Я до смерти не исправлю, что при жизни натворил

Перемена тянулась бесконечно. Руслан стоял у окна в коридоре колледжа, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на серое небо за мутным стеклом. Илья куда-то ушёл — кажется, в столовую за бутербродами, — и Руслан остался один. Ему было спокойно в одиночестве. Тишина коридора, редкие шаги проходящих мимо студентов, приглушённые голоса из аудиторий — всё это создавало ощущение временного убежища, маленькой передышки между парами. Он поправил воротник свитера — чёрного, с высоким горлом, который купил на прошлой неделе, чтобы хоть как-то скрыть синяки на шее. Синяки уже пожелтели, стали меньше, но всё ещё были заметны, если присмотреться. Короткие волосы непривычно щекотали лоб. Руслан всё ещё не привык к ним — каждое утро, глядя в зеркало, он на секунду замирал, не узнавая себя. Чёлки не было. Защиты не было. Он чувствовал себя голым. Но Даня сказал, что ему идёт. И Илья сказал, что ему идёт. Может быть, они не врали. — Оу! Детка! Голос был звонким, навязчивым, с той особенной, приторно-сладкой интонацией, от которой у Руслана внутри всё сжималось. Он узнал этот голос. Голос человека, который не знает слова «нет». Голос человека, который лезет в душу без спроса, не чувствуя границ, не замечая, что его не ждут. Андрей Ноилс. Руслан замер, не поворачиваясь. Он надеялся, что Андрей пройдёт мимо. Что он просто поздоровался и пойдёт дальше по своим делам, не заметив его. Но шаги приближались — уверенные, почти танцующие, с лёгким поскрипыванием подошв о кафельный пол. И Руслан понял: не пройдёт. Не сегодня. — Ты чего один? — Андрей остановился рядом, встал так, чтобы видеть лицо Руслана. — О! А я смотрю, ты стиль сменил! Он говорил громко, привлекая внимание проходящих мимо студентов. Несколько человек обернулись, посмотрели на них, но быстро отвели взгляды — чужая жизнь их не интересовала. И правильно. Руслан бы не хотел, чтобы интересовала. Андрей, кажется, не замечал этого — или ему было всё равно. Взгляд его скользнул по лицу Руслана — по коротким волосам, по открытым глазам, которые Руслан уже не прятал за чёлкой. В глазах Андрея загорелся тот самый огонь — любопытный, почти хищный, который Руслан видел в прошлый раз, когда они встретились у гаража. Этот огонь пугал Руслана. Не потому, что он был ярким — а потому, что в нём не было тепла. Только желание получить то, что нельзя. — А волосы где? — Андрей наклонил голову набок, рассматривая его. — Постригся? А жалко… Тебе шли длинные. Такой загадочный был, недоступный. Он сделал шаг ближе — слишком близко, нарушая все мыслимые границы личного пространства. — Отойди, — тихо сказал Руслан, глядя в сторону. — Ой, какой ты серьёзный, — Андрей не отодвинулся. Наоборот, он опёрся рукой о стену рядом с головой Руслана, нависая над ним. Жест был театральным, почти актёрским, как в дешёвых фильмах, где герой-любовник пытается произвести впечатление на девушку. — А мне нравится. Стрижка тебе идёт. Открывает лицо. А лицо у тебя сексуальное, между прочим. Я ещё в прошлый раз заметил. Так и прёт сексуальной энергией! Он произнёс слово «сексуальное» с особым сладострастием, растягивая гласные, как будто смаковал его. Руслана передёрнуло. Ему захотелось оттолкнуть Андрея, ударить. Но он сдержался. Не хотелось привлекать внимание. Не хотелось, чтобы кто-то видел эту сцену. Не хотелось, чтобы потом по колледжу пошли слухи. Руслан молчал. Он смотрел куда-то в сторону — на стену, на окно, на что угодно, только не на Андрея. Ему было противно. Противно от его голоса, от его запаха, от его близости. Противно от того, что он не мог просто развернуться и уйти, потому что Андрей стоял слишком близко, загораживая проход. — Ты чего молчишь? — Андрей наклонился ещё ближе, почти касаясь носом щеки Руслана. — Я же по-человечески, по-дружески. Просто хочу познакомиться поближе. — Я сказал, отойди, — повторил Руслан, и в голосе его появилась сталь. — Мне не интересно. Андрей не отставал. Он убрал руку от стены, но не отошёл — только чуть отклонился назад, давая Руслану немного воздуха, но не освобождая проход. — Ну почему сразу «не интересно»? — в его голосе появились обиженные наигранные нотки. — Ты меня даже не знаешь. А вдруг я интересный? Весёлый? Забавный? Сексуальный? — Мне не нужны весёлые и забавные, — Руслан наконец повернул голову и посмотрел на Андрея. Взгляд его был холодным, как лёд. — Отстань. Он сказал это так, как умел говорить только когда злился — тихо, ровно, почти спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, такая уверенность, что любой нормальный человек на месте Андрея понял бы: здесь нечего ловить. Но Андрей, судя по всему, не был нормальным человеком. — Ой, какие мы гордые, — он усмехнулся, но в усмешке уже не было прежней самоуверенности. Она стала какой-то нервной, почти истеричной. — Я вообще-то… Он хотел добавить