Глава 2: Первый шаг без цепей (3 месяца заточения)

«Я был готов полюбить весь мир, – но меня никто не понял: и я научился ненавидеть».

М. Ю. Лермонтов «Герой нашего времени»

День тридцать пятый. Раннее утро. Нижние уровни пагоды. Пагода уходила вглубь бесконечными ярусами, а уровень, где томился Хаочэнь, находился в самом сердце этого каменного чудовища. Здесь воздух был тяжёлым, пропитанным эхом древних заклинаний, которые помнили лишь руки самого Остина. Шэнь Миньюнь спускалась сюда снова и снова, и каждый шаг по ступеням, вырубленным в чёрном камне, отзывался в груди глухой, ноющей болью. Она знала, что увидит: неживые глаза брата, его неподвижное тело, стеклянную стену, которая не поддавалась ни ударам, ни мольбам. Нити, проходящие через тело Хаочэня, всё также безмятежно мерцали, холодный свет, исходящий от них, был единственным живым существом в этом подземном царстве. Он переливался и дышал, в отличие от Лун Хаочэня и от самой Шэнь Миньюнь. Богиня тьмы стояла перед стеклом, прижав ладони к холодной поверхности, и смотрела на брата сквозь эту мутную пелену. Её пальцы дрожали от напряжения. Она прижималась к стеклу всем телом, как будто могла пройти сквозь него, если бы захотела этого достаточно сильно. Глаза Хаочэня были открытыми, но такими же холодными, как само стекло между ними. Его лицо было бледным, почти прозрачным в этом призрачном свете, и Шэнь Миньюнь ловила себя на мысли, что начинает забывать его улыбку. С каждым днём он становился всё более чужим – не братом, а его памятником, красивой, но мёртвой статуей. Сегодня Остин разрешил им поговорить целых десять минут. Десять минут, в течение которых её брат снова становился живым, промежуток времени, за который она должна была успеть сказать всё, что не сказала за все эти дни. Миньюнь стояла, прижавшись лбом к стеклу, закрыв глаза, ждала, когда нити вокруг Хаочэня запульсируют ярче, его веки дрогнут, и он снова станет тем, кого она знала: её добрым и никогда не унывающим младшим братом. Это произошло не сразу: сначала нити замерцали быстрее, засветились ярче, словно кто-то невидимый включил механизм и оживил куклу. Затем Хаочэнь моргнул, его веки дрогнули медленно и тяжело, зрачки дёрнулись и с трудом сфокусировались на ней. – Миньюнь… – его голос был хриплым, прерывистым, как у человека, который долго не говорил и забыл, как складывать слова в предложения. Нити вокруг его тела пульсировали всё ярче, прогоняя кровь по ослабевшим сосудам. Он смотрел на неё долго, а потом его глаза скользнули по её фигуре: по лицу, по плечам, по рукам. – Ты похудела. Он тебя вообще кормит? Богиня тьмы заставила себя улыбнуться, но вышло криво, ведь она чувствовала, как напряглись мышцы лица, как слегка дёрнулся уголок губ, а глаза, вопреки её воле, остались холодными, не желая подчиняться приказу в попытке доказать себе и брату, что всё в порядке. Но она надеялась, что брат не заметит или хотя бы сделает вид, что не заметил. – Кормит, – ответила девушка, стараясь, чтобы голос звучал легко и беззаботно. Она провела рукой по своим волосам, жест вышел нервным и бесконтрольным. – Даже готовит сам, хотя порой его блюда довольно странные, но по крайней мере съедобные. Не волнуйся за меня, брат, лучше себя побереги. Она говорила, и пыталась скрыть дрожь в руках, спрятав их за спину, чтобы Хаочэнь не увидел. Но Остин, стоявший в десяти шагах позади, видел и подмечал каждую деталь, от него никогда не выходило ничего скрыть, словно он читал девушку, как открытую книгу. Бог разрушения прислонился к колонне, скрестив руки на груди. Его фигура была обманчиво неподвижной, но Шэнь Миньюнь знала, он внимательно слушал и запоминал каждое слово. Его фиолетовые глаза были полуприкрыты, но она чувствовала его внимательный, собственнический взгляд на своей спине. Она знала, что он ловит каждое её наигранное движение, каждую ложь, которую она произносила с улыбкой. Хаочэнь медленно, с огромным трудом заставляя шею поворачиваться, перевёл взгляд на Остина. Его глаза сузились, в них вспыхнула искра прежней ярости, потускневшей, но не погасшей до конца. Она была слабой, её едва хватало, чтобы осветить тусклый пепел, в который превратилась его душа. Затем он снова посмотрел на сестру. – Он всё ещё прикасается к тебе без разрешения? – спросил он, и в его голосе появилась сталь, с которой он когда-то сражался и защищал её в юности. – Я вижу это по твоим запястьям, синяки свежие. Шэнь Миньюнь опустила руку, вновь пряча запястья сначала в длинные рукава, а потом и за спину. Движение вышло слишком резким, выдавая правду. Её лицо на секунду омрачилось, и брат, конечно же, это заметил, но она быстро взяла себя в руки, снова заставив лицо стать непроницаемой маской. – Это от тренировок, – сказала она ровно, и её голос не дрогнул. – Я учусь контролировать свою магию. Печатей больше нет, а без привычки контролировать такой большой объём силы, тьма бьёт меня изнутри, не получив выхода. – Не лги мне… – голос Хаочэня стал тише, но от этого звучал только острее, словно лезвие. Он не сильно дёрнулся в нитях, но этого было достаточно, чтобы они сжались сильнее, заставляя его замереть. – Я не слепой и вижу, что такие следы мог оставить только он. Мужчина замолчал, и его глаза забегали по её лицу, в поисках хоть чего-то, что подтвердило бы его страхи. Но богиня тьмы не позволила ему этого разглядеть и начать волноваться ещё сильнее. – Если он… – голос Хаочэня дрогнул, и она увидела, как его пальцы сжались в кулаки, как побелели костяшки. – Если он переступит черту, я найду способ убить себя. И тогда, ему нечем будет тебя шантажировать. Тишина повисла в подземном зале, тяжёлая, как свинец, и непреодолимая, словно стена между ними. Остин медленно отошёл от колонны, его шаги были почти неслышными, Шэнь Миньюнь чувствовала его приближение кожей, воздухом, который сгущалася вокруг него. Он не торопился, ведь ему было незачем, у него была вся вечность, и кара небес не привык спешить. Он подошёл к стеклянной стене, встал рядом с Шэнь Миньюнь, так близко, что их плечи почти соприкасались. Она почувствовала его чужое, навязанное, непрошеное тепло через ткань платья. Пока что он намеренно не прикасался к ней, но она знала, что он сделает это в любой момент, когда появится такое желание. Остин равнодушно смотрел на Хаочэня сквозь стекло так, как смотрят на муравья, который пытается укусить сапог, словно не понимает, что