1. Пионы

Я сменил несколько паспортов. Не настоящих, конечно — тех, что внутри. Бумажные можно сжечь или потерять в пьяной драке, а вот эти, ментальные, сдираешь с себя вместе со слоем кожи. Я примерял чужие имена, как костюмы. Эйс. Никто. Кай. Кристиан. Хавьер. Каждое сидело хуже, чем моя собственная старая, драная шкура. И всё равно я продолжал. Потому что своё настоящее имя я забыл. Или выкинул. Или оно само выпало, как выпадают молочные зубы, оставляя кровавую лунку. Ближе всех оказался мальчик с ледяным сердцем из датской сказки. Тот самый, которого поцеловала Снежная королева. Кай. Это имя «смотрится» на мне лучше всего. Хотя я никак не связан со снегом. Только со льдом. С тем льдом, в который превратилась та штука, что должна была биться где-то под рёбрами. Но я вру. Я так говорю каждый раз. А потом снова кого-то встречаю. И тогда вокруг головы этого человека появляется нимб. Я не шучу и не сочиняю. Я реально его вижу: дрожащее, живое свечение, будто кто-то прожег дыру в серой пелене мира. Оно пульсирует. Пахнет озоном и мёдом. И на губах у меня — ещё не сказанное, ещё не выдохнутое — немое «Это Вы». Я слышу его внутри. Честно? Мне нравится, когда мой внутренний механизм — крошечный, размером с кулак проржавевший мотор, весь в масле и какой-то мерзкой слизи — снова начинает пыхтеть. Он заводится с трудом, со скрежетом, как старый автомобиль в сорокаградусный мороз. Но потом раскачивает кровь. Не только по тем сосудам, что питают тело, мозги, куски мяса. Нет. По тем, что тянутся к душе. К той самой душе, остатки которой давно свалялись в перекати-поле. В сухую, звенящую, колючую траву, которую носит ветром по пустырю. Никому не нужную. Но когда мотор чихает — эта трава вдруг зеленеет. На секунду. На один вдох. Этого хватает, чтобы не застрелиться. Пока что. Зачем я это пишу? Я хочу рассказать о любви. Только и всего. Весь смысл моего существования — это она. Не деньги, не слава, не тишина в голове. Любовь. Мне было двенадцать. Помню только ощущение: как распускается пион. Прямо в груди. Тяжелый, мокрый, махровый. Лепестки разрывали рёбра изнутри. Было больно и сладко одновременно. Я не дышал. Я боялся, что если выдохну — цветок завянет. Я уже не смог его забыть. Теперь я — это вечный поиск. Не человек, а револьверная лента с одним патроном. Вечный поиск той самой эмоции. Улыбки, которая застынет на чужом лице на полсекунды дольше, чем нужно. Чужого присутствия. Того, кто не сбежит, когда я вывалю на него весь этот бред. Того, кто посмотрит на меня и скажет: «Я знаю. Я тоже». С чего я взял, что это любовь? Да ни с чего. Я думаю, ни один человек в мире — и ни одно существо из любых других вселенных — не сможет описать её точно. Философы долбятся в эту дверь уже три тысячи лет. Поэты сходят с ума. А я просто чувствую. Это что-то, что даёт блаженство. Ощущение крыльев. Как у ангела. Или у Дьявола. Но это одно и то же, правда? Разные костюмы на одной сущности. Оба падали с неба. Оба хотели любви. Просто один получил, а другой — нет. Это вера. В человека. В себя. В планету. Желание не просто существовать дальше, а жить. Вставать по утрам. Чистить зубы. Дышать. Смотреть в потолок и не хотеть провалиться сквозь него в серую пустоту, где нет даже боли. Одна только анестезия. Конечно, любовь уже не спасёт меня от карточки в ПНД. Там уже диагноз, и врачи спорят, менять ли или подождать следующего обострения. Не спасёт от упаковок асентры и депакина по утрам, кветиапина — на ночь. От трясущихся рук и сухого рта. От всего худшего, что въелось в мой характер, как въедается никотин в лёгкие. Но разве это важно в тот самый момент, когда чувство уже пришло? Когда ты стоишь в супермаркете, смотришь на чужие руки — длинные пальцы, грязный ноготь, полоска от кольца — и у тебя останавливается время. Прямо между полкой с молоком и стеллажом