Прострелю тебе ебало — это будет prime crime

Ночь опустилась на город. Небо было чистым — ни облачка, ни туманной дымки, только редкие, холодные звёзды, которые смотрели на землю с равнодушием. Заброшенный завод возвышался на окраине, на отшибе, где город уже сдавал свои позиции, уступая место пустырям, заросшим бурьяном, и ржавым металлическим конструкциям. Здание было тёмным, почти чёрным на фоне ночного неба — массивная, прямоугольная коробка с выбитыми окнами. Оно было напоминанием о том, что когда-то здесь кипела жизнь. Люди спешили к своим рабочим местам — усталые, заспанные, но привыкшие, перекрикивая шум машин, перебрасываясь короткими фразами. Теперь от былой жизни не осталось ничего. Стёкла в окнах были выбиты, стены покрыты граффити, а пол усеян битым кирпичом, осколками стекла и окурками, оставленными такими же ночными гостями, которые искали здесь временное убежище от дождя или от проблем. Даня стоял на верхнем этаже, у пролома в стене, откуда открывался вид на спящий город. Пролом был неровным, с рваными краями — когда-то здесь, наверное, было окно, большое, во всю стену, через которое в цех лился дневной свет. Теперь от окна осталась только дыра. Огни далёких домов казались отсюда чужими, почти нереальными — мерцающие жёлтые точки, которые не имели к нему никакого отношения. Он курил. Сигарета тлела в пальцах, и дым, смешиваясь с холодным ночным воздухом, поднимался вверх, к звёздам, и таял в бесконечной черноте. На голову накинут серый капюшон худи — глубокий, надвинутый так низко, что в полумраке было почти невозможно разглядеть черты лица. Он скрывал лоб, скрывал глаза, скрывал выражение — то самое, которое могло бы выдать его, если бы кто-то посмотрел достаточно внимательно. И тёмно-защитные очки. Сегодня они были нужны. Не для защиты от света — света здесь почти не было. А для того, чтобы те, кто очнётся внизу, не запомнили его глаз. Он докурил сигарету до фильтра, чувствуя, как горячий дым обжигает губы, и бросил окурок вниз. Тот упал на бетонный пол, высек маленький сноп искр и погас, оставив после себя только тонкую струйку дыма, которая тут же растворилась в затхлом, спёртом воздухе. — Они скор-ро очнутся, — голос Искандера раздался из темноты. Даня даже не обернулся — продолжал смотреть в никуда. Искан стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на него с тем странным, почти отстранённым спокойствием, которое появлялось у него в такие моменты. На лице его не было ни тени сомнения, ни тени жалости. Только холодная, деловая сосредоточенность человека, который выполняет работу. — Сколько их? — спросил Даня, хотя знал ответ. — Тр-рое. В багажнике. Живые, — Искан усмехнулся, негромко, одними губами, без звука, но усмешка всё равно была, потому что Искан всегда усмехался, когда говорил «живые». Как будто это было достижением. Как будто это было чем-то, чем можно гордиться. — Немного побитые, но в сознание не пр-риходили. Я аккур-ратно, Нил. Не пер-реживай. Даня кивнул. Он знал, что Искан аккуратно. Искан всегда был аккуратным. Слишком аккуратным для человека, который по жизни шёл по кривой дорожке. На лице его не было ни тени сомнения. Ни тени жалости. Искан всегда был его тенью. Его правой рукой. — Тащи их, — сказал Даня, доставая новую сигарету из пачки. Он закурил, щёлкнув зажигалкой. Пламя на секунду осветило его лицо — жёсткое, с сжатой челюстью и холодными, ничего не выражающими глазами за стёклами очков. Искан ушёл и вернулся через несколько минут. Даня услышал его раньше, чем увидел — тяжёлое, сбивчивое дыхание, шаркающие шаги по бетонному полу, глухие удары чего-то мягкого и тяжёлого о ступени. А потом из темноты проёма показалась фигура Искана — согнутая, напряжённая, волокущая за собой что-то бесформенное, тёмное. Волок их по одному — тяжело, с натугой, потому что парни были тяжёлыми, а тащить бесчувственное тело, которое не помогает, а только мешает, болтается в руках как мешок с песком, — то ещё удовольствие. Он складывал их на бетонном полу, в центре просторного, пустого цеха, где когда-то, наверное, стояли станки. Даня смотрел с высоты. Смотрел, как трое парней, которые ещё утром были такими уверенными, такими сильными, такими непобедимыми, лежат сейчас на холодном, грязном полу, связанные по рукам и ногам, и похожи на тряпичных кукол, которых выбросили на помойку. Он докурил вторую сигарету, встал напротив них. В трёх метрах. Достаточно близко, чтобы видеть их лица — молодые, глупые, ничего не понимающие лица, на которых ещё не было страха, потому что они ещё не проснулись. Потому что они ещё не знали, кто перед ними. — Сколько ждать? — спросил он, не оборачиваясь. Голос его был