Глава 1: Завядший венок

— Ты будешь Ель — высокая и колючая, как могучее северное дерево. Вечнозеленое. Покрывающее землю густой тенью, иссушающее почву и притягивающее вредителей. Люди говорят: посади ель возле дома, и вместе с ней впустишь в семью одиночество, болезни и несчастья. Страшное это имя, злое, несущее смерть. И пусть оно тебя защитит.

      Ель помнила эти слова даже спустя много лет. Тогда у княгини Марены шумно звенели рясны под рогами высокого кокошника. Лицо ее было белым, как отражение луны в темной воде; одна ноздря чуть короче другой, почти незаметно, а уголок левого глаза всегда смотрел вниз, будто княгиня беспрестанно о чем-то печалилась. Каждый раз, когда Марена навещала ее, Ель внимательно всматривалась в ее лицо, находя все новые и новые особенности.       В Чадское гнездо, где росла Ель, княгиня приходила вечерами и пыталась разговорить ее. Но к вечеру Ель так уставала за день, что не находила сил отвечать. Ей хотелось выбежать наружу, на прохладный воздух, подальше от тесных стен и запаха горячего молока, травяных настоев и свечного воска. Она убегала, а потом не понимала, за что няньки ругали ее и заставляли просить у княгини прощения.       Это было неправильно.       Зачем ей извиняться, если Марена сама пришла в неподходящее время? Пусть приходит утром. Не ранним утром, а между завтраком и обедом. Тогда Ель поговорит с ней и даже поиграет. Но только недолго, потому что после обеда няньки должны были уложить ее спать.       Когда Ель исполнилось шесть, она, как и остальные девочки из Чадского гнезда, пошла учиться в училище. Там сирены быстро сдружились: вместе ходили в сад и в храм Лады, ели за одним столом, разучивали песни и плели друг другу венки. Ель они с собой не брали.       Она думала, что дело в ее пении.       Учителя часто ругали Ель. Говорили, что у нее некрасивый голос и поет она, как какая-нибудь музыкальная шкатулка. Из-за этого Ель упражнялась каждый день. До боли в горле повторяла песни, следила за дыханием, держала ладонь на груди, пытаясь понять, как именно голос может рождаться в сердце.       Это не имело смысла.       Ведь голос рождается в гортани, когда воздух из легких проходит через голосовые связки и заставляет их вибрировать. Ель делала все то же самое, что и остальные девушки. Но учителя все равно говорили, что у нее ничего не выходит.       Перед выпускным экзаменом к ней пришел посадник Венчислав. Второй после князя с княгиней на островах.       Он был длинный и худой, с высокими острыми скулами и красной татуировкой на левой стороне лица, тянущейся ото лба к самой линии челюсти. Темно-рыжие волосы Венчислава были заплетены в тугие косы с серебряными кольцами и костяными бусинами. Поверх богато вышитой туники он носил накидку на одно плечо, подбитую темным мехом. Широкий кожаный пояс с массивной бронзовой пряжкой стягивал его талию.       Ель долго рассматривала узоры на его одежде.       Венчислав задавал много вопросов. Она старалась отвечать и осилила ровно семь. На восьмом она уже почувствовала усталость, а после девятого совсем замолчала. Она не понимала, зачем посадник вообще пришел к ней и для чего спрашивал, как у нее дела, есть ли подруги, что ей нравится и не нравится, какая у нее любимая песня, хочет ли она остаться на островах и хочет ли однажды стать невестой.       Задав десятый вопрос и не получив ответа, Венчислав медленно потянулся к Ель ладонью. Она резко отпрянула. Посадник тяжело вздохнул и вышел из комнаты.       А на следующий день пришла старшая сирена Рогнеда и сказала, что Ель не будет сдавать экзамен. Тогда Ель почувствовала, будто в груди стало тесно и неприятно. Ей хотелось сдать экзамен вместе с остальными ученицами и стать настоящей сиреной. Должно быть, надо было ответить на все вопросы посадника. И дать себя коснуться.       С того дня жизнь Ель превратилась в сущий кошмар.

