III

Прошло две недели. Застава возвращалась к мирной жизни, хотя слово «мирная» для этого места было весьма условным. Раны на плече Алекса заживали с поразительной скоростью, чему немало способствовали припарки Василисы и огромные порции еды, которые Ядвига (ворча, но старательно) готовила «для этого проглота, иначе он с голодухи опять на подвиг попрётся». Отношения между Кошей и Алексом изменились. Они не говорили об этом вслух. Не было никаких признаний под луной или клятв на крови. Но что-то неуловимо сместилось в самом воздухе Заставы, когда они находились в одной комнате. Коша перестал прятаться на крыше в одиночестве. Теперь его «местом силы» стала старая яблоня на заднем дворе, где в тени любил отдыхать Алекс. Коша садился рядом, раскладывал свои чертежи и схемы (бесполезные, но успокаивающие) и читал вслух свои теории о природе магии. Алекс не слушал слов, но слушал голос. Он чинил упряжь или строгал что-то ножом, изредка вставляя комментарии уровня «ага» и «угу». Им было хорошо вместе. Просто хорошо. Без необходимости что-то доказывать или куда-то бежать. Но в этот день Алекс был сам не свой. Он хмурился, мял в руках травинку и даже отказался от третьей порции каши, чем вызвал у Ядвиги подозрение на скорую кончину пациента. Коша заметил это сразу. За те две недели он научился читать настроение Алекса по едва заметным признакам: по тому, как он хмурит брови, как вертит в пальцах любой подвернувшийся предмет. Сегодня предметом была тонкая веточка вербы. — Колись, — коротко сказал Коша, откладывая в сторону огрызок пергамента. — У тебя лицо такое, будто ты пытаешься решить квадратное уравнение. Поверь, тебе это не идёт. Алекс вздохнул, отбросил веточку и посмотрел на Кошу долгим, изучающим взглядом. В его глазах цвета летнего неба сейчас была какая-то затаённая грусть, совсем не свойственная этому жизнерадостному гиганту. — Соловей Романович сказал, что портал может открыться, — глухо произнёс он. — Через три дня. На восходе солнца. Те, кто захочет, смогут вернуться... домой. В свой мир. В тот, откуда нас выдернуло. Слова повисли в тёплом летнем воздухе, словно капли ледяного дождя. Коша замер. Дом. Wi-Fi. Книги. Институт. Родители, которые, наверное, сходят с ума от неизвестности. Ещё месяц назад он бы прыгал от счастья, услышав эту новость. Он бы уже собирал вещи и рассчитывал координаты для точного приземления. Но сейчас... Сейчас он посмотрел на Алекса, на его большие, натруженные руки, на свежий шрам на скуле, на выгоревший на солнце завиток волос на затылке, и его сердце сжалось в болезненном спазме. — И ты... ты хочешь уйти? — спросил Коша, и голос его предательски дрогнул. — Я не знаю, — честно ответил Алекс, и это «не знаю» было, наверное, самым страшным, что Коша слышал в своей жизни. Алекс никогда не сомневался. Он всегда знал, куда бить и кого защищать. — Там... у меня мама. И сестра мелкая. И пёс Барсик. Они ждут. Я им нужен. А здесь... здесь я просто машу дубиной. Здесь я не строю планов на жизнь, я просто живу. Коша опустил голову, уставившись на свои испачканные чернилами пальцы. Он всё понимал. Алекс говорил правильные вещи. Долг перед семьёй, будущее, реальный мир. Это были аргументы, против которых у Коши, мастера логики, не было контраргументов. Кроме одного. Кроме того самого «глупого чувства», которое он так долго пытался рационализировать и разложить на составляющие. — Я пойду собирать вещи, — глухо сказал он, поднимаясь с травы. — У меня там образцы мха, нужно упаковать, чтобы не рассыпались при переходе. — Коша. — И кристалл тот, сломанный. Он, наверное, теперь просто сувенир, но я хочу изучить его под микроскопом... — Коша, стой! — Алекс вскочил на ноги одним движением. Он схватил Кошу за локоть, заставляя обернуться. — Ты чего? Ты правда хочешь уйти? В его голосе звучала такая неподдельная обида и растерянность, что Коша почувствовал себя предателем. Он с вызовом вскинул подбородок, пряча за привычной язвительностью