ровным, спокойным, почти скучающим — как у человека, который спрашивает, сколько времени до отправления поезда, или какая сегодня погода. Но в этом спокойствии, в этой ровности, в этой скучающей интонации чувствовалась такая сила, такая мощь, такая скрытая, едва сдерживаемая угроза, что даже Искан, привыкший к Дане, привыкший за столько лет знакомства к его настроениям, привыкший к его темноте, на секунду замер. — Минут десять, — Искан прислонился к стене, скрестив руки на груди. В его позе была та самая привычная ленивость, но сегодня в ней чувствовалось что-то другое — напряжение, скрытое за маской безразличия. — Не больше. Даня кивнул. Десять минут. Десять минут, чтобы перебрать в голове всё, что произошло за последние два дня. Чтобы вспомнить каждую деталь — лицо Руслана, его дрожащие руки, его сломанный голос. Чтобы дать гневу, который пульсировал в каждой клетке тела, достигнуть той самой точки кипения, за которой уже нет возврата. Он не жалел о том, что собрался сделать. Жалость умерла в тот момент, когда он увидел синяки на теле Руслана. Жалость умерла в тот момент, когда он услышал, как дрожал голос Руслана, рассказывающий о том, как они били его, как они отрезали его волосы, как они смеялись. Жалость умерла. Осталась только сталь. Только холодная, беспощадная, не знающая пощады сталь. Первый зашевелился через семь минут. Даня засекал время по внутренним часам — привычка, выработанная годами. Парень застонал — тихо и жалобно. Его голова дёрнулась, мотая из стороны в сторону, словно он пытался стряхнуть с себя остатки липкого, тяжёлого сна. Потом он открыл глаза. Мутные, ничего не понимающие глаза. Он моргнул. Раз. Другой. Третий. Смотрел на тёмный, грязный потолок, на котором когда-то были лампы, но теперь остались только чёрные, пустые дыры. Пытался понять, где находится. — Где... — прошептал он, и голос его был хриплым, сломанным, как у человека, который не пил воды несколько дней. — Где я? Он попытался сесть и не смог. Руки были связаны за спиной — туго, с металлическим хрустом, который отдавался болью в запястьях. Ноги — тоже. Он дёрнулся — раз, другой, третий, — но верёвки не поддавались. Они были затянуты с умением, с опытом, с пониманием того, как нужно вязать, чтобы не развязались. — Помогите! — крикнул парень. — Кто-нибудь! Тишина. Только эхо, которое вернуло его крик обратно, многократно усиленное, искажённое, страшное. Второй очнулся следом. Он не стонал — просто открыл глаза и замер. Смотрел в одну точку на стене, на граффити, изображающее череп с перекрещёнными костями, и не двигался. Только дыхание его стало чаще, тяжелее. Его сердце колотится где-то в груди — гулко, часто, как у зайца, который почуял волка. Третий очнулся последним. Он закричал. Крик был громким, резким, полным животного, первобытного ужаса — таким, который невозможно сдержать, невозможно подавить, невозможно перепутать с чем-то другим. Он разнёсся по пустому цеху, отразился от стен, вернулся эхом, многократно усиленный, искажённый, страшный. — Заткни его, — спокойно сказал Даня. Искан подошёл к парню и без лишних слов, без жестокости — просто и деловито, как будто делал это каждый день, — залепил ему рот клейкой лентой. Широкой, серой, той самой, которой они заклеивали коробки при переезде. Парень замолчал. Только мычал теперь — глухо, жалобно, и его глаза, огромные, полные ужаса, бегали по сторонам, пытаясь найти того, кто это сделал, кто посмел, кто... Он нашёл. Даня стоял в трёх метрах. Серый капюшон, тёмные очки. Ни лица, ни глаз — только смутный, почти призрачный силуэт, который, казалось, парил в темноте. — Кто ты? — спросил первый, тот, который очнулся первым. Голос его дрожал — мелко, противно. Но он старался держаться. Наверное, хотел казаться смелым. Сильным. Неуязвимым. Наверное, внутри него ещё теплилась надежда, что всё это — ошибка, что его сейчас отпустят, извинятся, скажут, что перепутали. — Зачем мы здесь? — добавил он, и в голосе его появились новые нотки — требовательные, почти наглые. Он пытался взять контроль в свои руки. Попытка была жалкой, смешной, как у ребёнка, который кричит на взрослого, надеясь, что тот испугается. Даня поднял голову. Посмотрел на первого. Сквозь тёмные стёкла очков. Холодно. Равнодушно. Как на пустое место. — Убери кляп, — сказал он, кивнув на третьего. Искан подошёл к третьему. Парень замер, когда тень упала на его лицо, — перестал мычать, перестал дёргаться, только смотрел на Искана расширенными от ужаса глазами. Искандер отлепил ленту — резко, одним движением, так, что парень взвыл от боли. Кожа вокруг губ покраснела, на ней остались следы клея. — Что вам нужно? Деньги? — затараторил третий, захлёбываясь