5. «Извинись перед ним за меня, ладно?»

Оскар не помнил, как добрался до кровати в ту ночь. Он помнил только вкус — горький, солёный, отвратительный. Смесь чужих губ, собственных слёз и холодного ветра с озера. Он проснулся в той же одежде. Рубашка — та самая, бордовая, которую советовал Шарль — была измята и влажной от пота. Голова гудела, но не от алкоголя — он не пил ни капли. Голова гудела от стыда. От одного воспоминания, которое прокручивалось на повторе: его лицо в двух сантиметрах от лица Макса, его руки на чужих щеках, его губы, которые сами собой потянулись вперёд. А потом — «Je bent een dwaas!» и удаляющаяся фигура в темноте. — Ты идиот, — прошептал Оскар сам себе в подушку. — Полный, конченый идиот. Телефон молчал. Он проверил его раз пятнадцать за первый час после пробуждения, хотя сам не знал, чего ждал. Сообщения от Макса? С такой вероятностью же можно было ждать сообщения от покойника. Ферстаппен сбежал. Не просто ушёл — побежал, как от чумы. И Оскар не мог его за это винить. Он сам бы от себя убежал. На работу в понедельник он явился с синяками под глазами и такой аурой разбитости, что даже редкие покупатели обходили кассу стороной. Пиастри пробивал товары механически, улыбался механически, отвечал на вопросы механически. Внутри него будто вынули стержень — осталась только пустая оболочка, которая продолжала работать, потому что не могла позволить себе безделье. Ландо пришёл ближе к обеду. Увидел друга, присвистнул и сразу полез с расспросами, но Оскар только мотнул головой. Британец на удивление не настаивал. Он просто присел на край стойки, положил руку на плечо Оскара и сказал: — Ну, расскажешь, когда сам захочешь. — Никогда не захочу, — глухо ответил Оскар. — Окей. Тогда я просто посижу. И он посидел. Молча. Это было так не похоже на обычного Ландо — вечно болтающего, подкалывающего, смеющегося — что Оскар почти растрогался. Почти. Потому что внутри у него было слишком много места для стыда и слишком мало — для чего-то тёплого.

***

Дни потянулись серой резиной. Оскар вставал, шёл в магазин, работал, возвращался домой, смотрел в потолок и засыпал. Иногда не засыпал — просто лежал и смотрел, как за окном меняется свет. Он перестал заходить в Forza. Перестал листать новости о гонках. Перестал смотреть интервью с Максом, хотя раньше делал это каждый вечер, тайно, как подросток, который боится, что его поймают за чем-то постыдным. Теперь это и правда было постыдным. Каждый раз, когда в голове всплывало лицо Ферстаппена, Оскар физически морщился. Он выгонял эти мысли, как назойливых мух, но они возвращались. Всегда возвращались. Голубые глаза. Широкий нос. Пухлые губы, которые — он помнил это отчётливо — были тёплыми. Чёрт возьми, тёплыми и мягкими, и на секунду ему показалось, что Макс ответил. На секунду. До того как паника взяла своё. — Ты себя накручиваешь, — сказал Ландо в среду, когда они сидели в подсобке и ждали, пока сварится кофе. — Серьёзно, Оск. Ты просто себя накручиваешь. — Я поцеловал его без спроса, — процедил Оскар, не глядя на друга. — Он убежал. Не ушёл — убежал. Это не накрутки, это факты. — Ну и что, что убежал? — Ландо пожал плечами с таким видом, будто речь шла о погоде. — Может, он испугался. — Испугался чего? — Не знаю. Чувств? Себя? Того, что ему понравилось? — Норрис отпил кофе и поморщился — тот был слишком горячим. — Слушай, я не защитник всех этих романтических штук, но иногда люди убегают не потому, что им противно, а потому что они не в курсе, что с этим делать. Оскар промолчал. В теории это звучало почти разумно. На практике — Макс не написал. Не пришёл. Не позвонил. Исчез, будто его никогда и не было. А Оскар остался со своим поцелуем, как идиот, который перепутал реальность с дешёвым фильмом. — Ну ты и идиот, — добавил Ландо через паузу, и в его голосе наконец прорезалась привычная насмешка. Он улыбнулся — не зло, а скорее по-дружески, с той самой ландовской непосредственностью, которая могла бесить, но всегда была честной. — Я серьёзно, братан. Ты мог просто с ним поговорить. Нет, надо было сразу в губы. Как в каком-то индийском сериале. — Я не планировал, — огрызнулся Оскар, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Это видно. — Ландо хлопнул его по спине. — Ладно, проехали. Твоя очередь мыть полы. — Это не моя очередь. — А теперь твоя. И они продолжили работать. Молча, но уже не так тяжело. Ландо не лез с расспросами, но оставался рядом — приходил в магазин чаще обычного, подкалывал, заставлял Оскара хотя бы иногда улыбаться. И Пиастри был ему за это благодарен. Настолько, насколько вообще мог чувствовать благодарность человек, который только что разбил свою жизнь вдребезги. Он не знал, что Ландо уже строил план.