что-то ещё, но Руслан перебил его. — Я сказал: отстань. — Голос его стал громче. — Не подходи ко мне больше. Ни в колледже, ни на улице, нигде. Андрей замер. На его лице мелькнуло удивление — настоящее, не наигранное, как будто он не ожидал, что этот тихий, застенчивый парень может говорить таким тоном. Но удивление быстро сменилось прежней, самоуверенной улыбкой. Андрей, видимо, решил, что Руслан просто ломается, что он несерьёзно, что если надавить чуть сильнее, то он сдастся. — Ладно-ладно, — он поднял руки в примирительном жесте, но в его глазах всё ещё плясали те самые чёртики. — Не хочешь сейчас — не надо. Но я сегодня провожу тебя до дома. Руслан почувствовал, как внутри закипает злость. — Не надо, — отрезал он. — Я сам дойду. — Ну почему сразу «не надо»? — Андрей наклонил голову набок, изображая искреннее недоумение. — Я же из благородных намерений. Мало ли какие люди по улицам ходят. А я — надёжный, проверенный. Он подмигнул — развязно, пошло, многозначительно — и Руслану захотелось ударить его. Просто взять и врезать по этой самодовольной физиономии, чтобы исчезла улыбка. Но он сдержался. Сжал кулаки в карманах, впиваясь ногтями в ладони до боли, и промолчал. — Отстань. Пожалуйста, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он добавил «пожалуйста» почти машинально — из вежливости, из привычки, из боязни показаться грубым. Хотя внутри всё кричало: «Оставь меня в покое! Не прикасайся! Не смотри! Не дыши в мою сторону!» — Ладно-ладно, — он отступил на шаг, но не ушёл. Встал у стены напротив, скрестил руки на груди и смотрел на Руслана с той самой улыбкой — наглой, самоуверенной, липкой. — Я всё равно провожу. На всякий случай. Руслан отвернулся и посмотрел в окно. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть этого лица, не слышать этого голоса, не чувствовать этого взгляда на себе. «Илья, вернись скорее», — мысленно взмолился он. — «Пожалуйста, вернись. Прогони его. Скажи что-нибудь. Сделай что-нибудь». Но Илья не возвращался. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и молился, чтобы прозвенел звонок, чтобы началась пара, чтобы можно было уйти в аудиторию, закрыть за собой дверь и забыть о существовании Андрея Ноилса хотя бы на час. Звонок прозвенел через пять минут. Руслан выдохнул и быстро зашагал к аудитории, не оглядываясь. Ноги несли его вперёд быстро, почти бегом. Он чувствовал, что Андрей идёт за ним. Но он не оборачивался. Не хотелось видеть его улыбку. Не хотелось давать ему ни малейшего повода думать, что его общество желательно. В аудитории Руслан сел на своё привычное место и уставился в одну точку на доске. Илья сел рядом — наконец-то вернулся, с бутербродом в руке и пятном от кетчупа на щеке, — и что-то спросил, но Руслан не слышал. Он смотрел перед собой и думал о том, как пройдёт остаток дня.

***

Последняя пара закончилась в три. Руслан собрал рюкзак медленно, надеясь, что Андрей уже ушёл, что ему надоело ждать, что он потерял интерес. Илья, как всегда, куда-то спешил — кажется, на встречу с Ксюшей, — и попрощался на выходе из аудитории. — Ты как? — спросил он, натягивая куртку на ходу. — Один пойдёшь? — Да, — Руслан кивнул. — Я к Дане. — Ну давай, — Илья хлопнул его по плечу и исчез в толпе студентов. Руслан вышел из колледжа. Холодный воздух ударил в лицо, заставил зажмуриться. На улице было серо и сыро — мартовская погода, ни зима, ни весна, когда небо кажется низким, а воздух — тяжёлым, влажным, пропитанным запахом талого снега и сырой земли. Он быстро зашагал в сторону СТО. Оглянулся — никого. Выдохнул с облегчением и ускорил шаг. Может быть, Андрей передумал. Но надежда оказалась ложной. Он услышал его шаги через минуту — быстрые, лёгкие, почти бегущие. — Малыш! Подожди! Руслан не обернулся. Он продолжал идти, сжимая лямки рюкзака. Ноги несли его вперёд быстрее, почти бегом, но Андрей был быстрее. — Ты чего так быстро? — Андрей поравнялся с ним, зашагал рядом, чуть впереди, заглядывая в лицо. — Убегаешь от меня? — Отстань, — тихо сказал Руслан, глядя прямо перед собой. — Ну зачем ты так? — Андрей не отставал. Он шёл рядом, иногда касаясь плечом плеча Руслана, и каждый раз, когда это происходило, Руслана передёргивало, как от удара током. — Я же помочь хочу. Проводить до дома. Чтобы никто не обидел. А ты… Он сделал паузу, наклонил голову набок, рассматривая Руслана. Его взгляд скользнул по коротким волосам, по бледному лицу, по высокому воротнику свитера, который выглядывал из под куртки. В глазах его загорелся интерес — нездоровый, почти хищный. — Я иду не домой, — перебил Руслан. — Я иду на СТО. — О, к Дане! — Андрей усмехнулся. — Ну и отлично! Я как раз хотел с ним поговорить. По-дружески. Помириться после той неприятной истории. Руслан ничего не ответил. Он просто продолжал идти, стараясь не замечать его присутствия. В голове гудело — от злости, от страха, от