словами, как будто боялся, что если замолчит, то его убьют. — У меня есть деньги! Я могу заплатить! Сколько скажете, я всё отдам! Только не убивайте! Пожалуйста! Даня не ответил. Он достал из кармана худи телефон — не свой, а тот, который лежал в кармане у парня, когда они привезли их сюда. Он начал смотреть. Движение было неторопливым, почти ленивым — как у человека, который листает газету за чашкой кофе, а не просматривает содержимое чужого телефона в заброшенном заводе посреди ночи. Большой палец скользил по экрану — вверх, вниз, вверх, вниз, — открывая одно приложение за другим. Сообщения. Контакты. Фотографии. Галерея. Первый телефон — парня, который очнулся первым, — был пустым. Даня открыл галерею. Пролистал. Закрыл. Открыл сообщения. Пролистал. Закрыл. Ничего интересного: переписки с друзьями о том, где и когда встретиться, фото с вечеринок, какие-то игры. Даня откинул его в сторону — тот глухо стукнулся о бетонный пол, отскочил, перевернулся экраном вниз. Второй телефон — парня, который очнулся вторым, — тоже не вызвал интереса. Спортивные ставки, группы про машины, порно. Он откинул телефон. Тот упал на пол рядом с первым, звякнул, откатился в сторону и замер, уткнувшись углом в трещину в бетоне. Даня взял третий. Тот самый парень — молодой, с русой чёлкой, которая когда-то падала на глаза, делая его похожим на мальчишку с обложки дешёвого любовного романа, а сейчас была слипшейся от пота и страха и прилипала к мокрому лбу, — замер. Его тело, которое ещё секунду назад содрогалось от беззвучных рыданий, вдруг окаменело, лицо побледнело, а губы задрожали. — Не надо, — прошептал он, и голос его был таким жалким, таким беспомощным, таким детским. — Пожалуйста, не надо... Даня не слушал. Он включил телефон, открыл галерею и начал листать. Фото. Ещё фото. Видео. Ещё видео. Много всего — обычная жизнь обычного парня, который считал себя крутым, который снимал всё подряд, потому что думал, что это важно, потому что хотел, чтобы его запомнили. Вечеринки, драки, пьяные признания в любви, кто-то танцует на столе, кто-то целуется в туалете, кто-то плачет, размазывая тушь по щекам. Обычная жизнь. Пустая, бессмысленная, никому не нужная. А потом он нашёл его. Видео. Недавнее. Вчерашнее. Датировано вчерашним днём, временем, когда Руслан шёл домой. Миниатюра была маленькой — не больше ногтя на мизинце, — но даже в этом крошечном, размытом изображении Даня увидел достаточно. Чёрная фигура на асфальте. Скрюченная, сжавшаяся, беззащитная — поза человека, который закрывается от ударов, который знает, что не сможет защитить себя, и пытается хотя бы уменьшить боль. Фигура была маленькой — намного меньше, чем в реальности, — и это несоответствие размера делало её ещё более жалкой, ещё более беспомощной. И чьи-то ноги. Три пары ног. В дешёвых кроссовках мив спортивных штанах. Одна пара занесена для удара — носок кроссовка смотрит прямо в бок скрюченной фигуры, готовый вонзиться, сломать, уничтожить. Даня замер. Время остановилось. Звуки исчезли — ветер за окнами, дыхание Искана за спиной, всхлипы связанных парней — всё пропало. Осталась только миниатюра. Только это маленькое, размытое изображение, которое держало его в плену, не отпускало, заставляло смотреть. Палец завис над экраном. Он знал, что там. Знал, что увидит, если нажмёт «play». И не хотел этого видеть. Не мог. Потому что если он увидит — если он увидит, как они бьют Руслана, как он падает, как он скулит от боли, как он просит пощады, — он не сдержится. Он убьёт их. Прямо здесь. Прямо сейчас. Не спрашивая, не раздумывая, не жалея. Маленькая, размытая картинка уже показала ему достаточно. Чёрная фигура на асфальте — он узнал бы её из тысячи, даже в таком крошечном, искажённом изображении. Руки, которые он держал в своих. Волосы — те самые, длинные, чёрные, которые он так любил гладить, которые отрезали эти твари, — разметались по асфальту, как паутина, как последняя защита, как что-то, что уже не может защитить. И лицо. Даня увидел его. На секунду — на одно короткое, почти неуловимое мгновение, — он увидел лицо Руслана. Испуганное, искажённое болью и страхом, с широко раскрытыми глазами. Даня увидел и в ту же секунду сжал телефон в кулаке. Пальцы сомкнулись с такой силой, что костяшки побелели, а суставы захрустели. Металл заскрипел под давлением — тонкий, хрупкий корпус не выдержал, прогнулся, треснул. Стекло экрана, которое ещё секунду назад было идеально гладким, покрылось паутиной тонких, серебристых трещин, расходящихся от центра, как лучи, как молнии, как следы от удара. Удар о бетонный пол был такой силы, что телефон разлетелся на куски. Экран разбился вдребезги, осколки разлетелись в