***

К четвергу Ландо понял, что так дальше продолжаться не может. Оскар ходил как тень. Он похудел за неделю, перестал шутить и даже не ругался, когда клиенты вели себя как придурки. Это было страшнее, чем если бы он кричал или плакал. Он просто выключился. Работал, молчал, уходил домой. И Ландо, который знал друга со школы, понимал, что если не вмешаться сейчас, то Оскар может так и остаться в этом состоянии. Или, что ещё хуже, окончательно похоронит свою мечту о гонках — заодно с чувствами к голландцу. Поэтому в четверг вечером, закрыв прокат пораньше, он отправился к Шарлю. Монегаск встретил его на пороге с костылями и удивлённым лицом. — Ландо? Что-то случилось? — Случилось. — Норрис без приглашения прошёл в гостиную и рухнул на диван. — Где твой британский пидор? — Джордж, — раздалось из коридора, и через секунду сам Рассел вошёл в комнату с книгой в руках и явно недовольным выражением лица. — Меня зовут Джордж. — Мне плевать. Садитесь, пацаны. У нас проблема. — Ландо похлопал по дивану рядом с собой. — И она называется «Оскар Пиастри, который страдает в одиночестве уже почти неделю». Шарль опустился на край дивана, осторожно вытягивая ногу в гипсе. Джордж остался стоять, скрестив руки на груди, но слушал внимательно. — Он тебе рассказал, что произошло? — спросил Леклер тихо. — Не в деталях. Но я всё понял по его кислой роже. — Ландо взъерошил свои кудри. — Он его поцеловал. На озере. А Макс сбежал. И теперь наш австралийский страдалец ходит как варёный. Не ест, не спит, на работе молчит. Это пиздец, парни. — Оскар поцеловал Макса? — Джордж приподнял бровь, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на искреннее удивление. — И Макс… сбежал? — Ну да. Как девочка из церковного хора. — Ландо развёл руками. — И теперь они оба страдают. Потому что Оскар думает, что он мудак, а Макс, вероятно, думает, что он тоже мудак, но по другой причине. — Откуда ты знаешь, что Макс страдает? — уточнил Шарль. — Не знаю. Но он не звонил, не писал и, по словам Джорджа, — Ландо кивнул в сторону дизайнера, — тоже ходит как варёный. На тренировку чуть не опоздал вчера, а такого с ним не бывает. Джордж не стал отрицать. Он действительно заметил, что Ферстаппен в последние дни какой-то отстранённый. Отвечал односложно, на предложение зайти в гости отмахнулся, а когда Расселл спросил, всё ли в порядке, буркнул что-то про усталость и закрыл дверь. Для Макса, который обычно был открытым и прямым, такое поведение было нехарактерным. — Так, — Шарль перевёл взгляд с Джорджа на Ландо. — Что ты предлагаешь? — Надо их столкнуть. — Норрис ухмыльнулся. — Физически. В одном помещении. Чтобы они не могли сбежать. — И как ты это себе представляешь? — Джордж скрестил руки ещё плотнее. — Привязать их к стульям? — Можно, но это уже жестоко. — Ландо задумался на секунду. — А что, если вечеринка? У вас. В субботу. Позовём Оскара, позовём Макса. Немного выпивки, расслабленная атмосфера. А там уже будем действовать по обстановке. — Нечестно это как-то, — возразил Шарль, но в его глазах уже загорелся огонёк. Он любил сводить людей. Это у него получалось интуитивно, почти магически. — Но… если они оба страдают, может, это и к лучшему. — Мы не будем их сводить, — поправил Джордж, хотя на его губах тоже появилась лёгкая усмешка. — Мы просто создадим условия. А дальше — как они сами решат. — Деловой подход. — Ландо одобрительно кивнул. — Мне нравится. Значит, в субботу. У вас дома. Я скажу Оскару, что вы пригласили просто посидеть. Он расслабится, выпьет, и тогда… — И тогда мы просто посмотрим, — закончил Шарль. Они ударили по рукам. Заговор состоялся.