бессилия. Они шли молча — если можно назвать молчанием то состояние, когда один из них говорил, а второй упорно его игнорировал. Андрей рассказывал о чём-то — о погоде, о колледже, о своих друзьях, о том, какой сегодня хороший день для прогулки. Его голос звенел, как надоедливый комар, от которого невозможно отмахнуться. СТО показалось через пятнадцать минут. Руслан увидел знакомые ворота, знакомую синюю вывеску с облупившейся краской, знакомую серую «Хонду», припаркованную у входа. И выдохнул. Выдохнул так, как будто всё это время не дышал. «Сейчас, — подумал он. — Сейчас я зайду внутрь и буду в безопасности». Он ускорил шаг, почти побежал. Но Андрей не отставал. — О, пришли! — воскликнул он, оглядываясь по сторонам. — Атмосферно! Прямо как в прошлый раз. Даня, наверное, внутри? Как он там, не заскучал без меня? Он засмеялся — коротко, отрывисто. Смех был неестественным, почти истеричным — в нём не было радости, не было веселья, была только нервозность, только желание казаться уверенным, только страх, который он пытался скрыть. Руслан толкнул дверь гаража и шагнул внутрь. Тёплый, пропитанный запахом масла и железа воздух окутал его. Он почувствовал, как напряжение, которое не отпускало его всю дорогу, чуть ослабло. Он остановился у входа, переминаясь с ноги на ногу. Не хотелось делать лишних движений. Не хотелось привлекать к себе внимание. Руслан стоял и ждал, когда Даня выйдет из глубины гаража, когда увидит его, когда улыбнётся, когда скажет что-то тёплое, от чего страх отступит ещё немного. Андрей вошёл следом. — Даня! — крикнул он, оглядываясь по сторонам. — Принимай гостей! Я с твоим малышом пришёл, проводить помог! Он говорил нарочито громко, как будто хотел, чтобы его слышали все — и Даня, и Искан, и даже случайные прохожие, которых в гараже не было. Его голос звенел, отражаясь от стен, множился, создавая эхо, которое резало слух. — Кстати, — он повернулся к Руслану, наклонился к его уху и понизил голос до заговорщического шёпота, — От тебя так и прёт сексуальной энергией, малыш. Это новая стрижка так действует, или ты просто рад меня видеть? Он усмехнулся — той самой пошлой, самоуверенной усмешкой, от которой Руслана тошнило. Его губы растянулись в кривой, почти хищной улыбке, обнажая ровные, белые зубы. Рука легла на плечо Руслана — тяжело, навязчиво, как метка, как напоминание о том, что он здесь, что он не ушёл, что он продолжает своё грязное дело. И в этот момент за спиной Андрея раздался голос. — Я тебя предупреждал, чтобы за километр держался от моего СТО. Голос был низким, холодным, как лёд. В нём не было злости — злость была бы слишком простой, слишком понятной. В нём было обещание. Обещание боли. Обещание расплаты. Обещание того, что этот человек, который посмел переступить порог, посмел прикоснуться к Руслану, пожалеет о том, что родился на свет. Андрей замер. Рука его, лежащая на плече Руслана, дрогнула. Он медленно, очень медленно, как в замедленной съёмке, повернул голову. Даня стоял в трёх метрах от них. В руке он держал пистолет. Он не целился — просто держал, опустив руку вниз, как будто он доставал его каждый день. Ствол был направлен в пол, палец лежал на спусковой скобке, не касаясь курка. Но в этом жесте, в этой расслабленной, почти небрежной позе было что-то такое, от чего у Руслана перехватило дыхание. Он смотрел на этот пистолет и не мог отвести взгляд. Андрей побледнел. Его лицо, ещё секунду назад самоуверенное и наглое, стало белым, как мел. — Д-дань, — выдавил он, и голос его дрожал. — Ты чего… ты чего это… мы же по-человечески… Он попытался улыбнуться — той самой улыбкой, которая, как он надеялся, смягчит ситуацию, разрядит обстановку, превратит угрозу в шутку, в недоразумение, в глупую случайность. Но улыбка не получилась. Она застыла на его лице кривой, неестественной гримасой. — По-человечески? — переспросил Даня. Он произнёс эти слова так, будто они были самыми смешными, самыми абсурдными, самыми неуместными из всех, что он когда-либо слышал. Он сделал шаг вперёд — один шаг, медленный, почти ленивый, как у хищника, который не торопится, потому что добыча никуда не денется. Андрей попятился — инстинктивно, не думая, — и наткнулся спиной на верстак. Металлический стол, заваленный инструментами, громыхнул. Гаечные ключи, отвёртки, несколько ржавых болтов — всё это звякнуло, загремело, посыпалось на пол. Руслан вздрогнул от этого шума — резкого, неожиданного, почти оглушающего. Андрей замер, прижавшись спиной к верстаку, и смотрел на Даню широко открытыми, полными ужаса глазами. — Я тебя предупреждал, — продолжил Даня, не повышая голоса. — Помнишь? Я сказал: «Близко к моему СТО не подходи». Ты не понял меня? Или повторить? Он сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше двух метров. Пистолет в его руке казался центром вселенной. Всё остальное превратилось в размытый фон, не имеющий