это бесполезно. – Угрозы самоубийством – слишком скучно и просто, брат, – сказал он спокойно, даже устало, как учитель, который в сотый раз объясняет ученику прописную истину. – Твоя душа привязана к этому кокону, ты не можешь умереть, пока я тебе это не разрешу. Перестань запугивать Миньюнь. Хаочэнь заскрежетал зубами так сильно, что девушка услышала этот звук даже через стекло и магическую связь. Его лицо исказилось от бессилия и подступающего отчаяния. Он вновь необдуманно рванулся в нитях, и они сжались еще сильнее. – Ты –… – Время вышло, – перебил Остин, поворачиваясь к Миньюнь. Его голос был спокойным, почти будничным, как будто он прерывал не свидание разлучённых брата и сестры, а скучный разговор о погоде. – Скажи ему «пока», Миньюнь. – Подожди! Но бог разрушения не послушал и через мгновение щёлкнул пальцами, заставив Хаочэня вновь застыть. Его глаза остекленели, тело обмякло, нити вокруг него запульсировали ярче, погружая его обратно в стазис и превращая в статую. Его лицо замерло с открытым ртом, он не успел договорить, проклясть кару небес и сказать сестре то главное, что действительно хотел. Шэнь Миньюнь дёрнулась в сторону бога разрушения. Её рука взметнулась, готовая ударить Остина в лицо или в грудь, да куда угодно, лишь бы выплеснуть эту ярость, которая копилась в ней все эти минуты, все эти дни, все эти недели. Но её ладонь неожиданно замерла буквально в сантиметре от его лица. Да, чары Остина не позволили бы магии причинить ему вред, но вот физический удар прошёл бы, она сумела бы попасть. Но богиня тьмы не стала бить, не потому что испугалась последствий, а потому что осознала, что это ничего не изменит. Он не отпустит, не забудет этот удар и просто накажет её тем, что запретит видеть брата ещё на неделю или даже на месяц. И тогда она даже не сможет взглянуть на замершего брата, и сама будет просить милости у бога, которому это слово не знакомо. – Ты дал нам только пять минут, – сказала она тихо, и в её голосе звучала уже не ярость, только глухая, выжженная ненависть, а затем подняла взгляд на него. – Обещал десять. Остин ответил не сразу, посмотрел на неё сверху вниз, его лицо было непроницаемым, как та самая стеклянная стена, за которой застыл её брат, но в глубине его глаз – там, где она уже научилась различать тени его настроений – что-то дрогнуло. Это было не раскаяние и не жалость, скорее лёгкое, почти незаметное удовлетворение. Она знала, что её боль питала его, и ненавидела себя за то, что всё равно не могла её спрятать. Он пожал плечами, и это движение было ленивым, почти скучающим, как у человека, который не понимал, что только что лишил кого-то надежды, или не видел в этом ничего особенного. – Передумал, – ответил он. – Он слишком много говорит о том, как и где я могу тебя касаться. Мне это не нравится, да и я не спрашивал его позволения. Он не больно, но крепко взял её за запястье, так, чтобы она не могла вырваться. Его пальцы сомкнулись вокруг её руки, и она почувствовала, как его тепло стало просачивается сквозь её ледяную кожу. Его большой палец провёл по внутренней стороне запястья, там, где бился её пульс, частый, предательский. Остин сделал короткую паузу, а затем плавно шагнул ещё ближе к ней. Богиня тьмы инстинктивно попятилась, но за её спиной была стена, и ей некуда было отступать. Затем он поднял вторую руку и нарочито медленно, чуть грубее, чем обычно, провёл костяшками по её щеке. Она почувствовала шершавость его кожи, тепло, которое никак не могло её согреть, и каждый миллиметр кожи, затронутый этим прикосновением, был как напоминание о том, кто здесь хозяин. Миньюнь не отшатнулась, ведь знала, что это будет её маленькая победа, не показать слабость. Её сердце колотилось где-то в горле, она слышала его в ушах, чувствовала, как пульс отдаётся в висках, но её лицо оставалось неподвижной маской. Однако Остин заметил её дрожь, и уголок его губ чуть приподнялся. Это была не улыбка, а лишь намёк на неё, тень, которая исчезла быстрее, чем появилась. Мужчина посмотрел на неё, прямо в глаза, и ждал. Чего? Она не знала. Может быть, того, что она дёрнется, наконец разозлится и закричит или, наоборот, того, что она позволит продолжить. Получив лишь ему ясный ответ, Остин провёл большим пальцем ещё раз, но уже медленнее, почти ласково, даже нежно. И этот контраст, между его властной хваткой на её запястье и этим почти нежным прикосновением, сбивал её с толку сильнее, чем любая грубость. – Я не спрашивал его позволения, – повторил он, и теперь его голос звучал тише, интимнее, как будто они были не в холодном подземном зале, а где-то совсем в другом месте. – И никогда не буду спрашивать. Ты – моя. Не его. Она хотела ответить что-то язвительное, острое, что-то, что восстановило бы дистанцию между ними, но слова застряли в горле. Его палец всё ещё гладил её запястье, и она не могла собраться с мыслями. Затем мужчина резко отпустил её, но вместо того, чтобы отойти, он провёл ладонью по её руке, обхватил пальцами плечо и сжал. – Твоя кожа всё ещё ледяная, – сказал он, и в его голосе появилась насмешливая нотка. – Я же говорил, тебя нужно согреть. Бог разрушения повёл её прочь от стеклянной стены. Миньюнь не вырывалась, шла молча, опустив голову вниз. Её ноги двигались сами собой, механически, как у куклы, у которой выдернули нити, но почему-то она всё ещё слушалась хозяина. Магическая платформа подняла их на верхние уровни пагоды. В этом крошечном пространстве, где некуда было отступать, он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своей макушке. Затем Остин Гриффин встал почти вплотную, и его грудь прижалась к её спине, бёдра коснулись её бёдер. – Ты ревнуешь к собственному пленнику? – спросила она, не поднимая головы. Её голос был ровным, но она не могла спрятать дрожь, которая пробежала по её телу, когда он наклонился к её уху. – Я не ревную, – ответил он, и в его голосе была только холодная, спокойная уверенность. Его пальцы легли ей на талию и легко, почти невесомо сжали. – Я просто не люблю, когда кто-то обсуждает мои прикосновения, не зная их «вкуса». Я приду к тебе вечером с ужином, будь готова. Миньюнь промолчала. Платформа остановилась, позволяя выйти в коридор, ведущий к её комнате. Она вышла, не оборачиваясь, и пошла по мягкому ковру туда, где её ждали стены, которые стали её маленьким миром. Остин молча смотрел ей вслед, пока её силуэт не скрылся за поворотом.