***

      — Как она? — спросил Венчислав, поглядывая через окошко избы на сирену, сидящую среди высокой полевой травы.       На Ель было старое ситцевое платье с поблекшими узорами и лохматый, небрежно сплетенный венок. Ради нее Венчиславу пришлось пересечь Змеиное море и доплыть до рыбацкой деревушки на севере Сангатха, места сырого, ветреного, пахнущего дегтем, рыбой и дымом мокрых дров.       — Она уже никогда не вернется прежней, — нахмурившись, ответила Радогоста. — Пока она далеко от островов, то спокойна. А что будет, когда ты привезешь ее обратно? Лучше бы ей здесь остаться, под присмотром.       — Ее нельзя держать тут вечно. Она старшая сирена, — спокойно ответил Венчислав.       — Мать-Море… Вы еще и возвысили ее после того, что она натворила? — испугалась знахарка. — Ваше Благородие, одумайтесь. Девка разумом нездорова. Она может навредить и себе, и другим. Да уже навредила.       — Я хочу с ней поговорить.       — Чудные вы, сирены, — прохрипела Радогоста, махнув рукой.       Венчислав тихо хмыкнул.       — Как это у тебя выходит — грубить мне и одновременно звать «Вашим Благородием»? Кто еще из нас двоих чудной, Радогоста?       Знахарка только фыркнула и отвернулась к котелку, над которым тянулся сизый травяной пар. Венчислав вышел из избы и вышел в поле.       — Ель, — негромко позвал Венчислав, осторожно присаживаясь рядом. — Здравствуй.       Она сидела неподвижно, глядя куда-то вдаль. Лицо у нее было бледное, почти серое, с застывшим выражением. Глаза больше не горели той страшной, горячей яростью, о которой теперь шептались на всех Певчих Островах.       Все с детства знали, что с Ель что-то не так.       Няньки жаловались, что девочка растет чудной. Учение к ней не липло, песни не запоминались, а голос вызывал у слушателей необъяснимую тревогу. Учителя говорили, что поет она чисто, правильно, да только мертво. Пожалуй, Ель была единственной сиреной, которую после училища оказалось некуда определить. Ее даже освободили от выпускного экзамена.       Посаднику было жаль ее.       Он не считал Ель безумной или опасной. Просто другой. Даже Радогоста, к которой сирену отправили лечиться после случившегося, утверждала, что в Ель нет любви. Венчислав был с этим не согласен. Он верил: Ель просто не знает, что такое любовь.       — Как тебе погода? — продолжил он, взглянув на ясное небо. — Хороший сегодня день. Солнечный.       Ель подняла глаза вслед за ним, но ничего не ответила. Далекая синь спокойно отразилась в ее светлых глазах.       — Радогоста тебя здесь не обижает? Она дело свое знает крепко, да уж больно ворчливая.       Ель едва заметно качнула головой. Венчислав обрадовался даже этому. Пусть без слов, но Ель все-таки ответила ему.       Он посидел рядом еще немного, слушая шелест травы и крики чаек со стороны моря. Рассказал, как идут дела на островах, какие сети в этом году принесли богатый улов, как старшие сирены готовятся к Русальному тыжденю. Только хорошие новости. И еще сказал, что ждет ее домой.       — Ты появилась на свет в такой же погожий день, — тихо проговорил Венчислав. — Волны бережно вынесли тебя на берег. Ты была крохотная, молчаливая… Единственная из младенцев не плакала. Это твоя главная особенность. Довольно необычно для сирены, правда?       Ель подняла на него внимательный взгляд.       Венчислав улыбнулся.       — Что, удивляешься, что я молодо выгляжу? Вообще-то мне уже за семьдесят, Елюшка. Я даже старше Радогосты. Хоть и ненамного. Мы, сирены, живем дольше людей.       Услышав объяснение, Ель снова отвела взгляд. Лицо ее потухло, интерес угас так же быстро, как вспыхнул. Но Венчислав не хотел отпускать ее внимание так легко.       — Можно взять тебя за руку?       Он почти кожей почувствовал, как она напряглась. Неохотно Ель протянула ему узкую холодную ладонь. Венчислав осторожно взял ее и медленно погладил большим пальцем.       — Не скучай тут, — мягко сказал он. — Еще немного, и я за тобой вернусь. Поплывем домой.       Ель вновь ничего не ответила.