значения. Андрей смотрел на пистолет. Он смотрел на чёрный, блестящий металл, на ствол, который всё ещё был направлен в пол, но который, казалось, смотрел прямо на него. Он смотрел на палец Дани, лежащий на спусковой скобке, и, наверное, думал о том, как быстро этот палец может переместиться на спусковой крючок. — Я… я понял, — прошептал он, и голос его был тихим, слабым, почти жалким. — Я ухожу. Сейчас. Прямо сейчас. Он попятился к выходу, не поворачиваясь спиной к Дане, как зверёк, который боится, что хищник нападёт, если он отвернётся. Его руки были подняты в защитном жесте, как будто это могло остановить пулю. На лбу его блестел пот — крупные капли, которые скатывались по вискам. — Беги, — спокойно сказал Даня. И Андрей побежал. Он вылетел из гаража пулей, даже не пригнувшись, не оглядываясь, не думая ни о чём, кроме одного — быть как можно дальше от этого места, от этого человека, от этого пистолета. Его шаги грохотали по асфальту, удаляясь, становясь тише, и через несколько секунд стихли совсем. Даня вышел следом и смотрел вслед убегающему Андрею. В его глазах не было злости — была только холодная, ледяная решимость. Злость — это эмоция. Злость — это слабость. Злость — это то, что мешает думать, мешает действовать. А у Дани не было слабостей. Только расчёт. Только знание того, что он делает и зачем. — Ещё раз увижу около СТО — пристрелю, как собаку! — крикнул он вслед, и голос его был таким громким, таким низким, таким яростным, что эхо разнеслось по всей улице. Андрей не ответил. Он уже скрылся за углом, и только удаляющийся топот его кроссовок напоминал о том, что он вообще существовал. Топот становился всё тише, всё дальше, пока не растворился в шуме города окончательно. Даня постоял ещё несколько секунд, глядя в пустоту. Потом развернулся и вошёл в гараж. Руслан стоял на том же месте. Он смотрел на дверь, в которую только что выбежал этот кудрявый, навязчивый, противный тип, и не мог пошевелиться. Внутри всё дрожало — мелкой, противной дрожью, которую невозможно было остановить. Дрожали пальцы, сжимающие лямки рюкзака. Дрожали колени, едва держащие вес тела. Дрожь была не от холода — в гараже было тепло, газовая пушка гудела в углу, нагоняя сухой, обжигающий воздух. Дрожь была от страха. От того холодного, липкого ужаса, который сковал его тело, когда он увидел пистолет в руках Дани. «Пистолет, — пульсировало в голове. — У него пистолет. Настоящий пистолет. Он… откуда у него пистолет? Зачем он ему? Он… он мог бы выстрелить. В Андрея. В меня. В кого угодно. Он держал его так… так уверенно. Как будто привык». Он смотрел на дверь, и перед глазами у него всё ещё стояла картина: Андрей, бледный как полотно, пятится к выходу, подняв руки в защитном жесте; Даня, спокойный, невозмутимый, с пистолетом в опущенной руке; чёрный металл, блестящий в тусклом свете гаража. — Руслан? — Даня подошёл к нему, заглянул в лицо. — Ты как? Голос прозвучал совсем рядом — мягкий, тёплый, обеспокоенный. С тёплыми, голубыми глазами, в которых сейчас читалась тревога. Руслан вздрогнул, выныривая из омута своих мыслей. Он не слышал, как Даня подошёл. Не видел, как тот спрятал пистолет — куда-то за пояс, под футболку, где чёрный металл коснулся голой кожи, оставляя холодный след. — Нормально, — выдавил Руслан, и голос его был чужим — тихим, хриплым, каким-то мёртвым. — Я в порядке. — Точно? — Даня взял его за руку, сжал пальцы. — Ты побледнел весь. Он тебя обидел? Трогал? Сказал что-то? — Нет, — Руслан покачал головой, чувствуя, как короткие волосы щекочут лоб. — Он просто… достал. Нёс какую-то чушь. Подкатывал. Руслан говорил, а сам смотрел на руку Дани — ту самую, которая только что держала пистолет. Пальцы были расслаблены, лежали на его руке спокойно, почти лениво. Никакого напряжения. Никакой дрожи. Как будто ничего не случилось. Как будто угрожать человеку оружием было для Дани таким же обычным делом. — Больше не будет, — Даня обнял его, прижал к себе. — Я обещаю. Руслан уткнулся носом ему в плечо, вдыхая знакомый запах — железо, масло, пот и что-то ещё. Запах, который обычно успокаивал его. Но сейчас он не чувствовал спокойствия. «Пистолет, — снова подумал он. — Откуда у него пистолет? Зачем он ему? Почему он так спокойно его держал?» Вопросов было много. Ответов — ноль. И это отсутствие ответов сводило с ума, как заноза под кожей, которую невозможно вытащить, как зубная боль, которая пульсирует и не даёт думать ни о чём другом. — Пойдём, — Даня отстранился, взял его за руку. — Я закончу с машиной, и поедем домой. Хорошо? — Хорошо, — кивнул Руслан. Даня закончил работу через час. Руслан сидел на диване в углу гаража, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрел, как Даня возится под капотом. Он видел его руки — сильные, уверенные, с мозолями на ладонях, — которые крутили гайки, переставляли детали, протирали тряпкой замасленные