Часть 13

Первые лучи холодного рассвета пробились сквозь щели жалюзи, разрезая палату на бледные полосы. Леон проснулся мгновенно, как от удара. Его рука, всё еще помнившая тепло чужой кожи, инстинктивно дернулась в сторону, чтобы коснуться плеча Анны, но пальцы наткнулись лишь на холодную, идеально разглаженную простыню. Он резко сел, игнорируя вспышку боли в бедре, которая теперь казалась какой-то далекой и несущественной. — Анна? — его голос, севший после ночи, прозвучал слишком громко в утренней тишине. В ответ — ни звука. Палата была пуста. Кресло в углу стояло на своем обычном месте, ровно и симметрично, словно в нем никто никогда не сидел. Воздух в комнате был стерильным и свежим; ночной аромат ванили и чабреца бесследно исчез, вытесненный запахом хлорки и антисептика. Леон лихорадочно огляделся. На тумбочке не осталось второй кружки. На его одеяле не было ни единой складки там, где она сидела на нем всего несколько часов назад. Всё выглядело так, будто его ночное откровение, поцелуи и её обжигающая близость были лишь плодом его лихорадочного воображения, порожденного седативными препаратами. Он коснулся своей шеи, там, где она оставляла поцелуи, но кожа была сухой и холодной. Внутри него начала медленно разрастаться ледяная пустота. Его взгляд упал на край тумбочки, в узкую щель между ней и стеной. Там что-то белело. Леон протянул дрожащие пальцы и выудил маленькую, смятую бумажную салфетку. На ней не было слов, но на белой поверхности остался едва заметный, бледно-розовый отпечаток женских губ — след от того самого поцелуя, когда он притягивал её к себе. И рядом, на самом краю, была выведена крошечная буква «А» В этот момент дверь палаты тихо открылась. Леон замер, надеясь увидеть темные волосы и спокойный взгляд, но на пороге появилась медсестра Елена с тележкой для лекарств. Она выглядела бодрой и совершенно спокойной. — Доброе утро, Леон. Как спалось? — спросила она, не поднимая глаз от шприца. — Доктор Маркус отметил, что ночь прошла без инцидентов. Вы даже ни разу не нажали на кнопку вызова. Леон смотрел на неё, чувствуя, как реальность начинает двоиться. Он хотел спросить про Анну, но слова застряли в горле. Он лихорадочно осматривал каждый сантиметр линолеума, заглядывал под кровать, надеясь найти хотя бы оброненную заколку или нитку от её тёмного свитера. Но палата была пугающе чистой. Стерильность госпиталя теперь казалась ему личным оскорблением, попыткой стереть саму память о прошедшей ночи. Он добрался до кресла в углу. Оно было холодным. Леон провел рукой по обивке — ни одной примятой складки. Его охватило отчаяние, граничащее с яростью. Когда зрение прояснилось, он вздрогнул. В углу, в том самом кресле, сидела Анна. Она сидела всё в том же тёмном свитере, её волосы были слегка растрепаны после ночи, а губы сохранили тот самый мягкий оттенок, отпечаток которого он только что сжимал в руке. Она смотрела на него спокойно, с той самой глубокой, понимающей печалью, которую не мог имитировать ни один бред. — Мистер Кеннеди, — произнесла она, и это обращение полоснуло его по нервам, — вам стоит очнуться. В этот момент в голове Леона что-то взорвалось. Ослепительная белая вспышка на секунду выжгла всё зрение, а следом за ней хлынули образы, которые он так старательно вытеснял. Он увидел себя со стороны. Двор госпиталя. Он сидит в коляске под старым дубом. Вокруг никого нет, только ветер гоняет сухие листья. Но Леон не молчит — он улыбается пустоте, жестикулирует, что-то рассказывает невидимому собеседнику, наклоняя голову так, будто слушает ответ. Новая вспышка. Коридор. Леон идет по нему, слегка прихрамывая, и нежно шепчет что-то в пустое пространство рядом с собой. Он бережно придерживает «невидимку» за локоть, обходя каталки. Следующий кадр — лицо Маркуса. Врач стоит за стеклом наблюдательного пункта и с тяжелым вздохом делает размашистую пометку в журнале: «Объект Кеннеди. Состояние ухудшается. Острый психоз. Галлюцинации приняли устойчивую форму. Постоянно контактирует с воображаемым субъектом "А"» Леон закричал, зажмурившись, но вспышки не прекращались. Он увидел, как ночью в палате он сам сминает салфетку и прижимает её к губам, оставляя на ней пятно крови от своей прикушенной губы — ту самую «помаду», которую он принял за улику.