***

      — Бабуля, доброго тебе дня! — в избу с грохотом ввалился молодой парень.       Ель сидела на лавке в углу, помогая Радогосте разбирать сушеные травы. Голос у парня оказался высокий и мелодичный, почти как у молодого юноши-сирены, поэтому она сразу подняла на него глаза.       Его золотые кудри, вьющиеся у висков, чуть не ослепили ее. Волосы тоже были как у сирен, блестящие, словно выгоревшие на солнце морские водоросли. А вот одежда совсем не как у сирен. Слишком простая и грубая: льняная рубаха без вышивки, потертый кафтан, старый пояс из темной кожи.       — Если дверь мне выбьешь, я тебя высеку! — закряхтела Радогоста. — Чего тебе, Сандорка? Опять ссадины свои пришел показывать?       — Нет, — парень покраснел и почесал затылок. — Дай мне свой навар от морской болезни. Хочу с отцом в море выйти.       — Не навар, а отвар. И зачем тебе он? Разве можно стать моряком, если тебя от качки мутит? Лучше сиди на земле и займись чем-нибудь полезным.       — Мне просто привыкнуть надо! Ну свари, бабушка Радогоста. У меня деньги есть. Знахарка усмехнулась.       — Ну, раз деньги есть и надо привыкнуть, тогда садись за стол.       Обрадовавшись, парень быстро уселся напротив Ель и только теперь как следует ее разглядел.       — У тебя венок завял, — вдруг сказал он.       Ель сняла его с головы. Цветы и правда давно свернулись, потемнели и начали сохнуть.       — Потому что я сплела его неделю назад, — подтвердила она.       Сандор задумчиво подпер щеку ладонью.       — Новый уже надо плести.       Ель кивнула. Ей стало немного приятно, что он заметил ее венок, поэтому она тоже решила ему помочь.       — Сандорка, у тебя одежда некрасивая. Сходи и расшей ее узорами. Или купи украшения.       — Что?! — парень резко вскочил, густо покраснев. — Я тебе не Сандорка, меня Сандором зовут! И как ты вообще можешь такое говорить? А если у меня денег нет?       Ель посмотрела на него с непониманием.       — Если денег нет, тогда ничего не делай.       Позади них раздался хриплый смех Радогосты. Она смеялась долго, бросая в котелок травы, и даже кряхтела, потому что смех отдавался болью в старой пояснице.       — Кто это вообще? — сердито спросил Сандор. — Внучка твоя?       — Это Ель, — ответила знахарка. — Пока что живет у меня.       — Почему она такая грубая?       Радогоста почесала подбородок, достала из холщового мешочка темные семена и бросила их в кипящий отвар.       — Она не грубая, Сандорка. Просто говорит, как думает. А ты лучше сплети ей новый венок.       Немного помолчав, парень снова повернулся к Ель.       — Зачем ты сказала, что у меня некрасивая одежда?       — Потому что ты сказал, что у меня завял венок, — Ель посмотрела на стол. Так отвечать ей было легче.       Сильные эмоции Сандора тревожили ее.       — Я тебя этим обидел? — осторожнее спросил он.       — Нет. Ты помог мне. Пока ты не сказал, я не знала, что венок завял. А теперь могу сплести новый.       Сандор удивленно моргнул.       — Так ты тоже хотела мне помочь? Ты правда считаешь, что я плохо одеваюсь?       Ель кивнула.       — Ты похож на сирену. У тебя голос как у сирены, волосы как у сирены и лицо тоже. Но одежда не как у сирены.       — Конечно не как у сирены, — нахмурился Сандор. — Я же человек. Откуда ты вообще знаешь, как выглядят сирены? Разве ты их когда-нибудь видела?       Ель не успела ответить. Радогоста сняла котелок с огня и громко позвала Сандора. Налила ему отвар в маленькую глиняную бутылочку, пожелала удачи в ловле рыбы, взяла деньги и почти сразу выставила за дверь.       Потом повернулась к Ель и посмотрела на нее с неожиданной мягкостью.       — Удивила ты меня сегодня, дочка. Знаешь, какая у людей поговорка есть? Нет пары вернее друг другу, чем моряк и сирена. Одного всегда в море тянет, а другая всегда будет его там ждать. Не думала я, что вы найдете друг друга даже на суше.       — Я не твоя дочь, — тихо ответила Ель, снова взявшись за пучки трав. — Я дочь Матери-Моря.