II

Ночь на Заставе никогда не была по-настоящему тёмной. Где-то в кронах деревьев светились загадочные огоньки-гнилушки, а Синь-камень в центре поселения испускал ровное, умиротворяющее сияние, отгоняющее мелкую нечисть. В такую ночь спать было грешно, но режим богатырских тренировок выматывал даже неугомонную Ядвигу. Но не Кошу. Он лежал на лавке в общей горнице, уставившись в бревенчатый потолок. Сон не шёл. Вернее, он боялся заснуть, потому что стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставала картина: Алекс, перехватывающий удар, предназначенный ему, Коше. В этом было что-то неправильное, какая-то перевёрнутая логика. Коша всегда считал себя умнее, а значит, по его мнению, живучее. Но на деле выходило, что живучим был тот, кто меньше думает и больше доверяет инстинктам. — Не спится, горе-богатырь? — шёпот раздался от двери. Там, прислонившись плечом к косяку, стоял Алекс. В одной руке он держал здоровенную кружку с молоком, от которой шёл пар, а в другой — свою любимую дубину, которую ласково называл «Мухобойка». — Изучаю коэффициент теплопроводности деревянного потолка в условиях повышенной влажности, — не поворачивая головы, ответил Коша. — Похоже, с утра будет туман. — Ага, значит, тоже не спится, — хмыкнул Алекс, проходя в комнату. Половицы под его босыми ногами скрипели, но звук этот был скорее уютным, домашним. Он сел на край широкой лавки, прямо у ног Коши, и бесцеремонно поставил кружку ему на живот. — Пей. Василиса велела. Сказала, что ты сегодня «много думал и растерял жизненные соки». Или что-то типа того. Коша скосил глаза на кружку, потом на Алекса. Тот выглядел непривычно. В полумраке черты его лица казались острее, взрослее. Обычная добродушная улыбка исчезла, уступив место выражению спокойной задумчивости. И только сейчас Коша заметил, что Алекс пришёл с оружием. «Мухобойка» стояла рядом, прислонённая к лавке, на расстоянии вытянутой руки. — Ты чего с дубиной спишь? — спросил Коша, делая глоток. Молоко было тёплым и сладким, с привкусом мёда и каких-то трав. По телу тут же разлилось предательское, уютное тепло. — Боишься, что Ядвига ночью решит проверить на тебе новую причёску? — Нет, — серьёзно ответил Алекс, глядя в тёмное окно, за которым качались ветви деревьев. — Сегодня лес слишком тихий. Даже совы не кричат. Это плохой знак. Чует моё сердце — быть беде. Словно в ответ на его слова, где-то вдалеке, на границе восприятия, раздался низкий, утробный вой. Не волчий. Что-то гораздо крупнее и злее. Синь-камень за окном на мгновение мигнул, будто испуганная лампочка. Коша сел на лавке, расплескав остатки молока. Сонливость как рукой сняло. — Чудо-Юдо, — выдохнул он. — Раньше времени. Соловей Романович говорил, что у нас ещё неделя до его пробуждения! — Значит, проснулось с голодухи, — мрачно резюмировал Алекс, вставая и подхватывая дубину. — Буди остальных. Быстро. В тереме поднялась суматоха. Заспанная Ядвига, чертыхаясь, натягивала кольчугу поверх шёлковой ночной сорочки, крича, что «если эта зверюга испортила её цвет лица недосыпом, она на неё в суд подаст». Василиса, сохранявшая олимпийское спокойствие, заряжала арбалет какими-то светящимися болтами. Соловей Романович, кряхтя, натягивал шлем, ворча, что молодёжь нынче «даже чудище завалить без деда не может». Алекс уже стоял у ворот. Без доспехов, в одной рубахе, с дубиной на плече. Он был похож на былинного витязя с картин Васнецова — огромный, надёжный и совершенно бесстрашный. Коша подбежал к нему, держа в руках свой «арсенал»: лёгкий меч (которым он так и не научился толком рубить) и тот самый голубой кристалл, который сейчас пульсировал в такт его бешеному сердцебиению. — Алекс, стой! — крикнул он. — Мы должны выработать стратегию! Это не просто зверь, это сгусток тёмной энергии! Если судить по амплитуде колебаний защитного поля Заставы, у него как минимум третий уровень материализации! — Коша, — Алекс обернулся, и в его глазах не было ни грамма насмешки, только странная, щемящая нежность. — Я не понимаю твоих слов. Правда, не понимаю. Но я понимаю другое. Если оно прорвётся за ворота, оно сожрёт тебя первым. Потому что ты будешь стоять и высчитывать его уровень материализации. — И что ты предлагаешь?! Просто пойти и дать ему по башке?! — взвился Коша, чувствуя, как от бессилия и страха к горлу подступает ком. — Ага, — просто кивнул Алекс. — Именно это я и предлагаю. А ты... прикрой мне спину