***

День тридцать восьмой. Вечер. Покои Шень Миньюнь. Комната Шэнь Миньюнь была залита мягким, иллюзорным светом. Окно показывало фальшивый закат такой же красный, как кровь или как её глаза, когда она злилась. На столе были две тарелки, приборы для двух персон, два бокала с тёмным вином, которое она не пила. Это вино было старым – она знала этот вкус, этот запах, эту тёмную, густую жидкость, которая напоминала о неустанно бегущем вперёд времени, которого у неё становилось всё меньше. Она села за стол не из-за голода, а потому что бог разрушения приказал. Была бы на то её воля, девушка бы вообще не прикоснулась к еде, но тогда, Остин накормил бы её силой, а это куда хуже, чем просто заставить себя поесть. Он сидел напротив, ел медленно, не торопясь, и не сводил с неё своих аметистовых глаз. Его вилка двигалась от тарелки ко рту с размеренной, почти ритуальной грацией. Он никуда не спешил, в отличии от Миньюнь мужчина знал, что у него в запасе была целая вечность. О чём он постоянно напоминал и богине тьмы. Она же ковыряла еду вилкой. Кусок мяса перекатывался по тарелке, не находя дороги в рот, ведь она не была голодна или всё-таки была, но не хотела этого показывать. – Ты почти не притронулась к мясу, – заметил Остин, отрезая новый кусок. – Это из-за того, что я его готовил, или ты решила объявить голодовку? Она отложила вилку, и та звякнула о край тарелки. Звук получился громким, резким, как выстрел, в оглушающей тишине комнаты. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. – Я не голодна, – сказала она. – Ты злишься из-за вчерашнего? – спросил он, отправляя мясо в рот. Он жевал медленно, глядя на неё поверх тарелки. – За то, что я прервал ваш разговор с братом? – Ты прерываешь нас каждый раз, – ответила она, намеренно игнорируя Остина Гриффина и глядя в стену за его спиной. – Это не новость. Он встал и обогнул стол неторопливым, кошачьим шагом, ступая всё также мягко, почти бесшумно, затем сел на подлокотник её кресла, как можно теснее и ближе. Мужчина положил руку ей на плечо, а его бедро соприкоснулось с её талией. Через ткань одежды она снова почувствовала его тепло, живое, уже не такое чуждое. Миньюнь напряглась, но не стала отодвигаться, чтобы не показывать, что такое лёгкое соприкосновение их тел может вывести её из равновесия. – Хаочэнь слабеет, – сказал он, и в его голосе снова проявилась та спокойная, деловая нотка, которую она так ненавидела. Он говорил о её брате так, как говорят о сломанном инструменте, без каких-либо эмоций или сожалений. – Его душа не рассчитана на стазис дольше года, я могу продлить его жизнь, если буду подпитывать кокон своей энергией. Но это потребует жертв уже с моей стороны. Она подняла голову. В её глазах вспыхнула искра, но не надежды, нет, надежда гасла и затем умерла в ней ещё в первый месяц заточения, а в душе росли подозрения и осторожность. Она ждала подвоха, ведь он всегда предлагал только то, за что нужно было платить. – Чего ты хочешь взамен? – спросила она, и её голос был тихим, но в этом шёпоте слышалась сталь. Она не смотрела ему в глаза, боялась, что он сумеет увидит в них то, что она так тщательно пыталась от него скрыть. Остин наклонился, легко развернул её, так чтобы они находились ровно напротив друг друга, и опёрся обеими руками на подлокотники её кресла. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её, настолько близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. Но он, вопреки ожиданиям, не стал её касаться, только стоял на границе, заставляя её ждать и смотреть прямо в его глаза. – Чтобы ты перестала смотреть на меня как на врага, – сказал он, медленно проведя ладонью по её щеке от скулы до подбородка. – Хотя бы на время ужина. Я прошу всего один час без ненависти в глазах. Она коротко и как-то горько рассмеялась. В этом смехе не было веселья – только усталость и окутавшее девушку несколько дней назад бессилие. – Ты просишь о невозможном, – сказала она. – Я прошу попробовать, – ответил он. – Ради брата и всего на один час в день. Миньюнь замолчала. Её губы сжались в тонкую линию, пальцы вцепились в подлокотник кресла, она сжимала его так сильно, что побелели костяшки. Она смотрела куда угодно, на его шею, на одежду, на руки, но только не в глаза. В её голове боролись два голоса: один приказывал отказаться, второй напоминал о Хаочэне, о его слабеющей душе, о времени, которого оставалось всё меньше. Потом медленно, очень медленно, как будто каждое движение давалось ей через силу, она подняла взгляд на его лицо, развернула кресло обратно к столу, взяла вилку и положила в рот кусок мяса. Жевала, не глядя на него, смотря только внутрь себя, туда, где прятала свою гордость, чтобы окончательно не рассыпаться. Остин выпрямился, но на его лице не отразилось победной улыбки. Он просто вернулся на своё место и продолжил молча есть. Двадцать минут они не разговаривали. Только звук вилок о тарелки, только её редкие глотки воды, только его спокойное, размеренное дыхание. Двадцать минут тишины, которую, казалось, можно было разрезать ножом, такая она была плотная, но даже так, это было перемирие, хоть и хрупкое, как лёд весной. – Расскажи, почему ты стал тем, кем стал, – попросила внезапно девушка. Её голос был ровным, без вызова, без оскорблений. Она даже не посмотрела на него, уперев взгляд в свою тарелку, на остывшее мясо, которое уже не могла есть. Остин удивлённо приподнял бровь, впервые за это время она задала личный вопрос, не о брате, плене или же печатях, а о нём. Он помолчал некоторое время. Затем отложил вилку, откинулся на спинку стула, глядя в иллюзорный потолок. Его лицо было спокойным, но в глазах – в этих фиолетовых, холодных глазах – что-то дрогнуло. Что-то, что он не показывал до сих пор никому. Кара небес сам поражался тому, как у неё получается так на него влиять, заставляя отвечать на любой её вопрос без лжи и недомолвок. – Я был один, – сказал он наконец. – Всегда. Люди боялись, а другие существа завидовали моей силе. Единственный, кто не боялся и, как мне казалось, должен был понять меня… был мой брат, бог созидания. Его голос стал тише, почти перешёл на шёпот. Он смотрел в иллюзорный потолок, на котором медленно плыли фальшивые облака, но видел что-то другое – то, что было давно, более шести тысяч лет назад, то, что он не мог забыть, даже если бы захотел. Его фиолетовые глаза потускнели, стали почти серыми. – Мы родились вместе, – продолжил он, и в его голосе появилась странная, почти человеческая нотка, которой Шэнь Миньюнь никогда прежде не слышала. – Две стороны одной медали: Созидание и Разрушение. Он создавал миры, я их забирал. Мы были равны – не врагами, а частями единого целого, я верил, что он понимает меня, знает: без меня его творения не имели бы цены. Без разрушения нет созидания – это два дыхания одного существа. Он замолчал. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть дрожали. Впервые он позволил себе показать что-то, кроме силы и насмешки. Его лицо, обычно непроницаемое, как каменная маска, сейчас казалось почти живым – уязвимым, болезненным. – Но он не понял, – сказал Остин, и в его голосе появилась горечь – старая, въевшаяся в его душу, как ржавчина в металл. – Он испугался меня, моей природы, того, что я разрушаю то, что он создаёт. Он не понимал или не желал понимать, что это не зло, не моя природная жестокость, не жажда крови – это суть мироздания. Что без меня его миры превратились бы в застывшие болота без конца и начала. А он смотрел на меня и видел только чудовище. Шэнь Миньюнь смотрела на него, не отрываясь. Её ненависть никуда не делась, но сейчас, в эту секунду, она позволила себе увидеть в нём не монстра, не только бога разрушения, который держал её в клетке. Она увидела того, кто тоже когда-то верил, что его поймут и примут таким, какой он есть, верил в семью и любил, но был предан своим самым близким человеком. – А что было потом? – спросила она тихо. Остин невесело усмехнулся, а его ладони сжались в кулаки так крепко, что костяшки побелели. – Ему не хватило сил меня убить, поэтому он запечатал меня в темноте на тысячи лет, где я слышал и видел, как время спешит вперёд, но не мог угнаться за ним. Бог созидания хотел, чтобы я исчез, чтобы Разрушение перестало существовать, но этого не произошло. Баланс всегда существовал и продолжит это делать, несмотря ни на что. Бог разрушения надолго замолчал, тишина так сильно затянулась, что Шэнь Миньюнь подумала, он не продолжит разговор. Но она ошиблась. – С тех пор я решил, что лучше быть одному, стать тем монстром, которым меня все считают, разрушать и забирать то, чего я желаю, чем снова поверить и быть преданным, – сказал он и посмотрел в глаза богини тьмы, в его голосе не было жалости к себе, только холодная, твёрдая уверенность человека, который сделал выводы и не собирался без веских причин их пересматривать. – Созидание и Разрушение – неделимы. Мой брат не понял этого, но… может быть, ты поймёшь… когда-нибудь. Из его взгляда окончательно исчезла привычная насмешка, не было холода и превосходства. Была лишь усталость – такая древняя, такая глубокая, что у Миньюнь перехватило дыхание. Сквозь все его маски и усмешки девушка наконец-то увидела того, кто когда-то за свою природу получил нож в спину и до сих пор носил эту рану в себе – через тысячи лет, через сотни разрушенных миров, через всю свою бесконечную жизнь. – И поэтому ты держишь меня здесь? – спросила она тихо. – Чтобы не потерять? Не дать мне уйти, как сделал твой брат? Он не ответил сразу, просто смотрел на неё – долго, тяжело, как будто взвешивал слова, которые собирался произнести. Затем бог разрушения посмотрел ей прямо в глаза, его фиолетовый взгляд был тяжёлым, на миг девушке показалось, что она видит за его плечами всю тяжесть многовекового заточения и одиночества. – Ты – не мой брат, – сказал он наконец. – Ты – моя тёмная половина, та, кто разделяет бремя рождения с силой, которая непонятна другим, та, кого я искал всё это время. Даже если ты пока не хочешь это признавать. Я не хочу тебя терять, и не позволю себе этого. Миньюнь хотела сказать что-то язвительное, что-то, что напомнило бы ему, кем он является для неё на самом деле – богом, который заточил её в клетку. Но слова застряли в горле. И это была его маленькая победа. Возможно, она не до конца поняла смысл, скрытый за его словами, но она выслушала и точно услышал его. Остин Гриффин не улыбнулся, просто продолжил сидеть, смотря в её глаза, напоминающие алое пламя, которое давно стало ему напоминанием о доме. – Ты чудовище, – сказала она, но в её голосе не было прежней ненависти. – Я знаю. – сказал он без обиды. Голос его был тихим, но затем в нём прозвучал приказ. – Спой мне ту песню, что ты пела мне раньше про снежную деву, запертую в тёмной башне. Она замерла, её пальцы, лежавшие на столе, дрогнули. Она не хотела петь сейчас, боялась даже открыть рот, чтобы ненароком не выдать чувств, переполнявших её сердце после его рассказа, не хотела показывать ему ещё одну частицу себя. – Нет, – сказала она. – Я не спрашивал твоего мнения. – ответил он. Его голос стал твёрже, холоднее. Он снова встал со своего места и подошёл к ней сзади. Его руки легли на её плечи – тяжело, собственнически, как цепи. Миньюнь сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль была привычной, она помогала не сорваться. – Зачем тебе это? – спросила она, не поворачиваясь. – Потому что я хочу слышать твой голос, – сказал Остин, и в его голосе появилась странная, почти нежная нотка, которая пугала её больше, чем неожиданный приказ. – Потому что, когда ты поёшь, ты не смотришь на меня как на врага. Ты просто… поёшь, открываешь свои истинные, непредвзятые чувства и эмоции. Он провёл руками по её плечам, спустился к локтям, сжал их. Она чувствовала его тепло через слои платья, чувствовала, как его пальцы перебирают ткань, как будто он гладил её, а не просто держал. – Спой, – повторил он, и в его голосе уже не было приказа, словно он усмирил вспыхнувшие на миг эмоции и вернулся к своему обычному состоянию. Миньюнь долго молчала, затем тяжело вздохнула и поднялась с кресла. Остин напрягся, когда девушка сделала шаг в сторону от него, подумав, что она собирается сбежать и резко перехватил её за талию, властно развернув к себе лицом. Мужчина уже хотел что-то сказать, но богиня тьмы его перебила. – Пойдём… – ответила она. Он удивлённо поднял бровь. Богиня тьмы не стала ждать его реакции, вместо этого она поднесла руку к его локтю, туда, где ткань рубашки натягивалась на сгибе, и, почти невесомо сжав пальцы, повела его за собой. Остин не стал сопротивляться. Миньюнь вела его через комнату – мимо стола с остывшим ужином, мимо кресла, в котором сидела минуту назад, мимо книжных полок, которые давно изучила вдоль и поперёк. Её босые ступни утопали в мягком ворсе ковра, его же сапоги ступали тяжело, но он замедлял шаг, подстраиваясь под неё. Она заметила это, но не подала вида. Они остановились перед иллюзорным окном. Фальшивые звёзды мерцали равнодушно, фальшивая луна освещала ковёр призрачным серебряным светом. Она отпустила его локоть, а затем села на ковер, подтянув колени к груди. Её платье расправилось по полу тёмным облаком. – Садись, – сказала она, не глядя на него. Однако у бога разрушения были другие планы, он не сел рядом, как она того хотела, а опустился за её спиной. И прежде, чем она успела понять, что происходит, обхватил её за талию руками, притянул к себе. Её спина прижалась к его груди, а его ноги обхватили её бёдра с обеих сторон, заключая в кольцо, из которого не было выхода. – Я буду слушать, – сказал он, и его голос прозвучал прямо у её уха, обжигая кожу холодным дыханием. – Тебе не нужно на меня смотреть. Просто пой. Его руки лежали на её животе, но не сжимали. Пальцы лёгкими, рассеянными движениями иногда начинали гладить ткань платья. Миньюнь чувствовала его тепло через тонкую ткань, чувствовала, как его грудная клетка расширяется при каждом вдохе, как бьётся его сердце – ровно, спокойно, как у сытого и довольного хищника. Она закрыла глаза, заставила себя расслабиться настолько, насколько это было возможно в его объятиях. Её пальцы легли на его руки, но не для того, чтобы убрать их, а просто чтобы ощутить, что они настоящие, не иллюзорные, как всё в этой пагоде. – В тёмном лесу, где верхушками касаются деревья небес… Её голос был тихим, почти беззвучным сначала. Она пела не для него – для себя. Для тех звёзд за окном, которые были фальшивыми, но всё равно красивыми. Для той тишины, что наполнила комнату, став почти живой. – В тёмной башне ждёт принцесса у окна день и ночь. Что рыцарь придёт, и растает снег, и рассеются тучи. Пусть не могу, как и прежде, я ничем помочь, но ты мне расскажи, что душу гнёт, от чего на сердце опять неспокойно. На двоих разделить всё, что грядёт, руку дай и смотри только вперёд. Остин не двигался. Только его руки, лежавшие на её животе, чуть сжались, прижимая её ближе к себе. Его подбородок опустился ей на плечо, Миньюнь почувствовала тяжесть его головы, ощутила, как его щека касается её щеки, как его веки сомкнулись, как он слушает – не дышит, не шевелится, только слушает. Её голос становился сильнее, не громче – увереннее. Песня текла сквозь неё, как вода сквозь трещины в камне, заполняя пустоты, о которых она сама не знала. – В чащобу белых слёз ты солнце мне принёс, и в ветреной тиши я вновь могу мечтать. Для куклы без души, чего ещё желать? Тебе, дитя, одному буду верить я всегда. И пусть поддавший сну, глаза не разомкну, но вовсе не прошу: любить меня одну – забудь иль хочешь прокляни, только не будь одинок… Она пела о принцессе в тёмной башне, о той, которая ждала