свой страх. — А что мне здесь делать? — спросил он. — Ты уйдёшь к маме и Барсику. Ядвига сбежит в свой салон красоты, как только представится шанс. Василиса — она вообще из другого века, кажется. Я останусь здесь один с Соловьём Романовичем и его байками про старые времена. Мне нужно закончить образование. Мне нужно стать кем-то. А здесь я... я только и делаю, что светлюсь для тебя в темноте. Алекс смотрел на него не мигая. Потом вдруг уголки его губ дрогнули в улыбке. Светлой, понимающей, от которой у Коши перехватило дыхание. — А что, если я скажу, что для меня это и есть самое главное? — тихо спросил Алекс, делая шаг ближе. — Не махать дубиной. Не жрать кашу. А знать, что ты где-то рядом, и в случае чего... засветишься. Ты говоришь, тебе нужно стать кем-то. Так вот, Коша. Ты уже стал. Ты стал моим... ты стал тем, кого я боюсь потерять больше, чем боялся того Чудо-Юда. Коша почувствовал, как краска заливает его щёки. Он хотел ответить что-то едкое, что-то про «отсутствие мозгов у качков» или «неуместный пафос». Но слова застряли в горле. Потому что за два месяца на Заставе он впервые столкнулся с явлением, которое не поддавалось его науке. С любовью, которая не ищет выгоды, которая просто защищает, не думая о последствиях. — Останься, — прошептал Алекс, и его голос дрогнул так, как не дрожал даже в бою. — Не навсегда. Портал, наверное, ещё откроется когда-нибудь. Но сейчас... останься. Я не смогу там, в городе, без твоего занудства и твоих чертежей. Я там никому не нужен такой, какой я есть. А здесь... мы команда. Помнишь? Коша закрыл глаза. Перед его внутренним взором пронеслись картины: тихие вечера на яблоне, звон мечей на тренировках, хруст яблока в руке Алекса, и тот самый миг в кромешной тьме, когда его голубой свет вырвал их обоих из лап смерти. Что он терял в том мире? Комфорт. Что он обретал здесь? Жизнь. Настоящую, полную, с битвами и закатами, с мозолями на руках и этим невыносимо тёплым взглядом зелёных глаз. — Ты понимаешь, что если я останусь, я замучаю тебя лекциями по квантовой физике? — тихо спросил Коша, открывая глаза и глядя на Алекса снизу вверх. — Валяй, — улыбнулся Алекс. — Уши у меня большие, места много. Всё равно я половины не пойму. Но мне нравится, как ты рассказываешь. У тебя в этот момент глаза горят, как тот камень. — Ох, и дурак же ты, Алекс, — покачал головой Коша, но в голосе его звучала безграничная нежность. — Ладно. Квантовую физику отложим. Для начала я объясню тебе, почему уходить в портал, не зная его физической природы, — это чистый идиотизм. Мы сначала исследуем его. Проведём замеры. Убедимся, что это безопасно. Это минимум год работы. — Год? — глаза Алекса радостно вспыхнули. — А потом ещё год, чтобы понять, как вернуться обратно, если что? — Года три, не меньше, — фыркнул Коша. — Ты же тупой, придётся повторять. Алекс засмеялся. Громко, заливисто, на всю Заставу. Он схватил Кошу в охапку и закружил его по двору, несмотря на слабые протесты и возмущённые вопли «отпусти, медведь, у меня голова закружилась!». Где-то на крыльце показалась Ядвига. Она хотела было крикнуть что-то про «телячьи нежности», но, увидев счастливое лицо Коши, лишь махнула рукой и ушла в дом, крикнув Василисе: «Всё, пропал наш учёный. Завербовали в секту богатырской романтики». Когда Алекс наконец поставил его на землю, Коша, шатаясь, ухватился за его плечо. Солнце клонилось к закату, окрашивая Богатырскую Заставу в тёплые, медовые тона. Где-то в лесу, на границе реальности, ждал портал домой. Но Коша знал, что его дом теперь здесь. Не в бревенчатом тереме и не возле Синь-камня. А рядом с этим большим, тёплым и смешным богатырём, который верил в него так, как никто и никогда не верил. — Значит, три года, — подытожил Алекс, и его рука легла на плечо Коши, оставаясь там совершенно естественно и привычно. — Минимум, — кивнул Коша, накрывая его ладонь своей. — А там посмотрим. Может, мне понравится светиться для тебя в темноте.