Подземелья правого крыла

Луч фонаря замер на мгновение, вытягивая длинную, уродливую полосу на запыленном полу спальни. Уилл зажмурился, чувствуя, как внутри всё обрывается. Он ожидал, что дверь распахнется, тяжелые сапоги дежурного вобьют тишину в половицы, и их позор станет достоянием всей школы. Но дежурный, пробормотав под нос ругательство или обрывок молитвы и пошел дальше. Стук его трости постепенно затих в конце коридора. Майк медленно выдохнул. Его дыхание коснулось губ Уилла, обжигая холодом и чем-то металлическим, напоминающим вкус крови на разбитой губе. — Видишь? — прошептал Майк, и его голос был похож на шелест сухой листвы по надгробным плитам. — Тени защищают нас лучше, чем фальшивый свет этой школы. Они скрывают то, что другие называют грехом, превращая его в нашу единственную истину. Он наконец коснулся губами уголка рта Уилла — поцелуй был мимолетным, почти невесомым, как прикосновение крыла ночной бабочки. Но в нем было столько властной уверенности, что Уилл почувствовал, как его собственная воля, которую он так бережно выстраивал годами, окончательно рассыпается в прах. Майк не просил разрешения. Он действовал так, будто Уилл уже принадлежал ему, став частью этой зловещей тишины. — Завтра после ужина, — Майк поднялся с кровати так же бесшумно, как и появился. Его силуэт на мгновение закрыл луну, прежде чем раствориться в темноте. — В подвале под правым крылом. Там, где хранят старые алтарные свечи и сломанные распятия. Придешь сам. Если не придешь... я сам найду тебя. И тогда наше свидание будет куда менее мирным. На следующий день погода окончательно испортилась, словно сама природа сопереживала смятению в душе Уилла. Гроза зависла над школой тяжелым свинцовым небом, не проливаясь дождем, а лишь нагнетая удушливую, липкую духоту. На занятиях Уилл не мог сосредоточиться: латынь казалась набором бессмысленных звуков. Подвал под правым крылом был местом, куда редко заглядывали даже служащие. Спускаясь по крутой винтовой лестнице, Уилл слышал лишь методичную капель воды где-то в глубине лабиринта и собственное прерывистое дыхание, которое эхом отдавалось от склизких, покрытых солевым налетом стен. Здесь пахло сырой землей, многолетней плесенью и старым, прогорклым воском от тысяч недогоревших свечей, сваленных в огромные деревянные ящики, похожие на гробы. Майк ждал его в самом дальнем углу, у массивной каменной колонны, которая, казалось, держала на себе всю тяжесть Святого Иуды. Он не прятался — он стоял, прислонившись к камню, и в его расслабленной позе чувствовалась пугающая власть над этим забытым пространством. Когда Байерс подошел, Майк молча протянул руку. Его пальцы, всё такие же горячие, бесцеремонно схватили Уилла за воротник пальто и притянули к себе, лишая малейшей дистанции. — Я думал, ты струсишь и закроешься в келье, обнимая свои четки до крови в ладонях, — тихо сказал Майк. На этот раз в его голосе не было привычной издевки, только странная, лихорадочная серьезность, от которой по коже Уилла пробежали мурашки. Майк заставил его повернуться спиной к колонне. Камень был ледяным, пропитанным вековой сыростью подземелья, но Майк, шагнув вплотную, перекрыл этот холод жаром своего тела. Его руки медленно поднялись, и кончики пальцев обвели контур лица Уилла — от висков до подбородка, словно он пытался на ощупь выучить каждую черту этой фарфоровой маски. — У тебя кожа такая холодная, Байерс, — прошептал Майк. Он наклонился и прижался лбом к лбу Уилла, закрывая глаза. — Как будто ты весь сделан из этого камня. Как будто в тебе нет ни капли жизни, только послушание. Но я знаю, что это не так. Твои глаза... когда ты смотришь на меня, они кричат. Уилл зажмурился. Те чувства, которые он так долго и отчаянно подавлял, считая их проявлением слабости или безумия, вспыхнули с новой, разрушительной силой. Это больше не был просто страх — это была болезненная, острая потребность быть замеченным, быть осязаемым. В этом холодном мире, где его учили быть невидимым, Майк был единственным, кто делал его реальным. Когда ладонь черноволосого легла на шею Байерса, большой палец медленно, почти нежно погладил кожу прямо над пульсирующей веной. Уилл невольно подался навстречу этому прикосновению, его дыхание сбилось, превратившись в рваные всхлипы. — Открой глаза, — потребовал Майк. Это был шепот, но он звучал как приговор, не подлежащий обжалованию. Когда Уилл подчинился, он увидел Майка совсем другим. Злость и вечный вызов исчезли, уступив место какому-то отчаянному, почти физическому голоду. Черноволосый медленно, давая Байерсу последнюю, призрачную возможность оттолкнуть его, сократил оставшееся расстояние. Их губы встретились в сыром полумраке подвала. Это не было похоже на тот мимолетный контакт в спальне. Поцелуй был глубоким, требовательным и удивительно горьким, как само это место. В нем смешались запрет, осознание неминуемой кары и странное, почти экстатическое спасение. Уилл почувствовал, как пальцы Майка запутались в его волосах, удерживая его, прижимая к камню колонны так сильно, что стало трудно дышать. Но он не хотел дышать. Здесь, среди мертвых свечей, сломанных распятий и забытых молитв, Уилл Байерс впервые почувствовал себя по-настоящему живым. Он больше не был тенью. Он был пламенем, которое Майк только что зажег одним прикосновением. — Теперь ты мой, — прошептал Майк в его губы, и в этом заявлении было больше религии, чем во всех проповедях настоятеля. — И никакой Бог тебя у меня не отнимет. Сверху донесся глухой раскат грома, сотрясший фундамент школы, но в глубине подземелья двое мальчиков этого даже не заметили. Для них мир уже закончился и начался заново.