разные стороны, зашуршали по полу. Корпус треснул, аккумулятор выпал и покатился в сторону. — Мой телефон! — завопил парень. Крик вырвался из его груди — нечеловеческий, полный такой искренней, такой настоящей боли, что на секунду показалось, будто он потерял не вещь, а часть себя. Голос его сорвался на визг — высокий, пронзительный, как у ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку. — Ты что наделал?! — продолжал он, и в его голосе, среди страха, среди ужаса, среди отчаяния, прорвалась настоящая, неприкрытая злость. — Я его только... Он не договорил. Даня усмехнулся. Усмешка была невесёлой — кривой, жёсткой, с налётом той самой, холодной стальной жестокости, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах. Он усмехнулся и покачал головой — медленно, как взрослый, который смотрит на глупого, ничего не понимающего ребёнка. — Что за поколение пошло... — сказал он, и голос его был спокойным, ровным, почти скучающим. — Какой-то кусок металла дороже собственной жизни. Он сделал шаг. Один. Второй. Третий. Парень попытался отползти — дёрнулся назад, но верёвки не пускали. Они были слишком тугими, слишком надёжными. Пеньковая, грубая верёвка впилась в запястья, в лодыжки, оставляя на коже красные, болезненные полосы, которые саднили при малейшем движении. Он только забился на месте, как червяк, как что-то жалкое, беспомощное, смешное. Его тело извивалось по бетону — плечи дёргались, бёдра подпрыгивали, голова моталась из стороны в сторону. Но сдвинуться с места он не мог. Даня навис над ним и ударил. Удар был такой силы, что парень отлетел назад, ударился затылком о бетонный пол, оставляя за собой кровавый след. Кровь хлынула из разбитого носа. Она была тёмной, почти чёрной в тусклом свете, и она заливала лицо, капала на пол, смешивалась с пылью и грязью. — А-а-а! — закричал парень, и крик его был полон боли и ужаса. Двое других замерли. Первый смотрел на своего товарища широко открытыми глазами, и в его взгляде было такое непонимание, такое неверие, что Даня почти усмехнулся. Парень не моргал. Губы его шевелились — беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег, — и, наверное, он пытался что-то сказать, но слова не шли. Второй вообще перестал дышать. Его грудная клетка замерла на середине вдоха — ни подъёма, ни опускания, только тишина. Лицо его было белым, как мел, как бумага, как простыня, которой накрывают мёртвых. Глаза смотрели на кровь, которая растекалась по полу, впитывалась в пыль, становилась чёрной, почти незаметной в темноте. Они смотрели на своего товарища, который лежал на полу, залитый кровью, и не верили своим глазам. Они думали, что это сон. Что это не может происходить на самом деле. Даня повернулся к тому, кто очнулся вторым. Парень с бритой головой и с золотой цепочкой на шее сжался. Он попытался вырваться из верёвок — дёрнулся, забился, как рыба на суше. Его лицо исказилось от напряжения, мышцы вздулись, жилы на шее натянулись. Но верёвки держали крепко. Они не поддались — ни на миллиметр, ни на долю миллиметра. Только впились в кожу глубже, только оставили новые, красные полосы на запястьях, на лодыжках, только затянулись туже, только напомнили ему, что он — не хозяин своего тела. Что он — пленник. — Не подходи ко мне! — закричал он, и голос его был полон той самой, животной паники, которая не знает стыда, не знает гордости, не знает ничего, кроме страха. — Ты не знаешь, кто я! Мой брат... мой брат тебя... Даня не дал ему договорить. Он пнул его. Со всей силы. Ногой. В живот. Удар был точным, выверенным — туда, где мягкая, беззащитная плоть, где боль самая острая. Носок обуви врезался в солнечное сплетение — в то самое место, которое даже у самого крепкого бойца заставляет забыть обо всём на свете. Парень согнулся пополам, выплюнув воздух из лёгких, и застыл в такой позе на секунду, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Даня не ждал. Он наклонился, схватил парня за шиворот и поднял его голову вверх. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Даня смотрел на него сквозь тёмные стёкла очков — холодно, равнодушно, как смотрят на насекомое, которое случайно забрело в дом, и которое сейчас нужно выбросить на помойку. — Ты бил его? — спросил он, и голос его был тихим и низким. В этом голосе не было злости. Не было угрозы. Не было ничего, что могло бы предупредить о том, что будет дальше. Парень не ответил. Не мог. Воздуха не было. Только хрип, только всхлипы, только слёзы, которые текли по щекам и смешивались с потом и пылью. Даня не стал ждать ответа. Он ударил кулаком в лицо. Раз. Другой. Третий. Кровь брызнула снова — тёмная, густая, липкая. Она залила руку Дани, бетонный пол и лицо парня. Он захрипел, закашлялся, захлебываясь собственной кровью. Даня бил. Раз за разом. Методично. Безжалостно. Каждый удар был точным, выверенным — туда, где боль сильнее, где следы заметнее, где кости ближе к коже. Он не считал. Не нужно было. Его кулак двигался сам. Парень отключился на пятом ударе. Голова его безвольно свесилась — подбородок коснулся груди, рот приоткрылся, из уголка губ вытекла последняя струйка крови, смешанной со слюной, и Даня отпустил его, позволяя телу упасть на пол, как мешок с песком. Тяжело. Беспомощно. Даня повернулся к последнему. Тот самый. С ножом. Парень смотрел на него и дрожал. Дрожал так, что его зубы выбивали дробь, а руки, связанные за спиной, мелко тряслись, как в лихорадке. Лицо его было белым, как мел, губы — синими, глаза — огромными, полными такого ужаса, который невозможно описать словами. — Пожалуйста, — прошептал он, и голос его был таким тихим, таким слабым, таким жалким, что его едва было слышно. — Пожалуйста, не надо... я всё отдам... у меня есть деньги... я... — Заткнись, — спокойно сказал Даня. Парень замолчал. Рот его захлопнулся сам собой. Он сжал губы и замер. Только всхлипывал теперь — тихо, беззвучно, как ребёнок, которого наказали, и он не понимает, за что. Всхлипы вырывались из его груди сами собой — короткие, рваные, похожие на икоту. Даня подошёл ближе. Остановился в двух шагах. Расстояние было маленьким — парень мог бы дотянуться до него ногой, если бы ноги не были связаны, если бы он не боялся пошевелиться. Но он не двигался. Только смотрел снизу вверх на эту высокую, тёмную фигуру. Даня достал из кармана нож — тот самый, складной, с чёрной рукояткой и потёртым лезвием. Парень узнал его. Его глаза расширились, зрачки сузились до точки, и он замер, перестав даже дышать. — Узнаёшь? — спросил Даня, крутя нож в руках. Лезвие блеснуло в тусклом свете — холодное, острое, смертоносное. — Это... это мой... — прошептал парень, и голос его сорвался. — Откуда он у тебя? Даня не ответил. Он наклонился и заставил смотреть на себя. — Ты отрезал ему волосы, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Это было утверждение. Приговор. — Этим ножом. Парень хотел что-то сказать — оправдаться, объяснить, соврать, — но не смог. Слова застряли в горле, превратились в жалкий, булькающий звук. — Я... я не хотел... — выдавил он наконец. — Это не я... это они... они заставили... Даня ударил. Не сильно. Не так, как предыдущих. Не со всей силы, не с размаху, не с той животной, первобытной яростью, которая застилает глаза и отключает разум. А расчётливо, точно, со знанием дела. Кулаком в скулу — так, чтобы голова мотнулась в сторону, чтобы челюсть хрустнула, чтобы кровь брызнула из разбитой губы. — Не ври мне, — сказал он. Парень заскулил — тихо, жалобно, по-щенячьи. Звук вырывался из его груди сам собой — короткий, рваный, похожий на всхлип, на стон, на мольбу. Его лицо исказилось от боли, слёзы смешались с кровью и потекли по щекам, оставляя грязные, розовые дорожки. — Я заплачу, — прошептал он, и голос его был полон отчаяния. — Сколько скажешь. Я достану. У моего отца есть деньги. Он... Он не договорил. Не успел. Даня усмехнулся. Усмешка была страшной — кривой, злой, с налётом той самой животной жестокости, которая не знает пощады, которая не ведает жалости, которая не останавливается ни перед чем. — Твой папочка, — сказал Даня, и голос его стал ниже, тише, опаснее, — не поможет тебе. Он ударил снова. В живот. Сила удара была такой, что парень согнулся пополам, как складной нож, выплюнув воздух из лёгких. Даня наклонился, взял его за руку — правую, ту, которая, наверное, касалась волос Руслана, когда они падали на асфальт. Развернул ладонью вверх. — Этими руками ты трогал его, — сказал Даня, и в его голосе не было злости. Только констатация факта. Холодная, беспощадная, как приговор судьи. Он воткнул нож в предплечье. Не глубоко, но боль была невыносимой. Парень закричал — громко, пронзительно, как раненый зверь. Крик его разнёсся по пустому цеху, отразился от стен, вернулся эхом, многократно усиленный, искажённый, страшный. — Тише, — спокойно сказал Даня, вынимая лезвие. Он вытащил нож медленно, почти нежно. Лезвие скользнуло по краям пореза, задело нервные окончания, вызвало новую волну боли — такой острой, такой невыносимой, что парень закричал снова, громче, пронзительнее, отчаяннее. Кровь хлынула из раны — алая, горячая, пульсирующая. Она залила руку, капала на пол, смешивалась с пылью и грязью. — Зачем? — прошептал парень, и голос его был полон такого страдания, такой невыносимой боли, что, казалось, она вот-вот разорвёт его на части. — За что? Что я тебе сделал? Я не знаю