Меньше 20*

      Сначала Ичиго думал, что ничего толком не изменилось. Он вставал, говорил с сёстрами, ел, шел в школу, возвращался, делал уроки, ложился спать… Этот цикл был стар и устойчив, настолько хорошо ложился на жизнь Ичиго, что был ею, и тот ощущал себя как шестерня, идеально вращаемая окружением.       Он был в порядке. Читал учебники, нагонял пропущенное и быстро восстанавливал оценки, вскоре из нижней половины рейтинга пятидесяти лучших поднимаясь в первую. На четырнадцатое место.       Он вернулся за пару недель до экзаменов, но, привыкший к постоянной занятости, не придумал ничего лучше, чем занять скучающий мозг книгами. Оказалось, что ничего сложного в учебе все еще нет.       Когда пришли результаты экзаменов, Ичиго даже не сразу открыл свои бланки. На уши давила странная вата, сквозь которую мир слышался приглушенным, далеким и чуждым. Цифры, написанные алым и обведенные в круги, не вызывали никаких эмоций, хотя выражением лица Ичиго улыбнулся, чтобы не напрягать сидящего рядом Коджиму.       После экзаменов даже учебы стало не хватать — времени было слишком много. Он никак не мог избавиться от привычки оглядываться по сторонам в поисках неприятеля, и через какое-то время почувствовал, что становится раздражительнее. Оказалось, ловить себя на мыслях о том, что было бы хорошо набить морду вон тому парню, немного неприятно.       Когда предательски начались весенние каникулы, Ичиго уже не знал, куда себя деть. До дня рождения еще нужно было дожить, но, отсчитывая мысленно дни и размышляя, что делать дальше, он одним моментом как-то естественно решил, что будет работать. Деньги лишними не бывают, да и время убьет. Он взял какую-то мангу у Иноуэ, но та закончилась быстро, и Ичиго вдруг отметил, что может предугадывать сюжет. Он пытался смотреть что-то в интернете или играть, но после очередного проигрыша Тацке, у которой стояла приставка, внезапно услышав рык — незнакомый и странный, — понял, что все совсем плохо. Он тогда позорно сбежал и долго стоял в крохотном переулке, давя и растирая грудь, в которой что-то мешалось.       Он правда справлялся.       Окружающие ничего не замечали. Не должны были, по крайней мере. Он улыбался, щурился, повторял все действия, которые совершал до этого. Но больше он не подходил под этот цикл жизни. Ичиго ощущал, что, сколько бы ни пытался себя запихнуть в старые рамки, не получалось. Он просто стал другим. Слишком другим, но что с этим делать, Ичиго не знал. Даже теоретических и сумасбродных идей не было. Хотя иные бы и не подошли.       Решение пришло к нему само во время прогулки по городу с заданием от Карин — найти вот тот конкретный магазин, который она видела, но не помнит, где. Тогда банда одной из старших школ из другого района прижала Ичиго к стенке в подворотне с требованиями «смыться или бриться налысо, йо».       Первый удар он пропустил. Видел, причем, очень четко, летящую в него руку. Знал, что метят в челюсть и, скорее всего, выбьют зуб, если ничего сейчас не сделать, но почему-то стоял на месте, прижатый к стене каким-то громилой. Ждал. Возможно, не верил, что боль будет реальной. Возможно, именно ее и надеялся получить.       Тело чего-то хотело, но вот беда: Ичиго никогда не умел себя слушать.       