её затылке, перебирая волосы, спускаясь к плечам, как будто он не хотел прерывать контакт с её кожей; он неторопливо, с явным удовольствием облизал губы, затем перевёл взгляд на Хаочэня, который бился за стеклом, не в силах вырваться из пут нитей, его лицо искажала ярость, смешанная с бессилием. Мужчина смотрел на него сквозь прозрачную стену с лёгкой, почти скучающей усмешкой, как будто наблюдал за насекомым, которое бьётся о стекло, не понимая, что выход закрыт навсегда. – Для начала, попробуй выбраться, – сказал он, и в его голосе не было ни злобы, ни торжества. – А пока что, время для свидания вышло. Он щёлкнул пальцами, и Хаочень вновь погрузился в сон. Бог разрушения взял Шэнь Миньюнь за руку, её пальцы были холодными, но он сжал их крепко, не давая ей вырваться, и повёл назад к выходу. Богиня тьмы шла молча, её взгляд был устремлён вперёд, но на полпути она остановилась, резко вырвала свою руку из его хватки и с силой ударила кулаком в грудь мужчины, вложив в этот удар всю свою усталость, всё своё бессилие, всё то, что она копила месяцами, не находя выхода. Её кулак ударил в его грудную клетку, но Остин даже не пошатнулся. Он продолжал стоять перед ней, как скала, которую нельзя было пробить, и смотрел на неё сверху вниз, но в его глазах не было ни злости, ни удивления, ни даже раздражения, а спокойное, почти ленивое ожидание, как будто он знал, что она должна была это сделать, и ждал, когда она закончит. – Ну что, выпустила пар? – спросил бог разрушения, и в его голосе звучала лёгкая усмешка. – Тогда пойдём, нам давно пора ужинать и сегодня ты будешь сидеть у меня на коленях. – Я не собачка, чтобы сидеть у тебя на коленях, – сказала девушка, и её голос дрожал от едва скрываемой ярости. – Конечно нет, – ответил Остин, и его голос был почти ласковым, но в этой ласковости чувствовалась сталь. – Ты – моя, и именно поэтому ты будешь сидеть там, где я скажу. Собачку можно погладить и отпустить, а ты – та, кого я не собираюсь отпускать. Так что привыкай к новому формату, дорогая. Она пошла за ним, опустив голову, и каждый её шаг был тяжёлым, как будто она несла на плечах невидимый груз, который становился всё тяжелее с каждым мгновением. Они вошли в магическую платформу, и как только двери сомкнулись за ними, бог разрушения прижал девушку к стене, нависнув над ней всем телом, не оставляя ни миллиметра свободного пространства; одной рукой он перехватил оба её запястья и завёл их над её головой, фиксируя их так, чтобы она не могла пошевелить ими. Второй рукой мужчина медленно провёл по её животу, чувствуя через шёлк платья, как её мышцы напрягаются под его пальцами, затем поднялся выше, к груди, обводя контуры её тела через тонкую ткань, и остановился на шее, его пальцы легли на её горло туда, где бьётся пульс. Богиня тьмы не сопротивлялась, лишь зажмурилась, её ресницы дрожали, а дыхание стало поверхностным и прерывистым. – Открой глаза, – сказал он, и его голос был тихим, но в этой тишине звучала сталь, которая не терпела возражений. – Я сказал – смотреть. Ты обещала. Девушка медленно открыла глаза, и в них стояли слёзы. Они собирались на ресницах, дрожали, готовые скатиться по щекам, но этого не произошло. Она не позволяла себе плакать при нём, не позволяла себе показывать ту слабость, которую он так хотел увидеть. Он наклонился и требовательно поцеловал её, его язык ворвался в её рот. Он целовал её долго, так долго, что у неё перехватило дыхание, и когда он наконец отстранился, она едва слышно прошептала: – Когда-нибудь ты устанешь. – Нет, – ответил Остин. – Я никогда не устаю. Это моё проклятие.