***

В субботу вечером Оскар чувствовал себя паршиво. Он не хотел никуда идти. Хотелось залезть под одеяло, включить какой-нибудь дурацкий сериал и притвориться, что внешнего мира не существует. Но Ландо был настойчив — приехал к нему домой, вытащил из кровати, заставил переодеться и практически силком затащил в машину. — Шарль сказал, будет скучно без тебя, — бросил Норрис, когда они выезжали со двора. — Нога у него болит, Джордж весь день на нервах. Им нужен кто-то, кто не будет говорить про дизайн интерьеров. — А ты? — А я буду говорить про дизайн интерьеров, — усмехнулся Ландо. — Исключительно чтобы бесить Джорджа. Оскар слабо улыбнулся. Ему не хотелось ни с кем общаться, но спорить с Ландо было бесполезно. Тем более что на заднем сиденье лежал пакет с бутылкой виски — Ландо зачем-то прихватил её с собой, сказав, что «без этого никак». В доме у Шарля было тепло и людно. Насколько вообще может быть людно в компании из четырёх человек. Джордж хлопотал на кухне, раскладывая закуски по тарелкам с такой педантичностью, что это выглядело почти смешно. Шарль сидел в кресле с гипсом на подставке и держал в руках бокал с красным вином. Увидев Оскара, он улыбнулся той самой мягкой, успокаивающей улыбкой, которая умела растопить любой лёд. — Рад, что ты пришёл, — сказал монегаск, жестом приглашая садиться рядом. — Как ты? — Нормально, — соврал Оскар, опускаясь на диван. — Он врёт, — прокомментировал Ландо, падая рядом. — Но мы его полечим. Джордж, неси виски! — Я не официант, — отозвался Расселл из кухни, но через минуту появился с подносом и парой бутылок. Вечер начался. Сначала всё было вполне обычно. Они говорили о работе, о клиентах-придурках, о том, сколько Шарлю ещё ходить в гипсе (ещё две недели, и он уже сходил с ума от безделья). Джордж жаловался на переезд — оказывается, некоторые коробки до сих пор не распакованы. Ландо рассказывал про очередную девушку, которая его «не поняла». Оскар почти не участвовал в разговоре, но хотя бы перестал смотреть в одну точку. Потом Ландо открыл виски. И всё пошло по другому сценарию. Оскар пил. Сначала медленно, делая вид, что просто смакует. Потом быстрее, потому что алкоголь притуплял тот противный ком в груди, который не проходил уже почти неделю. Ландо подливал ему, не переставая болтать о чём-то своём. Шарль и Джордж переглядывались, но не мешали — план был в действии. К десятому часу вечера Пиастри был пьян. Не в стельку — он всё ещё осознавал, кто он и где находится, но контроль начал давать трещины. Мысли путались, язык заплетался, а тормоза, которые обычно удерживали его от откровенностей, окончательно сломались. — Он такой красивый, — вдруг выдал Оскар, глядя в свой пустой стакан. — Ты видел его глаза? Они… они как небо. Нет, как лёд. Но тёплый лёд. Если такое бывает. — Не бывает, — фыркнул Ландо. — Ты пьян. — Да я пьян, — согласился Оскар, не обижаясь. — Но я правду говорю. А знаешь, что я ещё говорю? Я дурак. Полный дурак. Зачем я его поцеловал? Зачем? Я мог просто поговорить. Просто спросить: «Макс, ты как к этому относишься?» А я… я сразу в губы. Как последний идиот. — Ну ты и идиот, — беззлобно подтвердил Ландо, подмигивая Шарлю. — Он убежал, — продолжал Оскар, не замечая этого обмена взглядами. — Понимаете? Убежал. Как будто я его ударил. Или облил чем-то вонючим. А ведь я просто… просто хотел, чтобы он знал. Чтобы он понял, какой он… какой он замечательный. И как мне… — Он запнулся, сглотнул. — Как мне без него плохо. Шарль положил руку на колено Оскара и мягко сжал. — Всё будет хорошо, mon ami. — Не