поверхности. Он видел его лицо — сосредоточенное, спокойное, почти медитативное, — и не мог отвести взгляд. «У него пистолет, — думал он, и эта мысль была как заноза, которая засела в сознании и не выходила. — Настоящий пистолет. Он держал его так, как будто это была самая обычная вещь на свете. Как будто… как будто он привык к оружию». Он вспомнил, как Даня вышел из гаража, держа пистолет в опущенной руке. Как смотрел вслед убегающему Андрею. Как крикнул: «Пристрелю, как собаку!» — и в его голосе не было сомнения. Только холодная уверенность. «Кто ты, Даня? — спросил он мысленно, глядя на своего парня, который сейчас вытирал руки о грязную тряпку, поворачиваясь к нему с улыбкой. — Кто ты на самом деле? Откуда у тебя пистолет? Зачем он тебе? И… что ещё ты скрываешь?» Вопросов было много. Ответов — ноль. — Всё, я закончил, — Даня подошёл к нему, протянул руку. — Поехали. Он помог Руслану встать, взял его за руку, и они вышли из гаража. Даня закрыл ворота, проверил замок, сел за руль. Руслан сел рядом, пристегнул ремень безопасности и уставился в окно. Дорога до дома Дани заняла пятнадцать минут. Они ехали молча — Руслан смотрел на проплывающие за окном дома, деревья, светофоры, а Даня вёл машину спокойно, одной рукой, чуть расслабленно, как всегда. Иногда он бросал короткие взгляды на Руслана — проверял, всё ли в порядке, — но ничего не говорил. Руслан чувствовал его взгляды, но не отвечал на них. Он не знал, что сказать. Не знал, как спросить о том, что мучило его весь вечер. Не знал, с чего начать. «Я спрошу, когда мы будем дома, — решил он. — Когда будем одни. Когда я соберусь с мыслями».

***

Они зашли в квартиру. Даня скинул куртку, повесил её на крючок в прихожей, снял кроссовки. — Я в душ, — сказал он, потягиваясь. — Устал как собака. Ты пока располагайся. — Хорошо, — кивнул Руслан. Он прошёл в комнату, сел на диван и снова уставился в одну точку. В голове гудело — от вопросов, от страха, от непонимания. Он слышал, как в ванной шумит вода. «Пистолет, — думал он, и это слово пульсировало в висках, как молот, как набат, как предупреждение. — Пистолет, пистолет, пистолет». Оно крутилось в голове, как заевшая пластинка, как навязчивая мелодия, от которой невозможно избавиться. Оно било по сознанию, оставляя глубокие, болезненные вмятины. Оно не давало думать ни о чём другом. Он посмотрел на куртку Дани, которая висела в прихожей на крючке. Чёрная, с потёртыми рукавами и замком, который иногда заедал. Даня носил её уже несколько лет — с тех самых пор, как открыл своё СТО. «Пистолет в кармане, — подумал Руслан. — Наверное. Или… или он его куда-то спрятал?» Он вспомнил, как Даня спрятал пистолет за пояс, под футболку, когда вернулся в гараж. Чёрный металл коснулся голой кожи — Руслан представил это и почувствовал, как холодок пробежал по спине. А потом, когда они ехали домой, пистолет, наверное, лежал в кармане куртки. Или под сиденьем машины. Или ещё где-то — там, где Руслан не видел. Он встал с дивана и сделал несколько неуверенных шагов к прихожей. Вода в душе всё ещё шумела — Даня, наверное, мыл голову, потому что звук воды стал другим. Руслан остановился перед курткой. Правый карман был чуть оттопырен — как будто внутри что-то лежало. Он протянул руку, замер. «Не надо, — сказал он себе. — Не лезь в чужие вещи. Это не твоё дело. Если он хотел бы рассказать — рассказал бы сам. Не надо». Но рука не слушалась. Она тянулась к карману, как будто жила своей собственной жизнью, как будто не подчинялась его воле, как будто что-то внутри него — что-то сильное, почти непреодолимое — толкало её вперёд. Он сунул руку в карман. Пальцы нащупали что-то холодное, тяжёлое, металлическое. Пистолет. Он вытащил его медленно, осторожно, как будто боялся, что он выстрелит сам собой, как будто оружие могло взорваться от одного только прикосновения. Пистолет был небольшим, чёрным, с потёртой рукояткой. Он блестел в тусклом свете прихожей, отбрасывая на стену длинную, тёмную тень. Руслан держал его в руке и чувствовал, как дрожат пальцы. Металл был холодным — таким холодным, что, казалось, обжигал кожу. Тяжёлым — таким тяжёлым, что рука начинала уставать. «Это оружие, — подумал он. — Настоящее оружие. Из него можно убить человека. Даня… Даня мог бы убить Андрея сегодня. Одним выстрелом. Одним движением пальца». Он рассматривал пистолет со всех сторон, поворачивая в руках, как диковинку, как что-то нереальное, что не должно было существовать в их мире. В мире, где они пили чай по вечерам, смотрели дурацкие фильмы, спорили о том, какое мороженое лучше — шоколадное или клубничное, — и Даня всегда говорил, что клубничное «для девочек», но всё равно покупал его, потому что Руслан любил. В мире, где Даня был просто Даней — механиком, парнем, который любил его, который заботился о нём, который приезжал в три часа ночи, когда он плакал в трубку. Он не