рыцаря, который никогда не придёт, о той, которая просила только одного: «Только не будь одинок». Богиня тьмы не знала, почему выбрала эту песню. Может быть, потому что она была о ней или о нём – о том, кто ждал шесть тысяч лет того, кто просто поймёт его. Последние слова замерли в тишине. Она замолчала, но не открыла глаза. Боялась увидеть его лицо, ведь не знала, что для неё окажется хуже, что он будет смотреть на неё так же, как всегда – холодно, насмешливо, победно, или же с теплотой, нежностью и некой печалью. Остин не сказал ни слова, только прижал её крепче, и она не стала отодвигаться. Затем мужчина аккуратно развернул её лицо к себе и поцеловал, не грубо как раньше, а почти нежно, почти бережно. Его губы двигались по её губам медленно, изучающе, как будто он пробовал её на вкус и не мог напиться. Он отстранился первым. – Теперь ты будешь петь для меня каждый вечер, – сказал он, и это был не вопрос. Его голос звучал ровно, без тени сомнения, как будто он объявлял новое правило, которое не подлежало обсуждению. – Ты не можешь заставить меня петь, – ответила богиня тьмы, но её голос был слабым, почти безвольным. Слова выходили не как протест, скорее как констатация факта, в которую они оба не верили. – Я могу заставить тебя делать всё, что захочу, – сказал он, и его дыхание коснулось её губ. – Но не хочу, я желаю, чтобы ты пела сама. Остин выпрямился, убрал руку от её лица. Затем поднялся с ковра, сделал шаг назад, но не развернулся, чтобы уйти, а остался стоять, глядя на неё сверху вниз. – Уже поздно, – сказал он. Миньюнь смотрела на него, не понимая, к чему он ведёт. В его голосе не было обычной насмешки, не было вызова, только спокойная, тяжёлая усталость, которую она никогда не слышала прежде. – Я остаюсь, – сказал он. Она недоумённо уставилась на него, моргнула один раз, другой, словно надеялась, что наваждение исчезнет. – Что? – Я остаюсь здесь на ночь, – повторил бог разрушения, и в его голосе не было ни тени сомнения, а слова падали, словно приговор или цепи, которые он снова на неё надевал. – Твоя кровать достаточно большая для двоих, а я устал ходить туда-сюда каждый вечер. Её губы задрожали то ли от ярости, то ли от страха, ведь она не знала, как бороться с тем, что не было битвой. Она открыла рот, чтобы возразить, хотела сказать: «Нет», «Уйди», «Ты не имеешь права», но он не дал ей такой возможности. Остин вновь подошёл к ней вплотную, резко поднял на ноги, прижав к себе, и мягко, почти невесомо взял за подбородок, но это прикосновение обожгло её сильнее любой пощёчины. Его ладони легли на её скулы, а большие пальцы поглаживали кожу под глазами. – Это не обсуждается, – сказал он, и его голос был тихим, но в этой тишине звучала такая сила, что у неё перехватило дыхание. Миньюнь замолчала, и мужчина отпустил её лицо, развернулся и пошёл к кровати. Его шаги были неторопливыми и уверенными. Он сел на край, снял сапоги, потянулся, расправив плечи, и повернулся корпусом к ней. Его рубашка была расстёгнута на четыре верхние пуговицы, что позволяло ей видеть его ключицы, старый шрам на левой, белёсую полосу, похожую на след от когтей. – Иди сюда, – сказал он. Девушка не двинулась, продолжала стоять у окна, прижавшись спиной к холодному стеклу, и смотреть на кару небес. Её сердце колотилось где-то в горле, пальцы вцепились в подоконник. – Я сказал, иди сюда, – повторил он, и его голос стал твёрже, холоднее. Она начала медленно подходить, сделала первый шаг, затем второй и третий. Каждый шаг давался ей с трудом, как будто она шла не по мягкому ковру, а по раскалённым углям, и каждый шаг должен был напомнить ей, чего это стоит – подчиняться. Остин ждал, не двигался, только внимательно следил за каждым её шагом своими глубокими фиолетовыми глазами. Богиня тьмы подошла к кровати и остановилась в шаге от мужчины. Он лег на спину и раскинул руки в приглашающем жесте. Его тело вытянулось на простынях, а кровать скрипнула под его весом. Он посмотрел на Миньюнь снизу вверх, но этот взгляд был таким же властным, как если бы он стоял, возвышаясь над ней. – Ложись, – сказал он. Девушка легла на самый край кровати, спиной к нему, и сжалась в комок, подтянув колени к груди, в позу эмбриона. Она ненавидела себя за то, что подчиняетсяему, но тело слушалось инстинктов, а не гордости. Наступила тишина. Она слышала его ровное и спокойное дыхание, как скрипнул матрас, когда он придвинулся ближе к ней, как бьётся её собственное сердце – слишком быстро, слишком громко. Но Остин не позволил ей остаться на краю. Его рука резко обхватила её за талию, и прижала спиной к его груди, а бёдрами к его бёдрам. Он обнял её так, что Миньюнь не могла пошевелиться, его руки сомкнулись вокруг неё как стальные обручи. Мужчина уткнулся носом в её волосы, глубоко вдохнул, и она почувствовала, как его грудная клетка расширилась, прижимая её ещё сильнее. Его нос скользнул по её затылку, по макушке, по шее туда, где бился пульс. – Ты пахнешь лотосом и чем-то сладким, – сказал он, и в его голосе появилась странная, почти нежная нотка. – Как дом… которого у меня никогда не было. Богиня тьмы молчала. Его руки лежали на её животе, а пальцы жили своей собственной жизнью, иногда лёгкими, рассеянными движениями начиная гладить ткань её платья. – Я ненавижу тебя, – сказала она тихо, и в её голосе не было ярости, только глухая, выжженная усталость. – Знаю, милая. – ответил он. Остин прижал её ещё крепче, так сильно, что она могла чувствовать каждый мускул его груди, каждое ребро, каждый удар его сердца. Её собственное сердце билось в ответ, и она не знала, был ли это страх или что-то другое. – Не говори так, – сказал он, и в его голосе появилось что-то похожее на мольбу. – Хотя бы сегодня. Они лежали так долго. Она не знала, сколько прошло времени, но его дыхание постепенно выровнялось, стало глубже, размереннее. Она думала, что он заснул – тело расслабилось, руки чуть ослабили хватку. – Ты спишь? – спросила она шёпотом, боясь нарушить тишину. – Нет, – ответил он, и его голос был ровным. Она почувствовала, как его рука скользнула выше – к её груди, остановилась на рёбрах. Он не сжимал и не давил, просто держал то, что уже, как он считал, принадлежало ему. – Твоё сердце бьётся так быстро, – сказал он. – Ты боишься? – Нет, – ответила она. Это была правда, она не боялась ни раньше, ни тем более сейчас. – Тогда что тебя тревожит? – спросил Остин. Миньюнь не ответила, потому что боялась признаться в своих чувствах даже себе, не то, что произносить это вслух. Боялась признавать его правоту, и что, однажды, она не захочет, чтобы бог разрушения уходил. Он медленно провёл пальцами по её животу, будто рисовал карту её тела, запоминая каждый изгиб, каждую впадину. Поднялся выше к рёбрам, очертил каждое, затем ещё выше к ключице, провёл по ней кончиком пальца, оставляя за собой дорожку мурашек и остановился на шее. Его пальцы легли на её горло, но не сжимали, просто держали, чувствуя, как бьётся её пульс под тонкой кожей. – Ты боишься, что однажды не захочешь, чтобы я уходил, – сказал он, и это был не вопрос. – Я прав? Она молчала, но её обманчиво-спокойное дыхание сбилось. – Я прав, – повторил он, и в его голосе появилась уверенность. – Ты боишься не меня, а себя. Он коротко усмехнулся, но без всякого веселья. – Бойся, Миньюнь. – сказал он. – Это полезно. Остин убрал руку с её шеи и просто обнял её, снова прижав к себе спиной. Его руки сомкнулись на её талии, и он уткнулся носом в её волосы. – Спи, – сказал он. – Завтра будет новый день. Миньюнь закрыла глаза и долго не могла уснуть, но постепенно её тело расслабилось, согревшись в его объятиях. Её дыхание выровнялось, а мышцы отпустило напряжение, которого она не замечала до этого момента. Она заснула, во сне развернувшись к нему лицом и уткнувшись носом в грудь. Наступил долгожданный момент покоя.