будет, — отрезал Пиастри, но его голос дрогнул. — Он же уедет. Скоро гонки. А я останусь здесь. В этом ёбаном магазине. С этими ёбаными яйцами, которые мужики разбивают об пол. — Ты можешь уехать с ним, — вставил Джордж, но тут же пожалел об этом, потому что Оскар посмотрел на него с такой тоской, что у дизайнера что-то кольнуло в груди. — Не могу. Я же никто. Клерк. А он — чемпион. Пять раз чемпион, между прочим. Что я ему могу предложить? Стиральный порошок со скидкой? — Прекрати, — сказал Ландо уже серьёзно. — Ты не никто. Ты офигенный гонщик, просто пока без машины. И ты хороший друг. И если Макс этого не видит, то он сам дурак. — Он не дурак. — Тогда тем более. — Норрис переглянулся с Шарлем и Джорджем. Они оба кивнули — момент настал. Пока Оскар уткнулся в стакан и что-то бормотал про закаты и голубые глаза, Ландо незаметно вытащил из кармана друга телефон. Разблокировать его не составило труда — Пиастри был настолько пьян, что сам ввёл пароль на глазах у всех, когда Шарль попросил его «просто показать то фото Макса с котиком». — Так, — прошептал Ландо, открывая диалог с Ферстаппеном. — Что писать? — Правду, — так же шёпотом ответил Шарль. — Всю правду. — Макс не любит, когда за него решают, — нахмурился Джордж. — А мы и не решаем. Мы просто информируем, — парировал Ландо и начал печатать. Он писал быстро, почти не задумываясь. Сначала коротко: «Привет, это Ландо. Оскар пьян и не знает, что я пишу». Потом длиннее: «Он страдает уже неделю. Думает, что всё испортил. Что ты его ненавидишь. Что он дурак.» Макс ответил почти сразу. Видимо, сидел в телефоне. Макс Ферстаппен Я его не ненавижу. Ландо усмехнулся и продолжил печатать, теперь уже зачитывая вслух то, что отправляет, шёпотом, чтобы не разбудить Оскара, который начал клевать носом. Оскар Пиастри (точнее Ландо) Тогда почему ты сбежал? Макс Ферстаппен Потому что испугался. Я не умею в такие штуки, Ландо. Гонки — могу. Чувства — нет. Ландо А он тебе нравится? Честно. Пауза затянулась. Ландо закусил губу, Шарль замер, даже Джордж перестал дышать. Оскар тем временем икнул и сполз по спинке дивана, почти засыпая. Макс Ферстаппен Да. Нравится. Очень. Но я не знаю, что с этим делать. Я никогда раньше… Короче. Я понял, что мне с ним хорошо. Когда он рядом. Даже когда кофе на меня проливает. А потом он поцеловал меня, и у меня в голове что-то щёлкнуло. Я не хотел убегать. Я просто сломался. Извинись перед ним за меня, ладно? — Ну всё, — выдохнул Ландо, поднимая глаза на друзей. — Он его любит. — Не преувеличивай, — одёрнул Джордж, хотя его голос дрожал. — Он сказал «нравится». — Это одно и то же. — Ландо снова повернулся к телефону. Ландо Иди ты сам извиняйся. Встретиться можете? Макс Ферстаппен Когда? Ландо Завтра. В парке у озера. Часа в два. Макс Ферстаппен: А он… Ландо Он будет. Я прослежу. Макс Ферстаппен Хорошо. Спасибо, Ландо. — Вот и всё, — сказал Норрис, заканчивая переписку и убирая телефон обратно в карман Оскара. Пьяный австралиец даже не шелохнулся — он спал, приоткрыв рот и слегка нахмурившись во сне. — Завтра у них свидание. — Ты не спросил у него разрешения, — заметил Шарль, но без осуждения. — А он бы не согласился. — Ландо пожал плечами. — Иногда друзья знают лучше, что тебе нужно. Джордж фыркнул, но ничего не сказал. Он взял плед и накрыл спящего Оскара, потому что в комнате было прохладно. Шарль допил своё вино и откинулся в кресле, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое — не от алкоголя, а от мысли, что всё может наладиться. Они просидели так ещё с час, пока Оскар