Зуб ему и правда выбили. Иноуэ потом вернула, и Ичиго был рад, что после первого отказа отвечать на вопрос, что случилось, больше не спрашивала. Драка принесла мимолетное облегчение. Наслаждаясь им, Ичиго смирялся с тем, о чем раньше не подозревал всерьез, только в шутках. Разве мог он предположить, что ему нужно что-то такое. Просто, не защищаясь, даже не пытаясь увернуться, он чувствовал, как вместе с ребрами трещало внутри что-то еще — пока небольшое, неопределенное, не колючее. Просто капелька ртути, перекатывающаяся вместе с центром тяжести где-то в диафрагме. [Иллюзия дробящегося смеха преследовала его, но Ичиго правда хорош в деле игнорирования самого себя]       Тот месяц длился бесконечно долго. За это время Куросаки, чье имя уже забыли, как забывают всякий кошмар, оставленный в прошлом дне, успел напомнить о себе и передраться со всеми, с кем было только можно. И он радовался, что Чада рядом нет. Без ударов тяжелее дышалось. После них — проще: острота ссадин, синяков и бог знает чего еще будто прорезала воздух в пелене, заполнявшей каждую трубку и сосуд внутри на пути к легким.       После дня рождения он принялся искать себе работу. Вспомнил, что рыжие волосы и резкий, более вспыльчивый, чем еще недавно в школе, характер — отвратительное сочетание по мнению большинства работодателей. Ичиго хотел чего-то. На тот момент уже не мог этого отрицать, но вот чего именно, осознать никак не выходило.       Помог, неожиданно, Исида, когда зарядил портфелем под дых с посылом, чтобы не клеился. Тогда-то Куросаки и осенило. Касания.       Когда он был с вайзардами [будто в прошлой, настоящей жизни], он долго, очень долго, слишком долго пытался привыкнуть к новому себе. Хоть чуть-чуть примириться с психом в голове и с тем, что делают остальные. Зачем они это делают, он начинал понимать только сейчас.       В комнате раздался глухой, сиплый вздох, прерванный на половине. Воспоминания о руках Шинджи, о его реацу, щекотно обнимающей его и их всех, будто летний день и теплое солнце, об остальных вайзардах, просто и естественно ставших для него семьей — хотя не без прений… Все эти воспоминания ядом расползались по венам и тянули за собой бесконечную цепочку мыслей о прошлом. Ичиго старался не думать, забыть, ведь теперь он никак с ними не связан. Но самая страшная в мире вещь — надежда. Надежда вернуть себе их, его, а также силы никак не желала отпускать, даже если от этого Ичиго не мог спать ночами. Ртуть в груди дрогнула и стала больше. Если раньше она была капелькой, то сейчас разрослась до крупных размеров бусины, нанизанной на нервы.       Уши сдавливало, как и глаза. Ичиго не мог дышать. Он сидел на кровати, затем завалился вбок, попытался лечь ровнее и хотя бы вспомнить, какое имя у того, что происходит, но не мог. Ощущения, эфемерные и ненастоящие, дразнили, щекотали, иглами кололи и кромками масочных осколков, казалось, касались сразу духовного тела, минуя тело физическое.       Он задыхался и понимал, что не слышит не то что дыхания энергии вокруг или шума пустых или плюсов. Он не слышит даже Юзу на первом этаже, что-то шаманящую с едой.       Ему было страшно. Одиноко. Больно. Он хотел закричать и позвать на помощь, но не имел права. И, самое ужасное, знал, что никто не придет.       Ничего не накрыло волной. Оно обняло, как нежный любовник, подразнило, чуть отступив, а после сожрало…

неумолимо

быстро

так, что даже перестук собственных костей не разбудит.

