4. «Ты главное будь собой, тогда все выйдет»

      Все оставшиеся будни Оскар пребывал в каком-то оторванном от реальности состоянии. Мучительное ожидание дня Х затянуло парня в такие серые и скучные будни, которых, по ощущениям, никогда не было. Конечно, он виделся с Ландо, пару раз пересекался с другими своими знакомыми, даже позвонил родителям поздно вечером — надеялся, что разговор с ними хотя бы даст воздуха от удушающей тревоги. Ничего из этого не помогало убежать от мысли, что он встретится с Максом тет-а-тет, они будут о чём-то говорить, смотреть друг на друга. У австралийца от одного воспоминания о светлых, ярких и честных глазах гонщика сердце болезненно сжималось у грудной клетки, норовив выпрыгнуть из неё в любой момент.       За пару дней Пиастри всё-таки смог признать, что испытывает к Ферстаппену что-то романтическое. Он пока не знал, как объяснить это чувство: ему хотелось просто побыть с чемпионом хотя бы на минуту дольше в его машине, послушать чужое размеренное дыхание, рассмотреть получше. Хотя, казалось, парень знал его по фотографиям наизусть: как маленькая девочка, Оскар сохранял снимки Макса, которые казались ему запредельно красивыми. Он мог издалека увидеть очертания большого носа, слегка впалых скул, светлые короткие волосы, которые всегда будто бы находились в состоянии хаоса. Чемпион мира был сам ходячий хаос в жизни австралийского паренька, чему он был очень рад.       В пятницу, правда, произошло довольно интересное событие, которое отвлекло от вечных переживаний о Максе. Пиастри как раз рано утром открыл магазин и принимал товары, как вдруг заметил нерешительный силуэт. Тот приближался к дверям как-то неудобно, явно прихрамывая на одну ногу. Сначала парень не поверил, что его коллега Леклер так рано вышел на работу — ему в гипсе нужно было как минимум неделю сидеть. Однако он очень удивился, увидев за кассой знакомую макушку.       — Ты чего здесь забыл-то? — по-доброму улыбнулся Оскар, отбивая пятюню Шарлю и вставая рядом за кассу. — Разве тебе ещё неделю не надо дома сидеть?       — Да так… — Монегаск явно замялся, видимо, придумывая отговорку поприличнее. — Подумал, тебе помощь нужна, а то ты ходишь угрюмый последнее время.       — Ты бы мне помог, если бы не кувыркался опасно со своим парнем. — Австралиец хихикнул, но по лицу Леклера было видно, что что-то его в этом задело. И нет, упоминание его отношений с Джорджем обычно не смущало. Поссорились, что ли?       — Давай не будем о нём… — тяжело выдыхает парень, ёрзая на неудобной табуретке и закидывая ногу в гипсе на какую-то пустую коробку. — Тебе с чем-нибудь помочь?       Пиастри уставился на друга с явным недоумением. В этот момент свои тревоги как-то позабылись — сейчас он наблюдал, как Шарль стоически проживает что-то неприятное в жизни, но всё равно пытается отвлечь собеседника. Парню пришли на ум слова Рассела про «партизанство» — сейчас они как нельзя кстати подходили. Совесть и манеры, которые чаще всего возникали рядом с друзьями, дали австралийцу толчок к тому, чтобы всё-таки спросить о таком странном поведении монегаска. Они же всё-таки друзья, зачем скрывать?       — Рассказывай, что случилось. — Тон у Оскара был спокоен, но во фразе чувствовалось лёгкое давление, от которого было бы сложно сбежать, не наделать шуму.       — Да это мелочи… — Леклер не переставал отмахиваться от разговора, но парень уже видел, насколько неудобно было ещё не восстановившейся ноге под непривычным углом.       — Ну, он же тебе мозги ебёт. — подмечает австралиец, отчего Шарль лишь закусывает губу, оценивая справедливое замечание.       — Да, но… — Как только он поднимает взгляд, встречаясь с настойчивыми глазами Пиастри, с губ срывается ещё один вздох. Защитная скорлупа пала, парень открыт. — Просто… Джордж ну… он слишком обо мне заботится.       — А в чём проблема? — Оскар вскидывает бровь, складывая руки на груди. Его искренне удивили слова «слишком много заботится». Разве такое возможно вообще в жизни? Да и сам парень не заметил чего-то такого между ними.       — Да блять, Оск! — Монегаск всплескивает руками, едва успевая ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть. — Он не моя мама, я не хочу, чтоб он меня с ложки кормил. Я тоже человек! Я хочу работать, хочу, чтоб мы были с ним на равных… А он… Он хочет, чтоб я работу бросил.       — Погоди, успокойся, Шарль! — Австралиец суетится, пытаясь как-то предотвратить падение друга и хоть как-то успокоить его. Он кладёт ладонь на чужое плечо, понимающе сжимая его, особенно после слов про равенство. — Почему… Почему ты это своему парню не скажешь?       — Он слушать не хочет. — фыркнул Леклер, отворачиваясь, чтобы не сталкиваться взглядом с Оскаром. — Ему сложно понять, каково это, когда ты не можешь работать и постоянно чувствуешь стыд, просто потому что ты ничего не делаешь и не можешь сделать. Я чувствую себя беспомощным…       — Мне кажется… — Пиастри начал аккуратно, слегка наклоняясь к парню, чтобы выразить мысль более приватно. — Мне кажется, Джордж поймёт.       — Откуда ты знаешь? — сразу чувствуется, как Шарль встаёт на дыбы, его явно задевают эти слова, скорее всего, от их правоты.       — Он твой парень, он точно поймёт. — Оскар слегка улыбается, похлопывая его по плечу и отстраняясь, когда видит в чужих глазах капельку принятия фактов. — Но если ты сегодня мне поможешь, то буду только рад! А то к выходным буду совсем убитый.       Монегаск кивнул и, наконец, с облегчением выдохнул. Почему-то слова Пиастри помогли преодолеть барьер молчания, поэтому австралиец с радостью отмечал про себя, как Шарль в перерывах между покупателями что-то пишет в своём телефоне, умилённо улыбаясь. Правда, и слова друга немного затронули нервную струну в душе парня. И правда тяжело было подумать, что такие богатые и успешные примут обычную работу в магазинчике как место на всю жизнь. Макс, наверное, тоже бы косо смотрел на Оскара, если бы тот сказал, что хотел бы проработать так остаток жизни. Он, конечно, не хотел — всё-таки детская мечта сейчас была как никогда близка, парень схватит её и не отпустит.       — Так, а что у тебя в выходные? — интересуется Леклер, в чьём голосе появилось привычное мурчащее звучание.       — Да так… — Парень подскочил на месте, не ожидав вопроса, и начал перебирать пальцы. — Ландо через меня написал Максу, ну и я с ним в воскресенье договорился встретиться.       — C'est mignon!— Монегаск воскликнул таким сладким тоном, что даже без перевода можно было понять, как его умиляла вся ситуация. От этого Оскар лишь сжался от неловкости. — Обязательно надень ту бордовую рубашку, она тебе очень идёт!       — И без пидорских советов обойдусь… — Австралиец стушевался, закрываясь от друга газетой и пытаясь больше не продолжать диалог, пока тревожные мысли не затопили его окончательно.       — Волнуешься? — Шарль приблизился к нему, немного усмехаясь и пытаясь заглянуть в чужие глаза. — Я тоже волновался, когда Джорджу в любви признавался…       — Так получается, ты первый признался? — Пиастри уточняет, делая шуточно заинтересованный вид, будто не слышал этой истории от Ландо в красочном пересказе.       — Ой, да. Джордж тогда был такой нервный, со сроками там что-то мучили, не помню. — Леклер продолжил вспоминать, подхватывая лёгкий флёр театральной наигранности. — И я, как настоящий герой, испёк ему круассаны. Он их обожает! Только после этого три дня не ел, когда в один круассан я запихнул записку.       — Благо у него ума хватило её не схавать! — хихикает Оскар, откладывая газету в сторону и внимательно слушая друга.       — Вот да! Но он её нашёл, пришёл на причал, а я там ужин устроил. Как же мы смеялись тогда, когда поняли, что друг другу полгода признаться не могли. — Монегаск закончил воодушевляющее, пихая локтем парня в бок. — Ты главное будь честен с собой, тогда всё выйдет.       — Вот уж спасибо. — Пиастри улыбается, чувствуя, как постепенно тревога начала пропадать. Леклер и правда обладал какой-то невероятной способностью успокаивать и завораживать своими речами. Повезло, конечно, Расселу с ним, пусть не теряет!       Так и прошёл остаток рабочего дня — расслабленно и весело. Правда, под вечер Шарля забрал Джордж, который был явно недоволен поступками своего парня, но они вроде как счастливо попрощались с Оскаром и растворились в темноте, оставляя его со своими тревогами и страхами. Австралиец даже не помнил, когда в последний раз ему было так страшно: возможно, когда он сдавал вступительные в колледж. В груди было неизменное ощущение чего-то инородного, будто специально сдавливающего грудную клетку. И ничего не помогало от этого избавиться: ни расслабляющие звуки, ни игры на консоли, ни успокаивающие масла, которые Норрис украл у какой-то дамы из общаги Пиастри. Механизм накруток и переживаний вскруживал голову так, что приходилось всю ночь ворочаться, лишь бы не представлять холодный взгляд голландца.       В ночь с субботы на воскресенье Оскар не мог сомкнуть глаз. Тревога и чувство предвкушения от встречи завязали на нём тугой узел, с которым нужно было как-то справиться. Парень не мог ни о чём думать, кроме как о голубых голландских глазах, длинных густых ресницах, мелкой щетине на подбородке. Пиастри сам не заметил, как от мелких вспышек воспоминаний чувства сами провалились вниз, разливаясь теплом внизу живота. Желание овладело разом, руки сами тянутся вниз, ко всем тревогам и надумываниям. Австралиец сейчас хотел просто успокоиться, не думать постоянно о пухлых губах Макса, говорящих одобрительные речи. Но всё равно пара судорожных движений больше раззадоривали фантазию, и вот Оскару казалось, что лицо Ферстаппена в паре сантиметров от него — такое красивое и радостное, любимое. Когда получилось кончить, с губ парня сорвался тихий стон то ли от удовлетворения, то ли от гадкого чувства стыда. Всё-таки было как-то самому неприятно от того, что он сделал, но это и правда помогло уснуть.       Пиастри считал часы до встречи, чувствуя, как паника с каждым часом накрывает всё сильнее. Когда он сидел в своей машине, ожидая голландца возле дома, казалось, что воздуха не осталось в этом мире — настолько парень боялся этой встречи. К счастью, Макс быстро появился перед глазами Оскара: он был в обычных вещах, будто вышел на пробежку. Но Ферстаппен без промедлений направился к знакомой машине с краткой улыбкой.       — Привет, Оск. — Макс сверкнул улыбкой, открывая дверь и присаживаясь рядом. От его голоса австралиец аж вздрогнул, в моменте чувствуя, как тревожный ком лезет к горлу.       — Да, здорова. — как-то неуверенно произнёс Оскар, трогаясь с места. Он так и не придумал лучшего места, чем выехать к озеру за городом — там хотя бы посторонних глаз нет в такое время. Возможно, хоть это придаст ему уверенности.       — Слышал, там у Джорджа с Шарлем какие-то тёрки были… — гонщик первым нарушил тишину, пытаясь вытянуть из парня хоть какой-то разговор, чтобы вечер не был настолько неловким. — Не знаешь, что там было?       — Ой, да так. — Пиастри слегка расслабился, отвлекаясь от мыслей о Максе и о том, насколько он сейчас близко. — Один как мамка себя ведёт, второму это не нравится. Вроде как они это порешали.       — А, так вот почему эта британская дива по всему городу носилась. — Ферстаппен усмехнулся, закидывая руки за голову и вытягиваясь. — Все мозги мне вытрахал своим ля-Леклером. Как будто снова на гонках вместе.       — Он всё такой же? — с ухмылкой уточняет парень, бросая короткий взгляд на собеседника, чтобы не отвлекаться от дороги.       — Ещё хуже. — Голландец отвернулся к окну, предаваясь ностальгии. — Раньше он хотя бы на меня стучал на интервью, что я его подрезал, а сейчас ноет, что я лохмотья ношу какие-то.       — Забавно… — заключил Оскар, нажимая на педаль газа чуть сильнее, прибавляя ход и совершенно забывая о тревогах. Всё-таки Макс был таким же парнем, как и его друзья и знакомые. Зачем он из него лепил какого-то идола?       