***

День шестьдесят седьмой. Тренировочный павильон. День выдался тяжёлым даже по меркам пагоды, где время текло иначе, подчиняясь не солнцу, а воле её хозяина, и Шэнь Миньюнь стояла в центре тренировочного зала, тяжело дыша после бесконечной череды ударов, которые она обрушивала на глиняных солдат, пока те не рассыпались в прах, а тьма всё ещё клубилась вокруг её пальцев – чёрная, живая, голодная, как зверь, которого она не могла контролировать полностью, и она не знала, хотела ли она вообще его контролировать, потому что, может быть, если она возьмёт эту тьму под контроль, то потеряет последнюю связь с той яростью, которая питала её все эти долгие недели плена. Воздух в зале был густым, пропитанным потом, магией и мелкой каменной пылью, которая поднималась от рассыпающихся манекенов и оседала на коже липким серым налётом. Богиня тьмы ударила снова, не раздумывая, не целясь, энергия вырвалась из ладони, рваная, злая, пропитанная всей той ненавистью, которую она не могла выплеснуть на того, кто этого заслуживал, и очередной манекен взорвался облаком глины, осколки разлетелись по полу, звякнули о каменные плиты и покатились в разные стороны. Девушка не стала считать, сколько их было, потому что они были все одинаковыми, все были лицами, которые она хотела стереть, и все они рассыпались в прах от её ударов, но ни одно из них не был его лицом. – Слишком широко, – сказал голос за её спиной, но Миньюнь не обернулась, даже не вздрогнула, только медленно опустила руку, давая тьме успокоиться, свернуться в клубок у её пальцев и исчезнуть, потому что она уже научилась различать его присутствие по тому, как воздух в комнате становился тяжелее, как сами тени на стенах начинали тянуться к нему, словно собаки к хозяину. Остин появился из тени у входа, как всегда бесшумно, и подошёл сзади. Она почувствовала его тепло, даже не касаясь, а лишь по тому, как его присутствие давило на её затылок, затем его руки легли на её плечи. Его ладони были настолько горячими, что богиня почувствовала их тепло даже через плотную ткань тренировочной туники, а его пальцы скользнули по напряжённым мышцам нарочито медленно. – Ты прогрессируешь, – сказал Остин, и его голос был ровным, без привычной насмешки, почти спокойным, а Миньюнь посмотрела на осколки манекена, разбросанные по полу, на глиняные лица, которые распались на куски, и её губы изогнулись в кривой, горькой усмешке. – Скоро сможешь создавать живые существа из тьмы – это редкий дар, Миньюнь, не у многих богов есть способность творить жизнь из чистой тьмы, и это делает тебя особенной. – Прогрессирую, – повторила она, и в её голосе звучала та тягучая усталость, которая стала её постоянной спутницей и не проходила даже после долгих часов сна в его объятиях. – Значит, скоро ты сможешь забавляться тем, что подавляешь не слабую девчонку, а кого-то, кто хотя бы пытается сопротивляться? Игры станут интереснее, Гриффин? Ты поэтому не убиваешь меня, поэтому снял печати, поэтому даёшь мне силу – чтобы игра была честнее? Бог разрушения на мгновение замер, улыбка исчезла с его лица. – Зачем тебе, чтобы я становилась сильнее? – спросила она, глядя прямо перед собой, на стену, на глиняные осколки, на свою тень, которая падала на пол и сливалась с его тенью. – Чтобы потом было интереснее подавлять? Чтобы игра стала сложнее? Ты скучаешь здесь один в своей пагоде, бог разрушения? Он не ответил, вместо этого его пальцы скользнули выше, к её шее, к затылку, и он начал массировать напряжённые мышцы у основания черепа, те, которые болели после каждой тренировки, те, которые она не могла расслабить сама, несмотря на все свои усилия, и богиня тьмы невольно прикрыла глаза, потому что это было похоже на пытку – не болью, а тем, что её тело отвечало на его прикосновения вопреки её воле, расслаблялось, тянулось к нему, и она ненавидела эту слабость, но не могла с ней ничего поделать, не могла заставить свои мышцы сжаться, не могла заставить себя отшатнуться. – Чтобы ты перестала чувствовать себя беспомощной, – сказал бог разрушения, и его голос прозвучал прямо у её уха, низкий, хриплый, вибрирующий, и девушка почувствовала его тёплое дыхание на своей шее – Я не хочу рабыню, они скучны: не огрызаются, не бросаются тьмой, не пытаются откусить язык, они лежат и ждут команд, и мне это не нужно, Миньюнь, я не для того держу тебя здесь, чтобы сломать. – Тогда, чего ты хочешь? – спросила она, и её голос был тихим, почти безразличным, как будто она спрашивала о погоде, а не о своей судьбе. – Чтобы я стала твоей игрушкой, твоей куклой, которая будет петь тебе по вечерам и смотреть на тебя без ненависти? Остин не ответил, и его руки спустились ниже на лопатки, на талию, пальцы впились в ткань туники, нащупывая рёбра через тонкий материал, он встал так близко, что его грудь коснулась её спины, и Миньюнь почувствовала, как бьётся его сердце. – Спутницу, – сказал он наконец, и это слово повисло в воздухе тяжёлое, словно камень. – Которая сможет ударить меня в ответ, и я ей это позволю, которая не сломается, которая будет смотреть на меня без страха, которая будет не рабыней, не пленницей, не вещью, а кем-то равным, кто понимает, что разрушение и созидание – это две стороны одного целого. – Ты боишься, что я сломаюсь? – спросила богиня тьмы, и в её голосе появилась странная, почти насмешливая нотка, хотя насмехаться над ним было опасно, она знала это, но не смогла удержаться. – Я боюсь, что ты станешь пустой, – ответил Остин Гриффин. – Пустые мне не нужны, пустые не интересны, и я не хочу, чтобы ты стала такой, Миньюнь, я хочу тебя живой, злой, кусачей – той, кто плюнул мне в лицо в первый день здесь. Она замерла, обычно в такой ситуации она начинала дёргаться, вырываться, бить локтями, кусаться, делать что угодно, лишь бы не чувствовать его рук на своём теле, но сейчас нет, сейчас она стояла неподвижно, чувствуя его пальцы на своей талии, и не знала, почему не отстраняется, не знала, почему её тело не слушается приказов разума, не знала, когда это началось, может быть в ту ночь, когда он остался в её комнате, может быть в тот вечер, когда она пела для него, может быть когда она впервые позволила себе не оттолкнуть его руки. – Ты накладываешь на меня какие-то чары? – спросила она, и в её голосе появилась лёгкая дрожь. – Какие-то новые, о которых я не знаю, какие-то, что заставляют меня забывать, кто ты и кто я? Кара небес остановился, неохотно убрал одну руку и плавно развернул её к себе лицом; его фиолетовые глаза смотрели на неё внимательно, и в них не было насмешки, не было холодной отстранённости, только ожидание и странная, почти человеческая серьёзность. – Нет, – сказал он. – На тебе чары только от твоей магии, а то, что ты не отстраняешься – твой собственный выбор, даже если ты не хочешь это признавать. Миньюнь смотрела в его глаза долго, так долго, что начала забывать, где она находится. Она повторяла себе как мантру, что ненавидит его, но её губы и тело не слушались. – Я не хочу тебя, – сказала она, и каждое слово давалось с трудом, как