с чипсами. Ты замер. Мир замер. И есть только эти руки. Их было не много. Я точно помню. Потому что у каждой любви было имя. Настоящее. А у интрижки — цифра. Порядковый номер в списке тех, кому я разрешил прикоснуться к себе, но не разрешил остаться. Это разные вещи. Верно? Я не сомневаюсь в этой истине. Она рождалась по мере моего пребывания в мирском, жирном, телесном. В койках, пропахших чужим потом и дешёвым кондиционером. В разговорах после двух ночи, когда слова уже не важны, важны только паузы между ними. В слезах, которые я прятал в подушку, потому что мужчины не плачут — мужчины замирают и делают вид, что это просто аллергия. Я не забыл никого. Я вообще ничего не забываю. Это проклятие и единственный дар одновременно. Моя память — это музей восковых фигур, где все фигуры всё ещё дышат. Иногда мне кажется, что если я слишком долго смотрю на одну из них, она моргает. Именно об этом будет книга, которую я хочу написать. Или книжонка. Кто знает? Может, всего этого было намного меньше, чем мне кажется. Может, я выдумал половину. Может, те двенадцать лет, пион в груди — это был просто дебют. А всё остальное — красивая ложь, которую я рассказываю себе, чтобы не завыть по ночам. А может — больше. Потому что я давно не позволял себе сесть, закрыть глаза и прокрутить всё с самого начала. Не боюсь, нет. Просто волнуюсь, что если начну, то уже не смогу остановиться. И буду перебирать их лица, как чётки. И сотру пальцы до кости. Я говорю не об эмоциях. Эмоции — это дешёвка. Я говорю о них. О голосах в трубке в три часа ночи, когда весь мир спит, а ты лежишь на холодном полу в ванной и слушаешь, как кто-то дышит в динамик. О запахе чужой шеи, который остаётся на подушке три дня, даже если ты её выстирал. О словах, которые никто не помнит, кроме меня. «Ты странный». «Я устал». «Я люблю тебя как брата». О сообщениях, которые я удалил, но вижу их на обратной стороне век каждый раз, когда закрываю глаза. Зелёные пузыри на чёрном фоне. Навсегда. Однажды я попытался составить список. Всех, кого любил. Настоящих, не цифр. Сел с тетрадкой, взял ручку, и у меня свело руку после N имени. Не потому, что их много. А потому, что каждое имя тянет за собой целый шлейф: комнату, время года, песню, которая играла тогда. Ошибку, которую я совершил. И ту минуту, когда я понял, что всё кончено. Ту минуту я помню лучше всего. Она всегда одинаковая. Человек смотрит сквозь тебя. Не на тебя, нет. Сквозь. Как сквозь оконное стекло, за которым ничего нет. И ты вдруг понимаешь, что никогда не был внутри. Ты был снаружи. Всегда. Просто тебе казалось, что тебя впустили. А на самом деле тебе дали стакан воды на пороге и закрыли дверь. И знаешь, что самое смешное? Я бы согласился на это снова. И снова. И снова. Потому что даже пять минут того пиона — мокрого, разрывающего рёбра — стоят всех остальных двадцати четырёх часов в сутках, когда сердце — просто кусок замороженного мяса. И нет. Любовь — это не светлое прекрасное чувство. Не эти чёртовы открытки с розовыми сердечками. Иногда это падение в Преисподнюю. Когда ты летишь, и никто не ловит. И дно есть, но оно всё время отодвигается. Иногда — вечный лимб. Коридор без дверей и без окон. Ты идёшь, и стены покрыты зеркалами, но в них никто не отражается. А иногда — пустота. Самая страшная. Не черная. Черная — это цвет, в ней можно спрятаться. А эта пустота — серая, как бетонная плита. В ней нет ничего. Даже тебя. Но я любил. И я люблю любить. Абсолютно всё. Трещины на асфальте, в которых застревают окурки. Свой собственный уродливый почерк, похожий на кардиограмму умирающего. Тех, кто ушёл. Тех, кто остался. Тех, кого я выдумал. Тех, кто выдумал меня. А сейчас мне нужно замереть. Потому что если я не замру, голос вернётся. Один. Мой собственный. Который шепчет: «Ты никого не любил. Ты просто боялся остаться один».