Машина остановилась в небольшом лесу, где открывался прекрасный вид на озеро, в котором отражалось закатное небо. Поблизости не было ни городского шума, ни задувающих ветров, отчего становилось непривычно тихо. Такая тишина не раздражала и не тревожила, даже наоборот — успокаивала где-то на уровне души. Пиастри вдыхает свежий вечерний воздух, вылезая из автомобиля следом за Ферстаппеном. Окружение так и выдавало ту самую атмосферу, которая возникла между ними когда-то: спокойную и родную.       — Красота. — улыбнулся голландец, опираясь бёдрами и руками о багажник. В его светлых глазах отражался огонёк лунного света.       — Я с детства любил здесь гулять. — Австралиец неосознанно облизывает засохшие губы, когда беглым взглядом осматривает собеседника. Такой красивый и беспечный, будто бы они во сне. — Ну, точнее, когда меня начали отпускать за пределы нашего двора. Здесь ещё тарзанка была…       — Повезло тебе. — вздыхает Макс с каким-то отчаянием, и Оскар разворачивается к нему всем корпусом от волнения. — Я кроме дома и трасс не особо бывал где-то в детстве.       — Звучит ебано. — Сердце пропустило удар после чужих слов, но парень всё ещё старается держать тон беседы более лёгким.       — И не говори. — мотает головой Ферстаппен, склоняя голову набок и вглядываясь с еле уловимой тоской вперёд, на водную гладь озера. — Отец хотел сделать меня самым лучшим пилотом, что иногда увлекался слегка. Сам удивлён, как мне хватило духу не сломаться и всё ещё любить ездить…       Оскара слова будто бы задели за живое. Не то чтобы у него родители были сумасшедшими по спорту, но они всегда поддерживали своего сына. Парень не мог бы вспомнить так сразу, когда они с ним поступали так же, как Йос со своим сыном. Он слышал об этом только на интервью и тогда думал, что это какое-то странное воспитание, но слышать это сейчас вживую от, условно, очевидца событий — было как-то не по себе. В этот момент тревожный ком снова накатил на уровне грудной клетки, и Пиастри лишь придвинулся к Максу ближе, как бы пытаясь поддержать.       — Всё в порядке? — Голландец спрашивает мягко, явно глядя на то, как у парня кожа начала бледнеть. Этот вопрос заставил Оскара резко выпрямиться и уставиться большими глазами на собеседника.       — Да-да-да. — протараторил австралиец, начиная чутка нервно перебирать пальцы. — Просто ну… я слышал про этот весь пиздец и… ну я не знаю, что говорить.       — Забей. — Макс снова ухмыльнулся в своей обычной манере, толкая своим плечом плечо парня. — Это не особо страшно, я на своего старика не злюсь. Наоборот, спасибо ему, что во мне такого упрямого пиздюка воспитал.       Пиастри рефлекторно улыбнулся, заглядывая в глаза голландца. Так близко он никогда их не рассматривал, не мог заметить узор радужки, расплывающийся возле зрачков, где томились свет и упорство, что было заметно разве что в гонках. Макс лишь глядел в ответ, видимо, пытаясь рассмотреть что-то в лице австралийца. Чувствовалось между ними лёгкое напряжение, которое у Оскара расплывалось горячей магмой от груди по всему телу. Хотелось смотреть в эти глаза вечно, будто бы зарываясь в самую душу. Возможно, на дне этих глаз он хотел найти признание своих талантов, своих чувств, которые вырывались наружу при каждом воспоминании имени Макса Ферстаппена в голове у австралийца.       Казалось, прошла секунда, когда в голове пробежал импульс, заставивший наклониться ближе к чужому лицу. Прошла ещё секунда, и Оскар забыл, как дышать. Через ещё секунду он почувствовал чужое дыхание прямо на своих губах. Ощущалось странно опьяняюще, будто бы происходящее и было каким-то бредовым сном. Но Пиастри закрыл глаза, отбрасывая все свои тревоги куда-то в сторону заката, и коснулся губ Макса. Движения были скованными и неловкими, но в них парень вложил все свои накопившиеся чувства, требующие срочного выхода. Он положил свои дрожащие и холодные от пота и ветра ладони на горячие щёки голландца — казалось, он трогает солнце. Никакого сопротивления не чувствовалось, но и инициативы Ферстаппен не проявлял. Казалось, парню и не нужен был ответ конкретно от гонщика — он пытался угомонить своих демонов в голове, что не давали жить спокойно неделю.       