***

День сто восьмидесятый. Тренировочный зал. Тренировочный зал был наполнен непривычной тишиной, нарушаемой только её собственным дыханием и шорохом глиняных осколков под ногами. Шэнь Миньюнь стояла в центре этого пространства, тяжело дыша после того, как последний манекен рассыпался в прах от её удара, и смотрела на свои руки, в которых всё ещё пульсировала тьма, успокаиваясь, сворачиваясь в клубок, словно наконец-то насытившийся зверь. Она стала сильнее, чем в первый день, и это чувство иногда давало ей иллюзию того, что она может что-то изменить. Но каждый раз, когда богиня тьмы подходила к прорыву на новую ступень, тело напоминало ей о границах, которые она пока что не могла преодолеть. В такие моменты она падала на колени, её мышцы дрожали от перегрузки, дыхание сбивалось, и девушка чувствовала, как слабость разливается по телу. Остин подошёл к ней бесшумно, она почувствовала его присутствие лишь по тому, как тени на стенах изменили свои очертания, воздух вокруг неё стал тяжелее, а его тень упала на её руки, лежащие на коленях. Он опустился на корточки перед ней, его лицо оказалось на одном уровне с её, и мужчина настойчиво взял её за подбородок, заставляя девушку поднять голову и встретиться с ним взглядом, его пальцы были тёплыми и сухими, и она чувствовала, как его большой палец скользит по линии её скулы, стирая следы усталости, которые она не смогла скрыть от него. – Ты стала сильнее, – сказал он, и его голосе не было насмешки. – Но этого всё ещё недостаточно, чтобы быть на равных со мной. – Ты пришёл похвалить меня или напомнить о моём месте? – спросила она, и её голос был хриплым от усталости, от той тяжести, которая давила на неё всё сильнее с каждым днём. – И то, и другое, – ответил он, и его губы изогнулись в лёгкой усмешке. Остин поднял её на ноги, подхватив под плечи и приподняв. Затем, как только богиня тьмы уверенно встала на ноги, он развернул её и прижал к себе спиной, его грудь коснулась её спины, и она почувствовала тепло его тела через ткань одежды, его дыхание на своей шее, его руки, которые обхватили её талию. Её мышцы напряглись, но она не предприняла ни одной попытки, чтобы отстраниться. – Сегодня особенный день, – сказал он, и в его голосе появилась та странная, почти опасная нотка, которую она научилась распознавать. – Ровно полгода, как ты здесь. Я решил сделать тебе подарок, но разумеется не за просто так. Миньюнь напряглась всем телом, потому что и сама уже знала, что его подарки всегда имеют цену, и эта цена всегда была выше, чем она могла себе позволить. – Что ты задумал? – спросила она, и её голос был тихим, почти беззвучным, как будто она боялась услышать ответ. Кара небес провёл пальцами по её талии, поднимаясь к рёбрам, касаясь кожи через ткань, и его дыхание стало глубже, она чувствовала, как его грудная клетка расширяется и сжимается за её спиной. – Ты увидишь Хаочэня, но не за стеклом, – сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом, который касался её уха, оставляя за собой тепло. – Я вытащу его из кокона на один час, он сможет сидеть, говорить, даже свободно двигаться, если у него найдутся на это силы. Я подарю тебе этот час – целый час с братом, которого ты не видела свободным уже полгода. Он замолчал, а девушка замерла в ожидании, зная, что далее последует условие, которое она не сможет отвергнуть, ведь жизни близких всегда были для неё куда важнее, чем её собственная. – Но за это, – продолжил кара небес, тяжело выдохнув прямо ей в ухо, и его пальцы мягко, но настойчиво сжались на её бёдрах, – ты проведёшь эту ночь со мной. Не как пленница, не как жертва, а как женщина, которая сама согласилась быть рядом. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне добровольно, Миньюнь. Я хочу, чтобы ты перестала воспринимать мои прикосновения как наказание. Богиня тьмы замерла, её дыхание сбилось, и она почувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как его пальцы гладят её кожу, не требуя, не принуждая, просто предлагая выбор, которого для неё просто на просто не существовало. – Ты обещал, что не будешь меня принуждать, – сказала девушка, и её голос предательски дрогнул. Остин медленно, с нехарактерной для него осторожностью развернул её к себе лицом, и его фиолетовые глаза встретились с её алыми, и в них не было ни злости, ни торжества, лишь странная для его характера серьёзность. – Я не собираюсь принуждать тебя, – сказал он, продолжая смотреть ей прямо в глаза. – Я просто предлагаю тебе сделку, милая. Ты даришь мне эту ночь, без сопротивления, без страха, без ненависти, просто позволяешь себе быть рядом со мной. А я даю тебе час настоящего, живого и полностью свободного общения с братом, без наблюдателей, без преграды в виде стекла. Ты не обязана меня любить, ты не обязана меня желать, я лишь хочу, чтобы ты сама сделала выбор и пришла ко мне. Пусть это и сделка. Миньюнь смотрела на него, и в её груди поднималось что-то, чего она не могла назвать – не согласие, не отказ, а что-то среднее, что она не умела выражать словами. Она знала, что он не отступит, что он будет ждать столько, сколько потребуется, раз за разом предлагая сделку на разных условиях. Остин Гриффин был до ужаса терпелив, а она же рано или поздно не выдержит и сдастся, принимая его предложение, каким бы то не было. Она медленно, очень медленно кивнула, как будто каждое движение давалось ей через силу. Бог разрушения погладил её по щеке, его ладонь была до странного тёплой и мягкой, словно он касался кого-то безумного дорогого и важного. – Через час я жду тебя в своей спальне, – сказал он, и в его голосе теплилось ожидание. – Приходи, как только будешь готова. Я не стану тебя торопить. Мужчина ушёл, а богиня тьмы, оставшись одна, осела на пол, сжала голову руками и почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но не скатываются, потому что она уже разучилась плакать, и прошептала, едва слышно, в пустоту: – Я делаю это ради брата… Только ради него…

***

Четыре часа спустя. Покои Остина Гриффина. Миньюнь вошла в спальню, и дверь закрылась за ней с лёгким скрипом, отрезая последнюю возможность передумать и сбежать подальше от этой комнаты и её хозяина. Остин стоял у камина, опираясь плечом о каменную кладку, и смотрел на пламя. Его фигура была расслабленной, но она знала, что это лишь видимость; он ждал, прислушивался, чувствовал её присутствие так же остро, как она чувствовала его. Он так и не обернулся, когда она вошла – только спросил, не поворачивая головы: – Думал, ты придёшь раньше. – Я не знала, что надеть, – тихо, почти безразлично ответила девушка, хотя внутри всё дрожало. – Ты могла бы прийти в том, в чём была, – сказал бог разрушения, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. – Или без ничего. Я бы не стал возражать. Она не ответила, но сделала крошечный шаг вперёд, потом ещё один, и расстояние между ними сократилось до метра. Он наконец повернулся к ней, и его взгляд скользнул по её лицу, по плечам, по рукам, которые она держала вдоль тела, не зная, куда их деть. – Ты дрожишь, – тихо подметил Остин. – Это от холода, – ответила богиня тьмы, хотя в комнате было тепло. – Нет, – сказал он, делая шаг к ней. – Это не от холода, ты боишься, что делаешь неправильный выбор. Но здесь нет правильного и неправильного, А-Юнь. Есть только то, что ты хочешь, и то, что не хочешь. Остин подошёл ближе и поднял руку, нежно и медленно проведя пальцами по её щеке. – Я хочу, чтобы ты перестала слишком