своим... сиянием. Ты же говорил, камень меня слушается, если я хочу тебя защитить. Ну так я хочу. Очень. Он развернулся, толкнул тяжёлые створки ворот и шагнул в клубящийся предрассветный туман, навстречу надвигающемуся из чащи кошмару. Чудо-Юдо было именно таким, каким его описывали в сказках: огромная, бесформенная туша, покрытая не то чешуёй, не то каменной коркой, с тремя головами на длинных, извивающихся шеях. Глаза чудовища горели ядовито-жёлтым огнём. Оно двигалось медленно, но каждый его шаг заставлял землю вздрагивать. Бой начался. Ядвига и Соловей Романович атаковали с флангов, пытаясь отвлечь боковые головы. Василиса пускала стрелы в глаза, но чудище лишь досадливо мотало башками. Алекс шёл прямо в лоб. Он не бежал, не кричал. Он шёл спокойным, размеренным шагом человека, который точно знает, что ему нужно делать. И эта уверенность парализовала чудище сильнее любого заклинания. Первая голова метнулась к Алексу, разевая пасть, полную кривых клыков. Коша, стоявший на стене, вскрикнул. Он видел этот момент, будто в замедленной съёмке. Видел, как напряглись мышцы на спине Алекса, как он чуть присел, пропуская удар над головой, и как, развернув корпус, вложил всю свою недюжинную богатырскую силу в один-единственный удар «Мухобойкой». Раздался тошнотворный хруст, и голова безвольно рухнула на землю. — Один — ноль, — выдохнул Коша. Но Алекс пошатнулся. Вторая голова ударила его в плечо, и богатырь отлетел в сторону, впечатавшись спиной в частокол. Дубина выпала из рук. Чудовище взревело, почуяв победу, и двинулось к упавшему Алексу, намереваясь растоптать его. И тут Коша перестал быть физиком. Он перестал быть скептиком и трусом. Он стал тем, кем его хотели видеть древние силы, — богатырём. Спрыгнув со стены, он побежал. Не к Алексу, нет. Он побежал наперерез чудищу, заслоняя его собой. Глупо? Самоубийственно? Да. Но его тело двигалось быстрее мысли. — Свети! — заорал он, сжимая в поднятой руке кристалл, и сам не понимая, к кому обращается — к камню или к Алексу. — Свети же! Кристалл в его ладони вспыхнул так ярко, что ночь на мгновение превратилась в полярный день. Голубой луч ударил в морды Чудо-Юда, и чудище, взвыв от боли, отшатнулось. Свет жёг его каменную шкуру, заставляя дымиться. В этом ослепительном сиянии Коша увидел, как Алекс, шатаясь, поднимается на ноги, подбирает дубину. Их взгляды встретились. И Коша понял без слов. В этом свете, рождённом его страхом за другого человека, Алекс был неуязвим. С двойным рёвом чудовище ринулось в последнюю атаку, но Алекс был уже там. Огромный, подсвеченный голубым сиянием, он казался выкованным из того же металла, что и его дубина. Прыжок. Удар. Ещё удар. Земля содрогнулась в последний раз, и туша Чудо-Юда начала оседать, рассыпаясь чёрным, зловонным пеплом, который тут же подхватил и унёс прочь налетевший ветер. Наступила тишина. Та самая, которая бывает только перед рассветом. Коша стоял, тяжело дыша, всё ещё сжимая в руке погасший и расколовшийся надвое кристалл. Алекс подошёл к нему. По его лицу текла кровь из рассечённой брови, рубаха висела клочьями, но он улыбался. Устало, открыто и так заразительно, что губы Коши сами растянулись в ответной, чуть истеричной улыбке. — Ты идиот, — выдохнул Коша севшим голосом. — Ты же мог погибнуть. — Но не погиб же, — Алекс протянул руку и, не обращая внимания на боль в плече, притянул Кошу к себе, крепко обнимая. — Ты светил. Я же говорил, главное — прикрывать спину. У нас получилось. Командная работа. Коша уткнулся лицом в его изодранную рубаху, пахнущую дымом и кровью, и вдруг понял, что дрожит. Не от холода. От облегчения. От осознания того, что этот тёплый, живой, невозможный человек снова рядом. Он вцепился пальцами в его спину, чувствуя, как колотится сердце Алекса — сильно, ровно, надёжно. — Я больше никогда не буду стоять на стене один, — прошептал Коша куда-то в его ключицу. — И не надо, — также тихо ответил Алекс, уткнувшись носом в макушку Коши. — Стой всегда рядом со мной. Так оно вернее будет. Вокруг них уже суетились остальные. Ядвига возмущалась, что на её новых сапогах пепел, а Василиса улыбалась, протягивая им обоим по фляге с целебным отваром. Но эти двое не замечали никого. Между ними, в сиянии умирающей ночи, только что родилось что-то гораздо более важное, чем просто дружба. Родилось доверие, оплаченное кровью и замешанное на свете, который оказался сильнее любой тьмы.