      Он проснулся от того, что Юзу постучала в дверь и позвала к столу.       Выходя из комнаты, он заставил себя улыбаться. В то же время, спускаясь по лестнице, чувствовал, как леденеет что-то внутри. Не духовное. Будто его обычное сердце опять вырвали из груди, и через нее теперь может сквозить ветер.       Поганое ощущение.       — Ты в порядке, братик? — Юзу, не обладая способностями медиума, всегда тоньше них всех вместе взятых понимала настроение других людей. Возможно, это тоже была необычная способность, но, сколько бы Ичиго ни пытался что-то скрыть, она всегда понимала. Спрашивала, не настаивала, но еще ни разу утаить что-то от сестры не удавалось.       — Да, все хорошо. Спасибо за еду, — Ичиго сел на свое место, улыбнулся Юзу и принялся есть, понимая, что даже не услышал ее, а, скорее, прочел слова по губам.       Между грудиной и позвоночником, на периферии легких — там, где рядом желудок — возрастал холод. Не жгучий и липкий, который бывает при резком похолодании (на дне леса меносов был похожий, там дышать приходилось с трудом и осторожностью, чтобы не слепить вместе крылья носа изморозью), а тягучий и вязкий. Почти незаметный, но четко ощутимый, если замереть и прислушаться к себе [нельзя этого избежать, если глух к миру вокруг в буквальном смысле].       После еды Ичиго помог с уборкой и ушел обратно наверх. Не раздеваясь, он лег на кровать и, накрывшись одеялом и покрывалом, попытался уснуть. Однако вскоре понял, что не может.       Казалось, что вата скоро начнет вытекать у него из всех семи отверстий или закупорит их, будто он какой-то фараон.       Хирако рассказывал про Сета глухими, как он сейчас, бессонными ночами. В первую очередь потому, что Ичиго был придурком и практически не разговаривал со своим пустым, а объяснять, что происходит, все же стоило хотя бы иногда. Ичиго не признавал, но чувствовал себя слепым и глухим котенком, тыкающимся во все подряд, потому что реакции тела, к которым он привык за свою жизнь, пускай и не самую длинную, иногда оказывались иными, и это пугало, а его пустой был горазд только на то, чтобы издеваться. Сейчас и того, и другого, без того зыбкое, от вечной усталости, сглаживающей углы и скрадывающей вопросы в то время, ощущение реальности воспоминаний совсем пропало. Будто не было тех коротких, обрывочных разговоров, где, будто мимоходом, Хирако открывался. Доверял какую-то часть себя. Не настаивал на ответе или обратных откровениях, позволяя коллекционировать самого себя по кусочкам.       Шинджи говорил, что в первое время они с Сетом не ладили совершенно. Их нынешний симбиоз образовался после множества случаев взаимных попыток убийства, захвата и подавления. В один из разов Сет чуть не убил Хирако, попытавшись выколоть ему глаза — «потому что делаешь вид, что не видишь меня». Тогда остальные вайзарды помогли. Благо, чтобы попытаться навредить физически, Сету пришлось материализоваться, хотя делать этого ни он, ни другие пустые не любят, и его смогли оттащить. Пустотная же регенерация спасла Хирако от слепоты и шрамов, но не от тревоги.       У каждого из них были свои кошмары.       С силой проведя по щеке [от ногтей остались белые полосы], Ичиго скинул кокон с себя, чувствуя, как беспричинное раздражение коктейлем Молотова смешивается с отвратительным холодом, и прошел к ванной. Закрылся, набрал кипяток и, забравшись внутрь, понял, что почти не чувствует тепла. Оно оседало на эпидермисе и не добиралось даже до нижних слоев кожи, скатываясь так же легко, как и капли по телу.       Ичиго просидел внутри часа два, а то и больше. Когда Карин постучалась, желая напомнить, что он в доме не один, не все нутро, но хотя бы легкие, прогрелись паром. Казалось, ему стало полегче.       Напоследок окунувшись под воду целиком, Ичиго быстро освободил ванну, прошлепал босыми ногами по полу к себе и закрыл за собой дверь. Хотел было почитать очередную книжку, сюжет которой едва ли будет помнить, но, оказавшись в комнате, ощутил, что тепло из легких, и без того эфемерное, выветривается.       