много думать. – сказал он тихо. – Ты уже сделала выбор и пришла сюда, поэтому отпусти свой разум. Миньюнь не ответила, но её тело слегка расслабилось, и он почувствовал, как напряжение уходит из её плеч, как её дыхание становится глубже и размереннее. Бог разрушения провёл пальцами по её шее, спустился к ключицам, к разрезу ночного платья, и неторопливыми, почти ленивыми движением смахнул тонкие рукава сорочки с девичьих плеч, позволяя сначала им, а потом и остальной ткани легко соскользнуть по рукам и полностью опуститься на ковёр, оставляя девушку совершенно обнажённой. Он не спрашивал позволения, просто делал, и она позволяла ему, потому что знала, что за этим стоит награда, и каким бы не был Остин, он не причинит ей боли. – Тебе нравится этот момент? – спросил он, и его голос прозвучал прямо у её уха, когда он наклонился, чтобы покрыть сетью поцелуев её обнажённые плечи. – Нет, – ответила она честно. – Но как ты и сказал, я сама сделала свой выбор. – Мне этого достаточно, – сказал бог разрушения, и его руки скользнули по её спине, притягивая её ближе к себе и открывая больший простор для прикосновений. Он продолжал медленно целовать её плечи, шею, ключицы, и Миньюнь чувствовала, как его губы оставляют следы на её коже, как его пальцы сжимают её талию, поднимаются выше, касаясь её груди и слегка сжимая. Его дыхание стало глубже, и она чувствовала, как с каждым прикосновением расстояние между ними всё сильнее сжимается, а его сердце бьётся быстрее и быстрее. – Ты пахнешь сандалом, – сказала она вдруг, сама не понимая, зачем вообще решила это подметить. – А ты – лотосом, – ответил он, и на его губах расцвела такая редкая искренняя улыбка. Остин легко, как будто она ничего не весила, подхватил богиню тьмы на руки, отнёс к кровати и уложил на прохладные шёлковые простыни. Он навис над ней, от его тела исходил жар, что резко контрастировала с холодом ткани под её обнажённой спиной. Она чувствовала, как мужчина рассматривает её с ног до головы и довольно кивает, подмечая следы, оставленные им на её шее и груди, и решила в ответ осмотреть его с ног до головы, в конце вернувшись к его глазам и взглянув в них без страха, без ненависти, с молчаливым ожиданием во взоре. – Ты можешь закрыть глаза, если хочешь, – сказал он, мягким, почти нежным голосом. – Нет, – ответила она. – Я обещала смотреть на тебя. Бог разрушения вновь искренне улыбнулся так, будто девушка сказала что-то, что он давно хотел услышать. Он наклонился, прижавшись к ней всем телом, и поцеловал её, медленно сминая своими губами её, а затем сплетая их языки. Руки богини тьмы, которые до этого безвольно лежали вдоль тела, поднялись и легли на его спину, касаясь его кожи через ткань рубашки и притягивая ещё ближе к себе. Мужчина замер на мгновение, почувствовав её прикосновение, и она почувствовала, как всего на мгновение, но его дыхание сбилось, однако, он не стал разрывать поцелуй, пока им обоим не перестало хватать воздуха. – Ты по своей воле прикасаешься ко мне, – сказал он, и в его голосе проскользнуло удивление. – Это впервые. Миньюнь не ответила, но её пальцы сжались на его спине, стягивая рубашку, а затем притягивая его ближе, и он понял, что это её ответ – не словами, а действиеми. Остин под её внимательным взглядом окончательно освободился от одежды и стал спускаться губами ниже по её телу: целовал её рёбра, её живот, её бёдра, спускаясь всё ниже, и девушка чувствовала, как его губы оставляют горячие следы на её коже, как одной рукой он гладит её талию, а второй – сжимает бедро, в безмолвной просьбе развести ноги, открываясь ему полностью. Миньюнь почувствовала, как его горячее дыхание касается её лона, и замерла, тело напряглось, но, к её успокоению, мужчина