заметил, как вода в душе перестала шуметь. — Руслан? Голос прозвучал совсем рядом — мягкий, удивлённый, без капли злости. Он не был громким — скорее тихим, даже заботливым, как будто Даня спрашивал, не случилось ли чего. Руслан вздрогнул так сильно, что его тело пронзила судорога — от макушки до пяток, как удар током. Плечи дёрнулись вверх, спина выгнулась, пальцы разжались сами собой, без его воли, выпуская холодный металл. Пистолет выпал из рук и с глухим, металлическим стуком упал на пол. Чёрный, холодный, он лежал на светлом дереве, как змея, как угроза, как доказательство его вины. Звук был громким, резким, как выстрел — и Руслан замер, парализованный ужасом. Даня стоял в дверях ванной, вытирая волосы полотенцем. На нём были только домашние штаны — низко на бёдрах, с завязками, которые болтались. Волосы его были влажными, тёмными от влаги, и капли воды стекали по шее, по груди, по животу, исчезая за резинкой штанов. В его позе не было напряжения, не было готовности к конфликту. Он смотрел на Руслана — на его бледное лицо, на дрожащие руки, на пистолет, который лежал на полу между ними, — и в его глазах не было злости. Только удивление. — Ты чего тут? — спросил он, делая шаг вперёд. Руслан не мог вымолвить ни слова. Язык прилип к нёбу, горло пересохло, воздух застрял в лёгких, не желая выходить. Он смотрел на пистолет, на чёрный, холодный металл, который блестел в свете лампы, и чувствовал, как внутри него поднимается паника. «Он увидел, — пульсировало в голове. — Он увидел, что я роюсь в его карманах. Он увидел, что я трогаю его вещи без спроса. Он… он разозлится. Он… он выгонит меня. Он…» Мысль оборвалась, потому что Даня сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше метра. — Я… — начал он, и голос его был чужим — тонким, писклявым, каким-то детским. — Я… извини… я не хотел… я просто… Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить. Не знал, какие слова подобрать, чтобы Даня не подумал, что он не доверяет ему, что он лезет в его личное пространство, что он… Даня наклонился, поднял пистолет с пола. Движение было плавным, привычным — как будто он поднимал не оружие, а обычный гаечный ключ, забытый на верстаке. Он повертел его в руках, проверил, не повредился ли при падении, и сунул за пояс штанов — туда же, куда прятал в гараже, когда вернулся после того, как прогнал Андрея. — Пойдём, — сказал он, протягивая руку Руслану. — Сядем. Поговорим. Руслан не взял его руку. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на Даню широко открытыми глазами. В его взгляде были страх и стыд. — Я не злюсь, — тихо сказал Даня. Голос его был мягким — намного мягче, чем обычно. Он говорил так, когда Руслану было плохо — когда тот плакал, когда боялся, когда не мог справиться с эмоциями. Так он говорил в три часа ночи, когда приехал забирать Руслана из клуба. Так он говорил, когда Руслан признался, что пытался покончить с собой. В этом голосе было столько тепла, столько заботы, столько любви, что у Руслана защемило сердце. — Правда, — продолжил Даня. — Пойдём, сядем на диван. Я расскажу тебе всё, что хочешь узнать. Он не настаивал. Не делал шаг вперёд. Не пытался взять его за руку силой. Он просто стоял и ждал. Руслан медленно кивнул. Он отлепился от стены — с трудом, как будто ноги приросли к полу, как будто каждое движение стоило ему нечеловеческих усилий, — и пошёл за Даней в комнату. Они сели на диван. Даня — в угол, прислонившись спиной к подлокотнику, поджав одну ногу под себя. Поза его была расслабленной, почти ленивой, но Руслан видел — он напряжён. Руслан — на краю, на самом краю, как будто готовился сорваться и убежать в любую секунду. Между ними было расстояние — небольшое, всего несколько сантиметров, но для Руслана оно казалось пропастью. Даня молчал. — Я не рассказывал тебе, — начал он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — один из страшных периодов в моей жизни. Руслан замер. Он перестал дышать на секунду, а потом выдохнул — медленно, шумно, как будто выпускал из себя что-то, что держало его в тисках. — Тогда я считал себя крутым и опасным, — продолжил Даня, и в его голосе появились новые нотки — горькие, сожалеющие, почти исповедальные. — Но потом моё мнение изменилось. Он замолчал, собираясь с мыслями. — В 14 лет я влез в одну неприятную компанию, — сказал Даня, и каждое слово давалось ему с трудом. — Мама в то время постоянно была в командировках, и я принадлежал всё время себе. Поэтому постоянно гулял. И вот познакомился с крутыми парнями, как я тогда считал. Гангстеры на районе. Он произнёс слово «гангстеры» с горькой усмешкой, как будто оно жгло ему язык. Как будто он хотел выплюнуть его, но не мог, потому что оно было частью его прошлого, частью его самого. — Они били слабых, самоутверждаясь за их счёт, — продолжил он, и голос его стал тише, почти неслышным. — Я тоже хотел быть