Он все еще обладал повышенной чувствительностью, пускай и прибитой сейчас ненавистной стеной. Когда он оказался в помещении, пропитанным им самим, ощутил, что следов даже человеческой семьи в ней не осталось. Что-то внутри дрогнуло и загудело.       Он услышал нечто, подозрительное похожее на преддверие всхлипа. Зажал нос и рот рукой, упал к себе на кровать и, кажется, отключился, прислонив руку к груди там, где каталась ртуть. Спазм скручивал тело медленно, с удовольствием, заворачивая его — Ичиго — не в боль [она понятна и привычна, Ичиго был бы рад ей], а в двустороннюю немоту, обманчиво мягко обволакивающую, забирающуюся под кожу и как будто успокаивающую зуд забытыми голосами, блуждающими по мышцам.       Свободное падение всегда пугало. Это был инстинкт, один из тех, которые вытаскивал наружу Хичиго, или которые желали увидеть его враги, при нужде ради этого готовые и череп ему вскрыть и покопаться там. Даже зная, что все будет в порядке, хорошо освоив и хохо, и сюнпо, Ичиго, находясь в воздухе, ощущал, как тот движется вокруг, вместе с ним, а также чувствовал, что все в животе поджимается, ноги напружиниваются, и первые пару мгновений хочется вскинуться, схватиться, зафиксировать себя на месте, сделать все, лишь бы обрести опору. Обычно это гасится осознанно, но в этот раз Ичиго не мог сделать совершенно ничего.       Его тело застыло, падая словно мешок с песком вниз. Небоскребы, и без того перевернутые, в этот раз находились под каким-то странным углом, и, отстраненно размышляя об этом, Ичиго подумал, что его отправили в полет. Скула как раз горела похожим образом. Интересно, кто это был?       Когда Ичиго врезался спиной в водную поверхность, он, опять же, не удивился. Эмоции в принципе будто существовали сейчас отдельно, и он никак не мог с ними повзаимодействовать, так что, даже запертый в собственном [точно ли его?] теле, он наблюдал, как отдаляется от поверхности и неба, сейчас не пронзительно, а по-стеклянному кукольно синего, и от крыш небоскребов тонет к крышам знакомого городка, каждую улицу которого знает и может изобразить даже в бреду.       Когда резь со скулы переместилась в легкие, опустошенные еще после удара о воду, тело попыталось сделать вдох. Ичиго думал, что все будет в порядке: Зангецу научил его дышать, но вместо облегчения он ощутил, как горло заполняется горькой, застойной водой, как она переполняет альвеолы и, вместо того, чтобы выйти с кашлем, пробирается только глубже, льется в желудок, по артериям к сердцу и мозгу, проходит цикл пищеварения, становится частью его энергии и, как заправский паразит, заменяет [поглощает] ее.       Ичиго хотел, чтобы она вышла наружу. Хотел, чтобы вылилась хотя бы белой массой на лицо, застывавшей неизменной маской. Хотел вырвать свое сердце, чтобы эта дрянь покинула тело через новую дыру. Хотел, чтобы ее забрали. Но этого не происходило. Она бурлила, сопротивлялась тем больше, чем отчаяннее Ичиго пытался сделать хоть что-нибудь, чтобы освободиться. Доводила кровь до кипения, раскалывала его вместе с этим миром на крохотные куски, но не давала растаять и стать простыми духовными частичками. Она выворачивала наизнанку многократно каждый из них, будто была ребенком, с жестоким любопытством расколотившим зеркало, а потом пытающимся, залив все клеем, собрать в кучку осколки, сделав вид, что все так и было.       Ичиго хотел кричать, но у него не было голоса.       Ичиго хотел придумать выход, но разума тоже не было.       Ичиго боролся, но врага, против которого стоило бы сражаться, не существовало.       Он не знал, сколько это длилось, но в следующий раз осознал себя, все еще зажимающего нижнюю часть лица рукой, лежащим на кровати в сбитом ворохе постельных принадлежностей.       К горлу подступал ком. Он не помнил, что было во сне, но оно придавило его неподъемным грузом, и все, на что он был сейчас способен, — закрыть глаза и не позволить себе издать ни звука. Не пролить ни слезы.