не торопился – он ждал, пока она расслабится, пока её дыхание не станет ровным, пока она не закроет глаза от удовольствия и не позволит себе просто чувствовать. Он целовал её там, затем начал медленно касаться языком её половых губ и слегка погружать его внутрь раздвигая мягкие стеночки. Девушка заметила, как её собственное дыхание становится всё более прерывистым, как она начинает двигаться навстречу ему, как её пальцы сжимаются в его волосах, притягивая ближе, и она не знала, когда это началось – момент, когда она перестала думать о брате, о сделке, о том, почему она здесь, – и просто отдалась моменту и приятным доселе незнакомым ощущениям. Остин приподнялся на локтях, накрыв её своим телом, и вернул зрительный контакт, богиня тьмы почувствовала его тяжесть, тепло, дыхание на своих губах, желание, прижимающее к её бедру. Он поцеловал её в шею, в плечо, в лоб, в губы и низким, слегка хриплым голосом прошептал ей на ухо: – Ты готова? – Да, – ответила она, и её голос прозвучал ровно, без колебаний. Бог разрушения медленно, осторожно вошёл в неё и замер, давая ей время привыкнуть. Миньюнь почувствовала его внутри себя, чувство было чуждым и в то же время странно правильным, как будто её тело знало его задолго до того, как разум согласился. Затем он начал медленно двигаться, постепенно наращивая темп. Она слышала, как он тяжело дышит, как его дыхание становится всё учащённее с каждым движением, как его пальцы сжимаются на её талии, гладят её кожу, как его губы касаются её груди и шеи, оставляя ещё больше меток, которые он будет с улыбкой разглядывать ещё несколько дней. – Ты всё же не стала закрывать глаза, – сказал он, встречаясь своим расслабленным взглядом с её слегка затуманенным взором, а его голос был прерывистым, почти сбившимся. – Я обещала, – ответила она, стараясь сдерживать, рвущиеся из горла стоны, чем вызвала у бога разрушения новую улыбку. Остин замедлился, его руки скользнули по её лицу, погладили скулы, и он посмотрел на неё, в её алые глаза, в которых больше не было ненависти, только спокойствие и наслаждение. – Миньюнь, – сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. – Если ты захочешь остановиться, просто скажи. Я остановлюсь. – Я знаю, – ответила она, ведь давно прекрасно знала, что он никогда ей не врёт и не нарушает своих обещаний. Бог разрушения продолжил, его движения стали глубже, быстрее, и девушка чувствовала его дыхание на своей коже, его руки, его пальцы, которые гладили её тело, а затем ощутила, как внутри неё что-то начинает расти, заполнять её, и она не знала, что это, ведь никогда не испытывала подобного раньше, но и не боялась. Они достигли пика вместе, а когда всё закончилось, Остин упал на кровать рядом с ней, его дыхание было тяжелым и рваным. Миньюнь лежала на спине, глядя в потолок и также тяжело дыша, пытаясь справиться с приятной дрожью и отойти от новых ощущений. Вдруг она почувствовала, как рука мужчины тянется к ней, его пальцы касаются её плеча, и он притягивает её к себе, укладывая её голову на свою грудь и накрывая их лёгким одеялом. Они лежали молча, и богиня тьмы чувствовала, как сердце Остина постепенно успокаивается, как его дыхание становится ровным, и поняла, что он засыпает. Это был первый раз, когда она видела его спящим. Она лежала рядом, чувствуя тепло его тела, его запах, его дыхание, и её рука, которая лежала на его груди, ощущала, как ровно и спокойно бьётся его сердце. Шень Миньюнь не знала, что чувствует в данный момент – может быть, пустоту, может быть, что-то другое, в чём она никогда не признается ни себе, ни ему, но она не хотела убирать руку, и она осталась там, на его груди, пока мягкий и тёплый, как одеяло, сон не затянул и её в царство морфея.