спал. Ландо пил оставшийся виски, Шарль листал что-то в телефоне, Джордж делал вид, что читает книгу, но на самом деле просто смотрел на парня, у которого была сломана нога и который, несмотря на всё, продолжал улыбаться. В конце концов Ландо разбудил Оскара и потащил его домой. Пиастри был настолько пьян, что не помнил, как его укладывали в машину, как везли и как он падал лицом в подушку. Но сквозь сон, сквозь алкогольный туман он всё равно думал о Максе. О том, где он сейчас. О том, вспоминает ли. О том, что завтра будет новый день — такой же серый и пустой, как все предыдущие. Он не знал, что завтра всё изменится.

***

Оскар проснулся в воскресенье с такой головной болью, будто по его черепу проехался грузовик. И не один. — Чёрт, — простонал он, переворачиваясь на спину. — Чёрт-чёрт-чёрт. В комнате было светло. Солнце лезло прямо в окно, беспощадное, как правда. Пиастри прищурился, сел на кровати и понял, что всё ещё в одежде. И в обуви. Кроссовки были на нём, когда он спал. Это был новый уровень падения. Телефон валялся на полу. Он поднял его, ожидая увидеть пустой экран и никаких уведомлений, как и все прошлые дни. Уведомлений было три. Первое — от Ландо: «Вставай, соня. В два часа у озера. Не опаздывай». Второе — от Шарля: «Держись, друг. Всё будет хорошо». Третье — от неизвестного номера, но Оскар сразу понял, от кого. Он выучил эти цифры наизусть. «Я буду ждать». Сердце пропустило удар. Он перечитал сообщения раз пять, пытаясь понять, что происходит. В два часа у озера? Кто будет ждать? Макс? Но как? Почему? Откуда он знает, что Оскар будет там? А потом он зашёл в диалог с Максом и увидел вчерашнюю переписку. Всё. Все сообщения. От «Привет, это Ландо» до «Спасибо, Ландо». — Твою мать, — выдохнул Оскар, чувствуя, как к горлу подступает тошнота — то ли от похмелья, то ли от осознания. — Твою мать, Ландо, что ты наделал. Он хотел позвонить другу и устроить скандал. Хотел закричать, что нельзя лезть в чужую жизнь и писать от его имени всякую чушь. Хотел сказать, что теперь всё ещё хуже, потому что Макс знает, что Оскар страдал, что он плакал, что он вообще неделю не мог нормально функционировать. Но потом он перечитал ответы Макса. «Я его не ненавижу». «Испугался». «Нравится. Очень». «Я сломался». И Оскар замер. Потому что под всей этой тошнотой, под страхом и стыдом, вдруг пробилось что-то ещё. Тёплое. Светлое. Похожее на надежду. Он посмотрел на часы. Было одиннадцать. До встречи оставалось три часа. Он не помнил, как они пролетели. Душ, смена одежды (не бордовая рубашка — нет, её он больше никогда не наденет), попытка съесть хоть что-то (не полезло), бесконечное хождение по комнате. Три часа превратились в три года. Каждую минуту Оскар хотел всё отменить, написать Максу, что он заболел, что он не приедет, что это была идея Ландо, а он сам ни при чём. Но потом он вспоминал слова Ферстаппена: «Я буду ждать». И шёл к выходу. К озеру он приехал за пятнадцать минут до назначенного времени. Остановил машину на том же месте, где они стояли неделю назад. Вышел на свежий воздух — прохладный, пахнущий прелыми листьями и близкой водой. Заката не было — солнце стояло высоко, холодное и бледное. Но озеро всё равно было красивым. Слишком красивым для такого дня, когда у него внутри всё дрожало. Макс сидел на багажнике своей машины — чёрной, дорогой, нелепо выглядевшей на этой грунтовой дороге. Он был в обычной толстовке и джинсах, без шапки, и его короткие светлые волосы растрепал ветер. Увидев Оскара, он не встал. Просто смотрел. Пиастри подошёл ближе. Остановился в паре метров. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но он заставил себя поднять глаза. — Привет, — сказал он. Голос сел. — Привет, — ответил Макс. Тоже тихо. Молчание повисло между ними тяжёлое, как мокрое одеяло. Оскар не знал, с чего начать. С извинений? С объяснений? С того, что он дурак и всё это — ошибка? — Я не должен был, — наконец выдавил он. — Поцелуй. Это было… я не спросил. Просто… ты стоял так близко, и я… я психанул. Прости. — Ты уже извинялся, — сказал Макс, и в его голосе не было злости. Только странная, непривычная мягкость. — В прошлый раз. За кофе. — Это разные вещи. — Не такие уж и разные. — Ферстаппен чуть усмехнулся, но улыбка вышла кривой, неуверенной. — Ты всегда извиняешься за то, что чувствуешь? Оскар не знал, что ответить. Потому что да. Всегда. За всю свою жизнь он извинялся за всё — за то, что мечтал о гонках, за то, что бросил колледж, за то, что работал в магазине, за то, что ему нравились парни, за то, что он такой, какой есть. Извинялся перед родителями, перед боссом, перед самим собой. — Привычка, — сказал он наконец. — Плохая привычка. — Согласен. Они снова замолчали. Ветер дул сильнее, гнал рябь по воде. Где-то вдалеке залаяла собака. — Я убежал, — сказал Макс, глядя куда-то в сторону озера, а не на Оскара. — Потому что не знал, что делать. Я никогда… — Он запнулся, сжал челюсть. — Я не привык, чтобы меня целовали. Не привык, чтобы кто-то подходил так близко. Не в гонках. — Но ты же… у тебя были отношения? — Были. С девушками. — Макс наконец повернул голову и посмотрел на Оскара. В его глазах не было привычной уверенности чемпиона. Только растерянность и что-то ещё, что Оскар боялся назвать своим именем. — С парнями не было. Я не думал, что… я не знал, что мне это может нравиться. Пока ты не появился. У Оскара перехватило дыхание. — То есть… я тебе нравлюсь? — спросил он, и это прозвучало так глупо, так по-детски, что он тут же пожалел. Но Макс не засмеялся. Он кивнул. — Да. Очень. Бесит, но да. — Почему бесит? — Потому что я не контролирую это, — ответил Макс с той же прямотой, которая, наверное, помогала ему выигрывать гонки. — Я привык всё контролировать. Трассу, машину, стратегию. А тут… ты заходишь в магазин с помятой газетой, проливаешь на меня кофе, а я думаю: «Блин, какой у него смешной взгляд». И я не хочу это контролировать. Но не могу привыкнуть. Оскар сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Теперь между ними было меньше метра. — Я тоже не могу привыкнуть, — сказал он. — К тому, что ты рядом. Что ты существуешь вообще. Я неделю не спал, потому что думал, что всё испортил. — Я тоже не спал. — Правда? — Я же сказал. Ты бесишь. Макс улыбнулся — впервые по-настоящему. Улыбка была кривой, немного стеснительной, но глаза засветились тем самым тёплым светом, который Оскар запомнил ещё с их первой встречи. И Пиастри понял, что готов смотреть на это вечность. — Можно я тебя поцелую? — спросил он, чувствуя, как щёки заливает краской. — Теперь с разрешения. Макс замялся на секунду. Потом соскользнул с багажника, оказавшись вровень с Оскаром, и сказал: — Если ты сейчас отступишь, я сделаю это сам. Они стояли так близко, что Оскар чувствовал запах чужого парфюма — тот самый, который ударил в нос ещё в машине неделю назад. Теперь он не отшатнулся. Он сделал последний шаг, положил ладони на плечи Макса — широкие, твёрдые — и наклонился. Поцелуй получился другим. Не отчаянным, не сбивчивым, не похожим на тот, который заставил Ферстаппена бежать. Медленным. Осторожным. Макс не