тебя... я... — Ты сделал не мне, — сказал Даня. Он ударил снова. В ту же руку — чуть ниже, туда, где кожа тоньше, где мышцы нежнее, где боль острее. Крик повторился. Парень уже не контролировал себя — он кричал, не думая, не стесняясь, не боясь. Крик был единственным, что осталось у него, единственным, что он мог сделать, единственным, что доказывало, что он ещё жив. — Ты сделал ему, — продолжил Даня. — Тому, кто не мог защитить себя. Тому, кто не ударил бы в ответ, даже если бы мог. Тому, кто не заслужил этого. Он бил снова и снова. В руки — те самые, которые касались Руслана. В предплечья, в плечи, в кисти — везде, куда мог достать, везде, где кожа была открыта, где нож встречал сопротивление плоти. Он не торопился. Не зачем было торопиться. Время работало на него. В ноги — те самые, которые пинали Руслана. В бёдра, в голени, в икры — туда, где мышцы напрягаются при каждом движении, где боль отдаётся во всём теле. Парень дёргался, извивался, пытался убрать ноги, но верёвки держали крепко. Парень кричал. Он молил о пощаде — захлёбываясь слезами, слюной, кровью. Он обещал всё, что только можно было обещать, — деньги, молчание, вечную благодарность. Он клялся, что больше никогда, что он исправится, что он станет другим. Даня не слушал. Он наносил удар за ударом, и в голове его была только одна картинка — Руслан, лежащий на асфальте, сжавшийся в комок, беззащитный, испуганный, одинокий. И эти трое, которые стояли над ним и смеялись. Парень уже не кричал. У него не осталось сил. Только тихие, жалобные всхлипы, только хриплое, прерывистое дыхание, только слёзы, которые текли по щекам, смешиваясь с кровью и грязью. Его лицо было неузнаваемым — опухшее, красное, в синяках и ссадинах, с разбитыми губами и заплывшим глазом. — Искан, — сказал он наконец, когда понял, что хватит. Голос его был ровным, спокойным, как будто он не избивал человека последние несколько минут, а просто разговаривал по телефону. — Здесь, — отозвался Искан из темноты. Он стоял в двух метрах, прислонившись плечом к стене, и смотрел на происходящее с тем странным, почти отстранённым спокойствием, которое появлялось у него в такие моменты. На лице его не было ни тени жалости. Только холодная, деловая сосредоточенность человека, который выполняет работу. — Прибери тут мусор. Искан молча кивнул. Он подошёл к парню, который лежал на полу, свернувшись в клубок, истекая кровью и слезами, и посмотрел на него сверху вниз — равнодушно, как смотрят на что-то, что уже не имеет значения. Как на то, что можно выбросить. — Живой? — спросил он. Парень не ответил. Только всхлипнул. — Живой, — констатировал Искан. Даня не смотрел. Он развернулся и пошёл к выходу — к звёздам, к ночному воздуху, который пах холодом и свободой. За спиной его раздавались вопли. Страшные, нечеловеческие вопли, которые эхом разносились по пустому цеху и уходили в ночь. Даня вышел на улицу. Достал сигарету, закурил. Глубоко затянулся, чувствуя, как горячий дым наполняет лёгкие, успокаивает, приводит мысли в порядок. Ночь была тихой. Звёзды смотрели на него с высоты, и в их взгляде не было ни осуждения, ни одобрения. Только равнодушие. Такое же, как в его глазах.

***

Ночью, через два дня, и Оксана очнулась на том же бетонном полу заброшенного завода. Голова её раскалывалась — пульсирующая, острая боль отдавалась в висках, в затылке, в глазах. Она помнила только клуб, коктейль, странный привкус во рту, который она тогда не заметила, а потом — провал. Чёрная, бездонная яма, из которой она не могла выбраться. Она попыталась сесть и не смогла. Руки были связаны за спиной. Ноги — тоже. Она дёрнулась — раз, другой, третий, — но верёвки не поддавались. Только впились в кожу глубже, только оставила новые, красные полосы на тонкой коже. — Помогите! — закричала она, и голос её, тонкий, истеричный, разнёсся по пустому цеху. — Кто-нибудь! Помогите! Тишина. Только эхо, которое вернуло её крик обратно, многократно усиленный, искажённый, страшный. Ей показалось, что кто-то насмехается над ней, передразнивает её, издевается. Она слышала свой голос со всех сторон — сверху, снизу, справа, слева, — и не могла понять, где находится выход. — Пожалуйста! — она заплакала — громко, навзрыд, размазывая слёзы по лицу, которые тут же смешивались с тушью и текли по щекам чёрными, грязными ручьями. — Я ничего не делала! Я ничего не знаю! Отпустите меня! Она говорила, не понимая, что говорит, потому что страх забил все остальные чувства, заполнил всё сознание, не оставив места ни для мыслей, ни для логики, ни для надежды. Слова вылетали из неё с такой скоростью, что они наезжали друг на друга, сливались, теряли смысл, превращались в один