будто она выталкивала их из самой глубины, где прятала всё, что не хотела показывать никому, даже себе. – Я не хочу тебя, я повторяю это себе каждый день, каждую ночь, когда ты уходишь, каждое утро, когда ты приходишь, но я устала бороться каждую секунду, устала ненавидеть и тратить силы на то, что ничего не изменит. Он медленно кивнул, и его большой палец провёл по её скуле, стирая пыль, которая осталась после тренировки. – Я знаю, – сказал бог разрушения. – Это значит, что ты начала торг, ты даёшь мне что-то, чтобы получить что-то взамен, неосознанно, не добровольно, но это уже прогресс, и я подожду, Миньюнь, я умею ждать, я ждал шесть тысяч лет, подожду и тебя. Он поднял руку и провёл пальцами по её щеке, а потом наклонился и поцеловал её в лоб, Миньюнь просто стояла и смотрела на него, пока мужчина не отступил и не протянул ей руку ладонью вверх, не требуя, предлагая. – Пойдём, – сказал он. – Сегодня Хаочэнь в лучшей форме, я дам вам пятнадцать минут. Она посмотрела на его руку, потом на его лицо, и медленно, очень медленно, как будто каждое движение давалось ей через силу, вложила свою ладонь в его. Остин сжал пальцы и повёл её к выходу, и она шла за ним, не вырывая руки, чувствуя тепло его ладони, которое просачивалось сквозь её ледяную кожу и поднималось выше, к сердцу, заставляя его биться быстрее. Они спускались по каменным ступеням на нижние уровни пагоды, и Шэнь Миньюнь уже не чувствовала того давящего чувства, которое сопровождало её в первые недели, потому что холод и запах стали привычными, почти родными, и она знала каждый камень этого пути, каждую трещину в стенах, каждый изгиб лестницы, ведущей в самое сердце подземелья, где застыл её брат. Стеклянная стена блестела в призрачном свете, и за ней, как всегда, висел Хаочэнь. Сегодня она стояла ближе к стеклу, чем обычно, и её поза была более расслабленной, а Остин стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди и глядя на неё, ожидая, но не мешая, давая ей пространство. Хаочэнь очнулся и посмотрел на неё – на её спокойное лицо без привычных морщинок напряжения между бровями, на её опущенные плечи, на её расслабленные руки – и его голос, слабый, с помехами, прозвучал в магической связи. – Ты сегодня другая, – сказал он. – Что же изменилось, сестра? – Ничего, – сказала девушка, пожав плечами. – Всё как обычно. – Не лги, – голос Хаочэня стал твёрже, и в нём слышалась та сталь, которую она помнила с детства, тот самый тон, которым он говорил, когда собирался идти в бой. – Ты не сжимаешь кулаки, не смотришь на него как на врага, ты… привыкаешь к нему? Привыкаешь к этому чудовищу, которое держит нас в клетке, которое убило всех, кто был нам дорог, которое заточило меня в этот кокон? Миньюнь молчала долго, так долго, что Хаочэнь, наверное, подумал, что она уже не ответит, но он ошибся, девушка заговорила и её голос был до боли усталым, почти безразличным. – Я не привыкаю, – сказала она. – Просто перестала тратить энергию на ненависть, потому что она не даёт результатов, потому что он всё равно сильнее, хитрее и старше, потому что я не могу его убить, не могу сбежать, не могу даже умереть, не убив при этом тебя. У меня нет выбора, брат, у меня никогда его не было: сначала меня запечатали, потому что боялись моей силы, посылали на самые опасные битвы в надежде, что я не вернусь, потом Остин Гриффин похитил меня и запер здесь. Она шагнула ближе к стеклу, прижала ладонь к холодной поверхности, и её дыхание оставляло на стекле едва заметные облачка пара. – А он не убивает тебя, – продолжила она, и её голос стал тише, почти шёпотом. – Он кормит меня, позволяет тренироваться, разговаривает со мной по вечерам, не бьёт, не пытает… Он просто держит меня рядом и ждёт, и это не оправдание, брат, я знаю, но это правда, и я не знаю, что с ней делать. Хаочэнь закрыл глаза, и когда открыл их снова, в них была горечь, такая глубокая, что у богини тьмы защемило сердце, затем сказал, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выплёвывал их сквозь боль: –После всего, что он сделал, ты говоришь, что это перемирие? Ты называешь это перемирием, сестра? Ты вообще слышишь себя? Она не отвела взгляда, смотрела на брата прямо, не прячась, и её голос стал громче. – Это не перемирие, – сказала она. – Это адаптация, выживание, единственный способ сохранить тебя в живых. Ты предлагаешь мне сражаться до конца, умереть с мечом в руке, как героиня древних легенд, но я не хочу быть героиней, брат – я хочу, чтобы ты жил, хочу, чтобы мы оба жили, даже если для этого мне придётся научиться смотреть на него без ненависти и терпеть его объятия. – А если я не хочу жить такой ценой? – спросил мужчина, и его голос был тихим, почти беззвучным. – Если я не хочу, чтобы ты превращалась в неё, в ту, кто смирилась, в ту, кто больше не борется, в ту, кто смотрит на врага почти с благодарностью? Миньюнь не отвела взгляда, и в её глазах вспыхнул тот самый алый огонь, который рыцарь так хорошо знал, который пугал всех остальных, но никогда не пугал его. – У тебя нет выбора, – сказала она, и в её голосе появилась та сталь, которую он знал с детства, та, которую никто не мог сломать, ни печати, ни цепи. – Я уже сделала свой выбор, брат, я сделала его в первый же день, когда осталась здесь вместо того, чтобы уйти и позволить тебе умереть. Тебе остаётся только жить, хотя бы ради меня… Она отошла от стекла и повернулась к Остину, он смотрел на неё спокойно, внимательно, не вмешиваясь, и она сказала, глядя ему прямо в глаза: – Дай нам ещё пять минут. Мужчина покачал головой, ведь даже ради неё не собирался менять ранее установленных правил. – Нет, время вышло, – сказал он. – Ты знаешь правила. Богиня тьмы не стала спорить, лишь кивнула, и этот кивок был тяжелее, чем любое сопротивление, потому что он означал принятие, означал, что она больше не тратит силы на бесполезные битвы, означал, что она научилась признавать поражение. Бог разрушения подошёл к ней, его рука легла на её плечо, и он почти бережно повернул её к себе так, что она увидела его лицо вблизи, увидела фиолетовые глаза, которые смотрели на неё без привычной холодности, и в них было что-то, чему она пока не могла дать название. – Хватит на сегодня, – сказал он. – Ему нужно восстановиться. Девушка кивнула снова, попрощавшись с братом, и Остин повёл её к выходу. Она шла, не оглядываясь, не вырываясь, просто шла рядом с тем, кто держал её в клетке, но при этом отдавал своё тепло, и это было страшнее, чем любая ненависть. Хаочэнь смотрел им вслед, его лицо искажалось от бессилия, от той страшной, уничтожающей мысли, которую он не мог прогнать: она больше не борется, не так, как раньше, не так, как должна, уходит с ним добровольно, кладёт свою ладонь в его руку, смотрит на него почти спокойно, и это хуже, чем если бы кара небес её сломал. Нити вокруг него запульсировали ярче, погружая его обратно в тьму, и он не сопротивлялся, просто закрыл глаза и позволил себе утонуть в ней, потому что в темноте не было видно, как его сестра уходит с врагом, держа его за руку.