***

Утро. День сто восемьдесят первый. Покои Остина Гриффина. Миньюнь проснулась от того, что чья-то тяжёлая, тёплая рука лежала на её талии, а пальцы сжимали простыню, притягивая её ближе к его телу. Она не открыла глаза сразу, сначала прислушалась к себе, к своему телу, которое не напряглось, к своему сердцу, которое билось ровно, без паники. Она не помнила, когда в последний раз просыпалась без готовности к атаке, без того напряжения, которое въелось в неё за месяцы плена. Она медленно повернула голову и увидела его лицо. Остин не спал, он смотрел на неё внимательно, с той странной, почти изучающей мягкостью, которая появилась у него вчера вечером, но в глубине его глаз она видела то же самое, что всегда – собственническую уверенность, которая не исчезала даже в моменты близости. – Ты проснулась, – сказал он, и его голос был низким, хриплым со сна, но в нём уже не было той ледяной насмешки, которая обычно звучала в его. – Я думал, ты проспишь до вечера. Ты заслужила отдых после того, что было. – Я не привыкла спать долго, – ответила она, и её голос прозвучал ровно, без вызова, но девушка почувствовала, как его пальцы на её талии сжимаются чуть сильнее, как бы утверждая, что она никуда не денется. – Слишком много привычек, которые не дают расслабиться. Бог разрушения не насмешливо, а скорее довольно усмехнулся, словно кот, который наконец-то получил то, чего хотел. Его рука скользнула по её спине, медленно, собственнически, касаясь каждого позвонка, и остановилась на затылке, пальцы вплелись в её волосы, притягивая её голову ближе к его груди. – Ты была другой, – сказал он, и его голос стал тише, почти интимным. – Ты была моей. Не той, кто сжимается и ждёт, когда это закончится. Ты была здесь, со мной, и твоё тело не сопротивлялось мне. Запомни это, милая. Запомни, каково это – быть моей без страха. Богиня тьмы не отвела взгляд, смотрела на него, чувствуя, как его пальцы гладят её затылок, как его дыхание касается её лица, как он смотрит на неё с той уверенностью, которая была в нём всегда, но теперь смешалась с чем-то новым, с тёплой, почти нежной собственнической гордостью. – Я не знаю, что это было, – сказала она честно, и её голос слегка дрогнул. – Может быть, просто усталость, а может, я окончательно перестала тебя бояться. Но я не хочу, чтобы ты думал, что это что-то меняет. – Ты не права, это меняет всё, – сказал Остин, и его голос стал твёрже. – Ты была моей вчера, и ты останешься моей сегодня. Не потому, что я собираюсь принуждать тебя, а потому что однажды ты уже пришла ко мне сама. Ты выбрала быть здесь, и теперь ты знаешь, что значит быть со мной. Я не буду ждать, пока ты снова решишь прийти ко мне, Миньюнь. Я буду приходить к тебе, и ты будешь принимать меня, потому что ты уже приняла однажды. Ты знаешь мой вкус, ты знаешь мои руки, ты знаешь, каково это – просыпаться в моих объятиях. Я не буду торопить события, но я не позволю тебе забыть, что ты моя. И каждый раз, когда будешь смотреть на меня, ты будешь вспоминать эту ночь и понимать, что хочешь этого снова. Бог разрушения наклонился и медленно, почти нежно поцеловал её в лоб, но в этом поцелуе чувствовалась та же уверенность, что и в его словах. Он касался губами её кожи, чувствуя её тепло, и она не отстранялась, не отворачивалась – она позволяла ему это делать, потому что она уже не знала, как сопротивляться ему, и не была уверена, что хочет. – А Хаочэнь? – спросила Миньюнь, и её голос дрогнул – не от страха, а от надежды, которую она боялась позволить себе. – Он будет ждать тебя вечером, – сказал Остин. – Я вытащу его из кокона, и вы сможете поговорить без стекла, без ограничений. Я дам вам целый час, милая. Я держу своё слово, как и обещал. Но запомни: ты отдала мне эту ночь, и я принимаю это как знак того, что ты начинаешь принимать меня. Я не буду ждать сложа руки, но я буду терпелив. Я буду рядом, и ты привыкнешь к этому, так же, как привыкла к моим рукам, к моему дыханию, к моему голосу. Миньюнь почувствовала, как его пальцы сжимаются на её затылке, как он притягивает её ближе, и она не сопротивлялась, потому что знала: он говорит правду, и в этой правде была странная, почти пугающая свобода. Свобода выбирать, даже если выбор уже был сделан за неё. – Спасибо, – сказала она тихо, и это слово было трудным для неё, как будто она отдавала часть себя. – Не благодари меня, – ответил бог разрушения, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. – Ты заслужила это. Но я хочу, чтобы ты помнила: ты моя, Шень Миньюнь, и это уже никогда не изменится. Богиня тьмы не стала отвечать, просто лежала на его груди, слушая его сердцебиение, и чувствовала, как его рука гладит её волосы, как он дышит, как он ждёт, не торопя, но давая понять, что его терпение не бесконечно. И в этой тишине она позволила себе просто быть – без мыслей о побеге, без планов мести, без страха перед будущим. Она знала, что Остин не отпустит её, и это знание было одновременно пугающим и странно успокаивающим.