сплошной, бессмысленный поток звука. Из темноты вышел человек. Он появился не из двери — из самой тьмы, как будто был её частью, как будто соткался из неё, из мрака, из холода, из тишины. Оксана не слышала его шагов — он двигался бесшумно, плавно, как призрак, как тень, как что-то нечеловеческое, что не имеет физического тела. Она заметила его только тогда, когда он уже стоял в трёх метрах от неё, отделившись от темноты, как статуя, как изваяние, как воплощение её самого страшного кошмара. Высокий, в сером капюшоне, натянутом глубоко на лицо, и в тёмных очках. В руке он крутил что-то — металлическое, блестящее в тусклом свете. Предмет вращался между его пальцами с лёгкостью, почти небрежностью — как ручка, как зажигалка, как что-то привычное, обыденное, неопасное. Оксана не сразу поняла, что это. Пистолет. Она замерла. Перестала дышать. Перестала плакать. Перестала думать. Её мозг, который ещё секунду назад лихорадочно искал выход, искал слова, искал спасение, вдруг отключился. Остался только инстинкт. — Не надо, — прошептала она, и голос её был таким тихим, таким слабым, таким беспомощным, что его едва было слышно. — Пожалуйста, не надо... я всё сделаю... что хотите... только не убивайте... Человек молчал. Он стоял в трёх метрах от неё, крутил пистолет в руках и смотрел на неё сквозь тёмные стёкла очков. Холодно. Равнодушно. Как на насекомое. Оксана чувствовала этот взгляд кожей — он был тяжёлым, давящим, почти физически ощутимым. Он сделал шаг вперёд. Один. Неспешный, почти ленивый, как у хищника, который уверен, что добыча никуда не денется. Кеды мягко ступили по бетонному полу, и этот звук — шорох подошвы о пыльный, шершавый бетон — показался Оксане оглушительным, как выстрел. Она вздрогнула всем телом — плечи дёрнулись, пальцы на руках, связанных за спиной, судорожно сжались в кулаки. Сердце её, которое и так колотилось где-то в горле, сделало кульбит и замерло на секунду, а потом забилось с новой силой — часто, сбивчиво, как у человека, который стоит на краю пропасти и знает, что сейчас упадёт. — Я задам тебе один вопрос, — сказал он, и голос его был спокойным, ровным, почти скучающим. Она закивала — быстро, судорожно. Она поняла: от её ответа зависит всё. Буквально всё. Не просто её свобода, не просто её благополучие, не просто её будущее. А жизнь. Её жизнь. Та самая, которую она так любила, которой она так дорожила, которую она не хотела терять. — Да, да, конечно, — затараторила она, захлёбываясь словами. — Всё что скажете, я всё расскажу, я ничего не скрою, только не убивайте, пожалуйста... Человек поднял руку — и она замолчала. Рот захлопнулся сам собой. На секунду в цехе воцарилась тишина. Даже ветер за окнами затих, даже звёзды на небе, казалось, замерли, ожидая ответа. — Помнишь эмо парня, к которому ты клеилась в клубе? — спросил Даня. Его голос не изменился. В нём не появилось ни угрозы, ни злости, ни даже обычной человеческой интонации. Он был всё таким же ровным, спокойным, почти отстранённым. Она замерла. В голове её, затуманенной страхом и остатками того самого коктейля, который подмешал Искан, лихорадочно заметались обрывки воспоминаний. Эмо парень. В клубе. Она помнила клуб — яркие огни, громкую музыку, толпу. Помнила, как пила коктейль, как смеялась с подругой. Но эмо парень? Она попыталась вспомнить. Парней у неё было много — она клеилась ко многим, флиртовала по привычке, потому что это было легко, потому что это приносило удовольствие, потому что внимание мужчин поднимало ей самооценку. Она не считала их, не запоминала имён, не сохраняла в памяти лица. Они были расходным материалом — сегодня один, завтра другой, послезавтра третий. — Я... — начала она, запинаясь, и голос её дрожал. — Я не... Она замолчала, боясь сказать что-то не то. В голове всплыла картинка — размытая, нечёткая, как старая фотография. Чёрная одежда. Длинные волосы. Бледное лицо. Парень, который сидел в углу на диване, сжавшись в комок, с бутылкой пива в руке. Один. Ни с кем не разговаривал. Смотрел в одну точку пустыми, ничего не выражающими глазами. — Да! — выпалила она, и в голосе её появились новые нотки — облегчения, надежды, почти радости от того, что она вспомнила, что может ответить, что, возможно, это спасёт ей жизнь. — Да, я помню такого! Весь в чёрном, волосы длинные, чёлка до глаз. Он сидел в углу на диване зашуганный, совсем один, ни с кем не общался. Стремненький такой. Я подошла к нему... Она замолчала, почувствовав, как взгляд человека за тёмными стёклами очков стал тяжелее, острее, почти физически ощутимым. Она поняла, что сказала что-то не то. — У меня с ним ничего не было! — затараторила она, замотав головой. — Клянусь, ничего! Я