крутым, поэтому вместе с ними бил. В основном это были задроты всякие или… — он замолчал на секунду, сглотнул, — или «педики». Слово прозвучало как выстрел. Руслан вздрогнул — не от неожиданности, от того, как оно прозвучало. С таким же презрением, с таким же отвращением, с какими когда-то говорил Илья. С какими говорили те трое парней у подъезда. — Однажды мы одного чуть ли не до полусмерти избили, — Даня смотрел куда-то в сторону — на стену, на окно, на что угодно, только не на Руслана. — Тогда я считал себя крутым. Думал, что пидоры такого отношения заслужили. Но сейчас мне стыдно за себя тогдашнего. Он замолчал, провёл рукой по лицу — по лбу, по глазам, по щекам, — как будто хотел стереть с себя эти воспоминания, как грязь. — И жизнь сама повернулась так, что я осуждал и презирал тех, кем являюсь сейчас. Он произнёс эти слова медленно, чеканя каждое, как будто ставил печать на приговоре. Как будто это был не просто рассказ о прошлом, а признание. Признание в том, что он был не прав. Что он был жесток. Руслан смотрел на него и не узнавал. Перед ним сидел не тот Даня, которого он знал — уверенный, спокойный, надёжный. Перед ним сидел чужой человек — испуганный, сломленный, полный сожалений. Человек, который ненавидел себя за то, что делал в прошлом. Человек, который пытался искупить свою вину, но не знал, как. Человек, который боялся, что правда, которую он сейчас расскажет, разрушит всё, что они построили. — Но это не самое страшное, — продолжил Даня, и голос его стал твёрже, хотя в нём всё ещё чувствовалась дрожь. — Я рос, и авторитет мой на районе тоже. Я втянулся в незаконную деятельность. Я стал главарём местных «коллекторов». Даже имя было секретное. Нил. Слово «коллекторов» он произнёс с той же горькой усмешкой, что и «гангстеры». Как будто это было название дешёвого фильма, в котором он сыграл главную роль, а теперь стыдился даже вспоминать о нём. «Нил», — повторил про себя Руслан, и это имя показалось ему чужим, не принадлежащим тому Дане, которого он знал. Нил — имя, которое звучало гордо, почти величественно. Но сейчас, в устах Дани, оно звучало как проклятие. Как клеймо. Как напоминание о том, кем он был и кем больше не хотел быть. — У меня были свои ребята на районе, — сказал он, и в голосе его появились новые нотки — не гордость, нет, скорее сожаление, смешанное с усталостью. — К нам обращались местные барыги и говорили, с кого надо стряхнуть долг. Мы ходили и бандой, и по отдельности. После нас не каждый выживал. Руслан сидел, сжимая край футболки в кулаке, и смотрел на Даню. В его глазах застыл шок — не тот, который бывает от неожиданности, а глубокий, всепоглощающий, как будто земля ушла из-под ног, и он летит в пропасть, не зная, куда приземлится. — Это продолжалось до моего окончания колледжа, — Даня поднял голову и посмотрел на Руслана. В его глазах была боль — глубокая, острая, почти физическая. — Я прекратил, когда узнал, что одного из наших убили. И понял тогда, что не хочу умирать в 18. Он замолчал на секунду, сглотнул, и Руслан увидел, как дрожит его кадык. В глазах мелькнуло осознание. Осознание того, что смерть реальна. Что она близка. Что она может прийти в любую минуту и забрать тебя, не спросив разрешения. — И переехал с района, начиная новую жизнь, — продолжил он, и голос его стал чуть громче, чуть увереннее. — Искандер, например, тоже тогда был со мной. Моя правая рука. Он всегда был настолько верен мне, что я позвал его с собой. На работу. В нормальную жизнь. Он произнёс слово «нормальную» с особой интонацией — как будто оно было чем-то недостижимым, чем-то, о чём он когда-то только мечтал, и вот теперь, наконец, оно стало реальностью. Как будто он сам не верил, что заслужил эту нормальность. Что имеет право на неё. Он замолчал, провёл рукой по волосам — влажным, спутанным, которые торчали в разные стороны. Волосы были ещё мокрыми после душа, и вода стекала с них на лоб, на щёки, на шею. Жест был нервным, почти отчаянным. — И я хорошо держался, — сказал он тихо. — До недавнего времени. Он перевёл взгляд на шкаф, в который убрал пистолет. Тот самый, который Руслан нашёл в кармане его куртки. Тот самый, который он держал в руке и рассматривал, не веря своим глазам. — Этот пистолет у меня с 15 лет, — сказал Даня, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который рассказывает о чём-то обыденном, привычном. — Мне его подогнал кто-то, я уже и не помню кто. Но он всегда был со мной. Как будто знал, что ещё мне пригодится. Он снова посмотрел на Руслана. В его глазах была такая боль, такая усталость, такое желание, чтобы его поняли и приняли, что у Руслана защемило сердце. — Мне правда стыдно за своё прошлое, — сказал Даня, и голос его дрогнул. — И я не хочу, чтобы оно влияло на меня нынешнего. Я не тот, кем был раньше. Он замолчал. Тишина повисла в комнате — тяжёлая, густая, почти