***

День девяностый. Ночь. Покои Шень Миньюнь. Три месяца. Девяносто дней. Миньюнь перестала их считать где-то после второго месяца, когда поняла, что цифры не имеют значения – Остин всё равно не отпустит её ни через девяносто дней, ни через девятьсот. Комната богини тьмы утонула в сумерках, иллюзорный свет, который бог разрушения создал для неё, чтобы она не чувствовала себя похороненной заживо, был приглушённым, почти ласковым, как будто сама пагода решила дать ей передышку. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и читала книгу. Она была старой, с пожелтевшими страницами и кожаным переплётом, пахнущим временем и пылью миров, которых больше не существовало. Девушка не подняла головы, когда дверь открылась, не вздрогнула, когда его шаги приблизились к кровати. Она уже и не ждала стука, а Остин тихо сел рядом так близко, что их бёдра соприкасались, а его тень упала на страницы книги, закрывая слова. Он не поздоровался, впрочем, как и всегда. – Три месяца, – сказал он, и его голос был низким, в нём не было ни капли той мягкости, которую она иногда слышала в его шёпоте по ночам, когда он думал, что она спит. Сейчас он был холоден и собран. – Ты больше не пытаешься меня убить. Я ждал этого, но я не понимаю – ты сдалась или просто чего-то ждёшь? Богиня тьмы медленно перевернула страницу, не поднимая при этом головы. – Я не сдалась, – ответила она, и её голос был таким же ровным, как его. – Я просто перестала тратить время на то, что не работает. Твои чары блокируют любую мою атаку, даже когда ты спишь. Какой смысл биться головой о стену? – Умно, – сказал бог разрушения, но в этом слове не было похвалы, только факт. Он протянул руку и резко, без спроса выдернул книгу из её пальцев, отбросив её на тумбочку. Та упала на бок, страницы зашелестели, но Миньюнь даже не взглянула в ту сторону, она смотрела только на него, глаза в глаза. – Но я спросил не об этом. Она молчала несколько секунд, глядя в его фиолетовые глаза – холодные, как космос, как бездна, как пустота между мирами. – А что ещё ты хочешь от меня услышать? – спросила девушка, и в её голосе появилась та усталая, горькая нотка, которая стала её постоянной спутницей. – Хорошо, я сдалась, приняла, что ты – часть моей жизни на неопределённо долгое время. Это не любовь, не уважение, не дружба. Это сосуществование: ты – тюремщик, я – пленница, и мы оба это знаем. Он медленно кивнул, и его рука собственнически легла на её затылок, пальцы впились в волосы и слегка сжали, притягивая её лицо ближе к своему. – Сосуществование, – повторил бог разрушения, и в его голосе прозвучала насмешка. – Ты называешь это сосуществованием? Ты спишь в моей постели, Миньюнь, ешь мою еду, носишь мои подарки, а твоё тело привыкло к моим рукам. Это не сосуществование, ты медленно, неохотно, но неотвратимо становишься моей. Девушка не отстранилась, её глаза продолжали смотреть на него без страха, но с усталостью, с ненавистью, которая притупилась, но ещё не до конца исчезла. – Я не твоя, – сказала она. – И не буду твоей никогда. Ты можешь держать меня здесь сто лет, тысячу лет, но я никогда не сломаюсь. – Я и не хочу тебя ломать, – ответил Остин, и его пальцы на её затылке сжались чуть сильнее. – Сломанные игрушки не интересны. Я хочу, чтобы ты сама пришла ко мне, и ты придёшь. Не сегодня, не завтра, но придёшь, потому что поймёшь, что тебе некуда больше идти. Миньюнь хотела ответить что-то язвительное, острое, что-то, что восстановило бы дистанцию между ними, но он не дал ей возможности ничего сказать. Кара небес наклонился и поцеловал её в уголок губ. – Я сниму ограничения на твою магию созидания, – сказал он, отстраняясь, и в его глазах горел холодный, расчётливый огонь. – Полностью, примерно через неделю, но это будет иметь свою цену. Она замерла, а её пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. – И какова же цена? – спросила девушка. Он медленно провёл пальцем по её нижней губе так, как будто пробовал её на вкус. – Ты никогда не используешь эту силу против меня. Поклянись всем, что тебе дорого, Миньюнь. Если ты нарушишь клятву, то я не накажу тебя. Нет, я накажу его: Хаочэнь будет медленно умирать, я сделаю так, что он будет кричать неделями, а ты будешь слышать каждый его крик. Богиня тьмы смотрела на него, её алые глаза на секунду полыхнули гневом, а потом она взяла себя в руки. – Ты чудовище, – сказала она, и каждое слово давалось с трудом, как будто она выплёвывала их сквозь боль. – Клянусь, я никогда не использую магию созидания против тебя. Остин кивнул, удовлетворённый, и убрал руку от её лица. – Умница, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты была сильной, милая. Не для меня – для себя, но не против меня. Запомни это. Девушка молчала, её тело дрожало от бессилия, от того, что кара небес снова выиграл, снова загнал её в угол, снова заставил подчиниться его воле. – Тебе пора отдыхать, – сказал Остин. – Сегодня я останусь у тебя в покоях. Миньюнь не ответила, просто легла, повернувшись к нему спиной, и закрыла глаза. Она не спала, а бог разрушения спустя несколько мгновений лёг рядом, и его рука обвила её талию, притягивая к себе. Она чувствовала его дыхание на своей шее, его тепло, его силу, которая прижимала её к себе даже во сне. – Спокойной ночи, Миньюнь, – сказал он. – Спокойной ночи, Остин, – ответила она с усталостью в голосе. Бог разрушения так и не ушёл до самого утра, а богиня тьмы не сумела заснуть. Они пролежали так в тишине до рассвета, и в ней не было ни победителей, ни проигравших. Только два существа, которые научились не нападать друг на друга хотя бы до утра.

***

Три месяца. Девяносто долгих дней.

В них уместилась целая свобода –

Та, что страшнее всякого ухода.

Я ждал, когда ты станешь чуть смелей.

Ты говоришь: «я не твоя, постой», –

Но засыпаешь, голову склонив.

Я – бог разрушения, вечно живой,

А ты – мой выбор, мой единственный миг.

Сними оковы страха и обид,

Я сниму цепи, что держали нас.

Ты не моя – но сердце говорит:

Один лишь шаг – и вечность началась.