Оскар отстранился, еле как заставив себя открыть глаза. Выражение лица Макса было очень удивлённым: глаза широко распахнуты, рот приоткрыт, пухлые губы искали хоть какие-то слова. Вмиг странный адреналин отошёл, и парня накатил холодный ужас. Он сейчас поцеловал Ферстаппена без какого-либо предупреждения и подводок. Все планы на вечер Пиастри сейчас порушил собственноручно, поддавшись желаниям и манящим голубым глазам. Боже, это был провал. Эта мысль заполнила будто бы всё вокруг австралийца: деревья зашумели от внезапно сильного ветра, гладь воды начала рябью портить красивое отражение неба. Казалось, что это ошибка, что это просто бредовый сон, но с каждым вздохом парень чувствовал, как воздух становится тяжелее.       Они стояли молча, оба в полном шоке. Макс слегка отстранился от Оскара, что воспринималось двояко, а сам парень не мог пошевелиться. Он ждал чего угодно: что Ферстаппен его пошлёт, что сделает вид, что ничего не было, что продолжит его целовать. И предугадать, казалось, несложно: раз отходит — значит, не понравилось. Сейчас та тонкая ниточка их общения могла с лёгкостью порваться, если австралиец не попробует всё исправить. Ужасная идея, но попытаться стоит. Вдруг он не таким уродом будет в чужих красивых глазах.       — Я… — Голос казался чужим, он раздался где-то в ушах самого Пиастри, так что он не мог сказать, услышит его голландец или нет. — Прости, я…       — Пиздец! — донеслось со стороны гонщика, и Оскар лишь сейчас заметил, как его щёки налились пунцовым цветом. — Я… Je bent een dwaas!       Разобрать чужой язык парню не удалось, но удивлённо-возмущённый тон он распознал даже очень хорошо. Ситуация, казалось, стала просто непоправимой. Взгляд Оскара метался, стараясь не смотреть на собеседника вообще. Надо было что-то сделать, чтобы перестать чувствовать такое давление, но австралиец ничего не мог придумать. Но, слава богу, за него всё решил Макс: голландец попятился назад с опаской, будто бы уходя от дикого зверя, и побежал. Взял и побежал в сторону города. Сбежал, как подросток, которому отказала девочка. Всю сюрреалистичность ситуации Пиастри не мог осознать ни через минуту, ни через десять. Возможно, надо было остановить гонщика, попытаться что-то ещё сделать, но слово «провал» словно давило грудную клетку в реальности.       «Всё кончено, это был полный провал!» — заключительная мысль, которая пробила окончательно на эмоции. Австралиец не знал, куда себя деть: ему хотелось побежать то ли в сторону упущенной любви, то ли в сторону от проблем. Хотелось одновременно и кричать, и молчать — просто необыкновенный спектр эмоций. Но Оскар лишь сел в свою машину, где не было слышно гудящего ветра, и позволил горьким слезам течь по щекам. Вся куча эмоций накрыла его, как лавиной; он просто не знал, как со всем этим позором справиться.       Закат постепенно сменился ночной занавесью, где блистали звёзды. Опухший и уставший Пиастри поехал домой, стараясь выбрать дорогу, где бы не проехать мимо улицы Макса. Внутри что-то будто разбито было, не хотелось ни есть, ни спать. Будто бы все чувства, что парень выплакал, забрали его жизненные силы насовсем. Он и не помнил, как добрался до кровати, но чётко помнил вкус чужих губ, который ему очень понравился. Помнил эти бесподобные глаза, эти красные щёки… Это, казалось, не забыть. Оскар перед сном лишь вспомнил слова друга о том, чтобы «быть собой». Он был таким, так почему теперь ему жутко стыдно за себя, за свои импульсивные поступки? Возможно, австралийцу вообще не надо быть собой, не думать о Ферстаппене, не мечтать и смириться с тяжёлой реальностью: он обычный клерк, какие ему гонщики?