отстранился, не замер — он обхватил Оскара за талию и притянул ближе, отвечая на поцелуй так, будто учился этому всю жизнь, но только сейчас понял, как правильно. Когда они оторвались друг от друга, у обоих кружилась голова. — Ну как? — спросил Оскар шёпотом, касаясь лбом чужого лба. — Лучше, чем в прошлый раз, — ответил Макс, и в его голосе не было иронии. — Но ты всё равно пролил на меня кофе. — Это было в первый раз. — И ты извинился. — И извинюсь ещё, если надо. Макс усмехнулся, утыкаясь носом в чужую шею. Оскар чувствовал его дыхание — тёплое, прерывистое — и думал, что, наверное, это самый счастливый момент в его жизни. Они простояли так несколько минут. Ветер утих. Вода в озере снова стала гладкой. Где-то далеко, за деревьями, начинался обычный городской день, но здесь, в этой маленькой точке мира, время замерло. — Я скоро уезжаю, — сказал Макс, не поднимая головы. — Через неделю. Гонки. — Я знаю. — Ты будешь скучать? — Ужасно. — Я тоже. — Макс отстранился, заглядывая Оскару в глаза. — Но я вернусь. И когда вернусь, мы сходим на картинг. На тот самый, новый. Ты обещал. — Я не обещал. Ты предложил. — А ты согласился. — Я соглашусь, — сказал Оскар, и улыбка на его лице стала шире. — Сейчас соглашусь. Да, Макс, я пойду с тобой на картинг. Да, я давно там не был. Да, я, вероятно, проиграю. Но мне всё равно. — Это не соревнование. — А что? — Свидание, — просто сказал Макс, и от этого слова у Оскара что-то перевернулось внутри. — Первое. Картинг, потом ужин. Я не умею готовить, но Джордж обещал помочь, если я перестану называть его дизайнером интерьеров. — Ты называешь его дизайнером интерьеров? — Он обижается. — Он обижается на всё. Макс засмеялся — громко, открыто, и Оскар понял, что влюблён. Безнадёжно, бесповоротно, по-идиотски влюблён в этого человека с широкими плечами, глупой улыбкой и глазами цвета северного неба. — Договорились, — сказал он. — Картинг, ужин и чтобы без кофе. — Кофе можно, — ответил Макс, наклоняясь для нового поцелуя. — Но держи стакан подальше от моей футболки.

***

Ландо Норрис узнал о том, что всё прошло успешно, в тот же вечер. Ему написал Шарль — коротко: «Они помирились. Целуются на озере уже полчаса, мы с Джорджем подсматриваем из кустов». Норрис ответил смайликом с дьявольской улыбкой и отправился доделывать свой ужин. Он был один дома, но чувствовал себя так, будто выиграл чемпионат. В каком-то смысле так и было. Через неделю Макс улетел на гонки. Оскар стоял в аэропорту, сжимая в руке бумажный стаканчик с кофе (без крышки, потому что больше никогда не будет пить кофе с крышкой), и смотрел, как самолёт исчезает в облаках. — Ты будешь скучать? — спросил Ландо, стоявший рядом. — Ужасно, — ответил Оскар, и это была чистая правда. — Ну ты и идиот, — сказал Ландо, но в его голосе не было насмешки. Только тепло. Оскар улыбнулся. Улыбнулся впервые за долгое время — не криво, не через силу, а по-настоящему. Он всё ещё был клерком. Всё ещё работал в придорожном магазине, всё ещё злился на босса и подтирал яйца за истеричными покупателями. Но что-то изменилось. Внутри. Словно там, где раньше была пустота и зудящая зависть, теперь что-то росло. Тихое, тёплое, похожее на обещание. Он дождётся. Он пойдёт на картинг. Он будет гонять с Максом, и, возможно, однажды они поменяются местами — не в гонках, в жизни. Но даже если нет, даже если он так и останется тем парнем, который проливает кофе на чемпионов, это будет не страшно. Потому что теперь у него было ради кого просыпаться по утрам. И это утро больше не обещало быть отвратительным.