осязаемая. Руслан смотрел на Даню и не мог вымолвить ни слова. «Он был бандитом, — думал он, и эта мысль была такой чужой, такой неправильной, что не укладывалась в голове. — Он избивал людей. Он… он мог убить. Он…» Но в голосе Дани слышалась искренняя грусть. Не та, наигранная, которую надевают, как маску, когда хотят вызвать жалость. А настоящая, глубокая, почти физическая боль человека, который ненавидит себя за то, что делал. Который проснулся однажды утром и понял, что стал монстром. И который с тех пор пытается стать человеком. Руслан смотрел в глаза Дани — в эти голубые, ясные, честные глаза, — и видел в них сожаление. Настоящее, живое, кровоточащее сожаление. Сожаление о каждом ударе, о каждом слове, о каждом человеке, которому он причинил боль. «Он изменился, — понял Руслан, и эта мысль пришла не из головы — из груди, из сердца, из того самого места, где жила его любовь к Дане. — Он не тот, кем был раньше. Он вырос. Он ушёл из той жизни. Он начал всё с чистого листа. Он открыл СТО. Он работает. Он заботится о своих сотрудниках. Он… он любит меня. По-настоящему». Он вспомнил, как Даня приехал к нему в три часа ночи, когда он плакал. Как он держал его, гладил по голове, говорил «всё будет хорошо». Как он спас его от Андрея. Как он был рядом каждый день, каждую минуту, каждую секунду, когда Руслан нуждался в нём. «Этот Даня, — подумал он, — важнее того. Тот остался в прошлом. Тот умер, когда Даня решил начать новую жизнь. А этот… этот — настоящий. Этот — мой». Он посмотрел на свои руки, которые всё ещё дрожали. Потом на Даню — на его напряжённое лицо, на его сжатые кулаки, на его глаза, в которых застыл вопрос: «Ты примешь меня или отвернёшься?» — Дань, — позвал он тихо. Даня поднял голову. В его взгляде была надежда — робкая, неуверенная. Надежда на то, что Руслан не уйдёт. Не испугается. Не отвернётся. — Я не знаю, что сказать, — Руслан говорил медленно, подбирая слова, как будто шёл по минному полю, где каждый шаг мог стать последним. — Я… я в шоке. Я не ожидал. Я… Он замолчал, собираясь с мыслями. В голове было пусто — ни одной мысли, ни одного готового предложения. Только эмоции — горячие, липкие, неудержимые. — Но я вижу тебя, — продолжил он, и голос его стал твёрже. — Не того, каким ты был. А того, какой ты сейчас. Ты изменился. Ты вырос. Ты… ты хороший человек, Даня. Я знаю это. Я чувствую. Каждый день. Каждый раз, когда ты рядом. Даня замер. Он смотрел на Руслана, не моргая, как будто боялся, что если отведёт взгляд, то Руслан исчезнет, растворится в воздухе, как мираж. — Ты правда так думаешь? — спросил он, и голос его дрожал. — Правда, — Руслан кивнул. — Мне страшно, Дань. Я не буду врать. Мне страшно от того, что у тебя есть пистолет. Что ты умеешь им пользоваться. Что ты… что ты делал раньше. Но я… я принимаю тебя. Со всем твоим прошлым. Потому что это уже прошло. А то, что сейчас — это ты. Настоящий. И я… я люблю тебя. Не за что-то. А просто так. Слова вылетали сами собой, как будто их не нужно было придумывать — они были внутри, всегда были, просто ждали своего часа. Даня выдохнул. Выдохнул так, как будто всё это время не дышал. Его плечи опустились, напряжение, которое держало его в тисках весь этот разговор, начало отпускать. — Руслан, — прошептал он. — Я… я не заслуживаю тебя. Ты… ты слишком хороший. Слишком чистый. Слишком светлый. А я… — Ты был ребёнком, — перебил Руслан. — Ты хотел быть крутым. Ты ошибался. Но ты исправился. Ты ушёл. Ты начал новую жизнь. Это главное. Он протянул руку и коснулся щеки Дани. Пальцы его всё ещё дрожали, но он не убрал их. Гладил щеку, большим пальцем очерчивая линию скулы, спускаясь к подбородку, поднимаясь обратно. — Я люблю тебя, Дань — сказал Руслан тихо. — Таким, какой ты есть. Даня не выдержал. Он притянул Руслана к себе — резко, почти грубо, как будто боялся, что если промедлит ещё секунду, то не решится. Руки его сомкнулись на спине Руслана и прижали его к груди так крепко, что стало трудно дышать. Руслан чувствовал, как бьётся сердце Дани — гулко, часто, сбивчиво, как у человека, который только что избежал смерти. Как у человека, который спасся. — Спасибо, — прошептал Даня ему в волосы. — Спасибо, что… что не ушёл. Что не испугался. Что… что ты у меня есть. Руслан уткнулся носом ему в грудь, вдыхая знакомый запах. Они сидели так долго. Руслан слушал, как сердце Дани постепенно успокаивается, как дыхание становится ровнее, как напряжение, которое копилось в нём весь вечер, наконец отпускает. Даня отстранился первым — медленно, нехотя, как будто ему стоило огромных усилий разорвать этот контакт. И поцеловал Руслана в лоб — нежно, почти благоговейно, как целуют что-то очень дорогое, очень хрупкое. Руслан улыбнулся. Улыбка была робкой, неуверенной, но настоящей. Он наклонился и поцеловал его сам — в губы, мягко, невесомо, как обещание. Как клятву. Как начало чего-то нового.