просто села рядом, мы немного поговорили, а потом он... он просто встал и убежал. Выбежал из клуба, даже не попрощавшись. Я вообще не хотела к нему подходить! Честно! Это не моя идея была! Человек замер. Пистолет в его руке перестал вращаться. Пальцы, которые ещё секунду назад лениво перебирали оружие, замерли на рукоятке — не сжались, не дрогнули, просто замерли. Он стоял неподвижно. Оксана смотрела на него и не могла понять — помогло ей это признание или, наоборот, сделало только хуже. — Меня попросили, — добавила она тише, почти шёпотом, опуская глаза, потому что смотреть в эти чёрные стёкла было невыносимо. — Я не знала, зачем. Не спрашивала. Мне просто сказали — подойди, пофлиртуй, посмотри, что будет. А я... я люблю флиртовать. Это же не преступление — просто поговорить с парнем, правда? Она подняла глаза, надеясь увидеть хоть какую-то реакцию, хоть намёк на то, что её слова достигли цели. Но лицо человека скрывал капюшон. Глаза — тёмные очки. Только лёгкий выдох — облачко пара в холодном воздухе — выдавало, что он вообще жив. — Кто? — спросил Даня. Одно слово. Короткое, как удар. Оно повисло в воздухе, тяжёлое, давящее, неотвратимое. В этом слове не было ни любопытства, ни интереса — только требование. Оксана судорожно сглотнула. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Она понимала, что сейчас произнесёт имя, и это имя может стать для кого-то приговором. Но она не думала о том, кто этот кто-то. Она думала только о себе. О своей жизни. О том, чтобы выбраться отсюда живой. — Андрей, — выдохнула она, и имя это прозвучало как выстрел в тишине. — Андрей Ноилс. Это он меня попросил. Человек не шелохнулся. Ни мускул не дрогнул на его лице — на том, что было скрыто под капюшоном. Только пальцы, которые держали пистолет, чуть сжались — едва заметно, на долю секунды. Оксана заметила это движение и поняла, что попала в цель. — Он часто так делает, — продолжила она. — Вечно ему что-то надо, вечно он лезет не в свои дела. Ему просто интересно, понимаете? Она замолчала, переводя дыхание. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но теперь они были не только от страха — в них была и злость. Злость на Андрея, который втянул её в эту историю. Злость на себя, что согласилась. — Я не знаю, зачем ему это было нужно, — добавила она тише. — Он не объяснял. Просто сказал: «Подойди к нему. Пофлиртуй». Я не спрашивала. Я никогда не спрашиваю. Мне было всё равно. А теперь... Она не договорила. Человек поднял руку — и она замолчала. — Искан, — позвал он. Из темноты выступила ещё одна фигура — коренастая, молчаливая, с лицом, которое трудно разглядеть, оно тонуло в тени. — Отпусти её. Оксана замерла. Не верила своим ушам. Ей казалось, что она ослышалась. — Что? — прошептала она. — Отпусти, — повторил человек в капюшоне, пряча пистолет в карман. В голосе его появились новые нотки — усталость. Усталость от того, что нужно повторять одно и то же дважды. — Но если ты кому-нибудь расскажешь о том, что здесь было... Он не договорил. Не нужно было. — Никому! — замотала головой Оксана. — Клянусь! Я никому ничего не скажу! Я ничего не видела! Я ничего не слышала! Я... Она не договорила. Сзади к ней подошёл Искан. Оксана не слышала его шагов — он двигался бесшумно. Она почувствовала его только тогда, когда его рука легла ей на плечо — тяжёлая, сильная, с грубой, шершавой ладонью. Она вздрогнула — всем телом, сразу, как от удара током, — но не успела ни повернуться, ни закричать. Искан приложил к её лицу мятую, влажную тряпку. Запах был резким, химическим, от которого защипало в носу, заслезились глаза, а в голове помутилось. Он заполнил ноздри, рот, горло, лёгкие — везде, куда мог проникнуть, везде, где была жизнь. Оксана попыталась закричать — но не смогла. Голос пропал, лёгкие наполнились чем-то тяжёлым, липким, и она провалилась в темноту. В ту самую, из которой недавно вынырнула.

***

Даня стоял у пролома в стене и смотрел на звёзды. Он докурил сигарету, бросил окурок вниз, достал новую. Закурил. «Андрей Ноилс», — подумал он. — «Значит, ты. Ты — причина. Ты подговорил эту девушку. Ты хотел посмотреть, что будет. Тебе было просто интересно. Тебе было просто весело». Он вспомнил его лицо — наглое, самоуверенное, с вечно улыбающимися губами и глазами, в которых горел тот самый, болезненный огонь любопытства. Лицо, которое хотелось разбить. Лицо, которое будет сниться ему по ночам — не как кошмар, а как цель. Как мишень. Как напоминание о том, что ещё не всё закончено. Даня сжал сигарету в пальцах так сильно, что фильтр сплющился, а табачные крошки посыпались вниз. Злость поднималась откуда-то из глубины. — Андрей Ноилс — ты мой кровный враг.