Тайное убежище

Стук трости приближался, отбивая ритм по каменным плитам с неумолимостью маятника. Каждый удар отзывался в позвоночнике Уилла резким холодом. Майк не отстранился; напротив, он подался еще ближе, почти касаясь плечом груди Уилла. Он чувствовал, как бешено бьется сердце парня под тонкой тканью формы — как пойманная птица, которая в кровь разбивает крылья о прутья клетки. В этом жесте не было нежности — только властное, почти звериное желание занять всё пространство, не оставив Уиллу ни единого пути к отступлению. — Пойдем, — шепнул Майк. Его пальцы, длинные и сильные, цепко схватили Уилла за локоть. — Если нас найдут здесь после отбоя, одними молитвами и постом мы не отделаемся. Настоятель любит «воспитывать» тех, кто ищет уединения в темноте. Ты ведь знаешь, что случилось с тем мальчиком из третьего класса, который решил погулять по крыше? Уилл знал. Об этом шептались в столовой, прикрывая рты ладонями. Майк, не дожидаясь ответа, потянул его за собой. Он завел его в узкий лаз между стеллажами, скрытый за тяжелой, изъеденной молью гобеленовой шторой. Уилл, просидевший в этой библиотеке сотни часов, даже не подозревал о существовании этой лазейки. Они оказались в крошечной каморке — забытом аппендиксе архитектуры, заваленном сломанной церковной мебелью, старыми холстами с ликами святых, чьи краски потрескались и осыпались, и горами пыльных свитков. Здесь пахло сыростью, забвением и старой бумагой, которая медленно превращалась в труху. Единственное узкое окно, расположенное высоко под самым потолком, напоминало амбразуру. Оно пропускало лишь бледный, мертвенный свет луны. Этот свет падал на лицо Уилла, подчеркивая его бледность и делая его похожим на одно из тех хрупких видений, что посещали монахов-отшельников в голодном бреду. Майк отпустил его руку, но остался стоять в опасной близости, загораживая собой единственный выход. Его высокая фигура в полумраке казалась еще массивнее, отрезая Уилла от остального мира. — Почему ты всегда дрожишь, когда я рядом? — спросил Майк, вглядываясь в черты Уилла с какой-то пугающей, почти хирургической дотошностью. Его голос в этой тесноте казался густым, он обволакивал Уилла, лишая его способности здраво мыслить. Уилл чувствовал, как стены каморки сжимаются, заставляя его вдыхать тот же воздух, что выдыхает Майк. — Боишься, что я сдам тебя настоятелю? Что расскажу всем, как ты прячешься в тенях и рисуешь в своих тетрадях то, о чем запрещено даже думать? — Майк сделал шаг вперед, заставляя Уилла вплотную прижаться к стопке старых псалтырей. — Или ты боишься чего-то другого, Байерс? Чего-то, что ты носишь внутри себя, как тайный грех, который жжет тебя изнутри? Уилл сглотнул, чувствуя, как сухой ком встает в горле. Он смотрел на Майка — на его резкие, словно высеченные из камня скулы, на беспорядочные темные кудри, которые в полумраке казались чернильными пятнами. Губы Майка были изогнуты в полуухмылке, но в глазах не было веселья — только жгучее любопытство. Уиллу отчаянно хотелось сбежать, раствориться в бесконечных коридорах, стать той самой бесплотной тенью, которой он всегда стремился быть. Но в то же время этот страх был самым живым, самым настоящим чувством, которое он испытывал в этих стенах. Это было лучше, чем омертвевшее спокойствие молитв. — Я не... я не боюсь тебя, — едва слышно выдохнул Уилл. Ложь повисла в воздухе, неубедительная и хрупкая, как первый лед на грязной луже. Майк усмехнулся — коротко и невесело. Его рука медленно, почти торжественно поднялась. Уилл зажмурился, ожидая удара или толчка, но почувствовал лишь невесомое движение: Майк провел тыльной стороной пальцев по его щеке. Кожа Уилла была прохладной и гладкой, как церковный шелк. — В этой школе все чего-то боятся, — Майк наклонился к самому его уху. Жар его дыхания опалил кожу, заставив мелкую дрожь пробежать по плечам Уилла. — Но знаешь, что самое забавное? Самые страшные вещи здесь совершаются с благословением Бога на устах. Те, кто громче всех кричат о чистоте, обычно самые гнилые внутри. Они боятся жизни, Уилл. А я не хочу быть «святым». Я хочу быть живым. Даже если за это придется гореть. За дверью каморки звук трости окончательно затих. Брат Константин прошел мимо, его шаги удалялись, растворяясь в гулком эхо центрального холла. Но Майк не спешил уходить. Он продолжал изучать лицо Уилла, словно читал запрещенную книгу, пытаясь найти в ней оправдание собственной дерзости. В этой тишине, нарушаемой лишь свистом ветра в щелях оконных рам и хриплым дыханием двоих подростков, рождалось нечто куда более неотвратимое, чем любая легенда о призраках школы Святого Иуды. Это было предчувствие катастрофы. Уилл смотрел на Майка и понимал: его привычный мир — мир пряток и молчания — только что рухнул. — Ты пахнешь ладаном и страхом, Байерс, — прошептал Майк, убирая руку, но не отводя взгляда. — Пора бы тебе сменить этот парфюм на что-то более... человеческое. Уилл хотел что-то ответить, защититься, возмутиться, но слова застряли в груди. Он понял, что Майк Уилер — это не просто одноклассник или нарушитель спокойствия. Это пламя, которое уже начало лизать края его тщательно выстроенной вселенной. И спастись от него было невозможно.