2. Приручение

В двенадцать я был одинок настолько, что перестал это замечать. Это как воздух — не чувствуешь, пока не начнёшь задыхаться. Моё тело разбухало, покрывалось тем, что другие называли «боже, что с тобой?», а я просто вытирал лицо рукавом и делал вид, что не слышу. Ни одной валентинки. Ни одного «с днём рождения». Ни одного взгляда, который задержался бы на мне дольше, чем на секунду, — и то из жалости. Со мной говорили, пока жевали то, что я приносил. Потом я снова оставался один за партой. Я знал слово «суицид» раньше, чем слово «поцелуй». И я точно знал, что я не такой, как все. Слова «буллинг» тогда не существовало, но он существовал — во мне, на мне, вокруг. Я мог перечислить все способы, которыми можно исчезнуть, но не мог перечислить ни одного человека, который бы заметил моё отсутствие. Это просто фон. Чтобы вы поняли: когда появился он, я был голоден не только по еде. Я был голоден по тому, чтобы кто-то посмотрел на меня и не отвернулся. Дитрих. Шесть букв. Столько же, сколько в слове «Хозяин». Я не сразу это заметил. Или заметил, но сделал вид, что нет. Мы встретились в интернете — там, где я уже примерил другое имя, другое тело, другую жизнь. В сети я был кем-то. Я был старше, смелее, интереснее, у меня был голос, который не дрожал, и фотография, на которой я выглядел почти красиво. Я врал ему с первой минуты — про возраст, про опыт, про то, сколько людей меня любили до него. Я врал так искусно, что сам начинал верить. Потом я сказал правду: мне двенадцать, я толстый, меня никто не целовал, и я боюсь темноты. А он не врал. Ему было за двадцать. И знаете, что самое странное? Я почувствовал облегчение. Наконец-то кто-то настоящий. Кто-то, кто не прячется за фильтрами и чужими фотографиями. Он сказал, что ему всё равно на мой возраст, на моё тело, на мои страхи. Ему важен я. Только я. Я поверил. Конечно, я поверил. Мне было двенадцать, и никто никогда не говорил мне таких слов. Он начал с правил. Но так мягко, что я не понял, что это клетка. Сначала это было похоже на заботу: «Ты где?», «Ты что делаешь?», «Ты поел?», «Ты уже лёг?». Он спрашивал каждые полчаса, и если я не отвечал — он беспокоился. Так он говорил. А я верил, потому что никто никогда обо мне не беспокоился. Моё сердце колотилось где-то в горле каждый раз, когда всплывало уведомление. Я впервые был кому-то нужен. Не за еду. Не за то, что я решу пример. Не за то, что я промолчу, когда надо промолчать. А просто так. Потому что я — это я. Он говорил, что я особенный, что я не такой, как все, что я — его маленький секрет. И мне нравилось быть секретом. Мне нравилось, что кто-то прячет меня ото всех, потому что я слишком ценен, чтобы делиться. Первый раз, когда он ударил — нет, не рукой, словом — я не понял, что произошло. Я не ответил на звонок во время какого-то дурацкого урока. У меня были причины: учительница смотрела прямо на меня, телефон лежал на дне рюкзака, и я физически не мог дотянуться. Но он не хотел слышать причины. Он назвал меня предателем. Сказал, что я его не заслуживаю. Что я эгоист, что я думаю только о себе, что я играю с его чувствами. Он сказал: «Ты как все. Ты обещал, что будешь моим, а ты просто врал». Я извинялся часами. Я писал ему длинные сообщения, стирал, писал заново, плакал в туалете между переменами, вытирал слёзы туалетной бумагой, которая прилипала к щекам. Он не отвечал. Я написал сто сообщений. Он прочитал ноль. День. Два. Три. Неделя. Я потерял счёт времени. Я перестал есть — не потому, что не хотел, а потому что кусок застревал в горле. Я проверял телефон каждые пять минут, даже ночью, даже когда батарейка садилась в ноль. Я просыпался посреди ночи и первым делом хватал экран. Тьма. Тишина. Ни одного уведомления. Я писал ему: «Прости», «Я исправлюсь», «Скажи, что мне сделать», «Я сделаю что угодно», «Только не уходи», «Пожалуйста», «Я умру без тебя». Он не отвечал. И я действительно думал, что умру. Не фигурально. Я лежал на полу в своей комнате и слушал, как бьётся сердце — слишком быстро, слишком громко, слишком глупо. Я думал о том, как легко было бы просто перестать дышать. Но я не умел умирать. Я умел только ждать. И он вернулся. На восьмой день, кажется. Как ни в чём не бывало. Спокойный. Холодный. Он написал: «Привет» — одно слово, от которого у меня подкосились колени. Я ответил сразу. Я не спал, я сидел у экрана. Он спросил: «Что ты понял?» И я сказал правду. Ту правду, которую он хотел услышать. Я понял, что без него я никто. Что его молчание — это хуже, чем крик. Что я готов на всё, лишь бы он больше не исчезал. Что я его. Весь. Без остатка. Он помолчал. А потом сказал: «Хорошо. Я даю тебе ещё один шанс. Не подведи меня». Я плакал от облегчения. Я благодарил его, как Бога, который спустился с небес, чтобы простить ничтожного грешника. Я обещал, что больше никогда. Что я буду идеальным. Что я стану тем, кем он хочет меня видеть. Он улыбнулся — я услышал это в голосе. «Мой маленький принц, — сказал он. — Я приручил тебя. А мы в ответе за тех, кого приручили». Мне было двенадцать, я читал Экзюпери и думал, что это самая красивая фраза на свете. Я не понял тогда, что приручение — это не когда тебя любят. Это когда ты перестаёшь быть собой. Дальше был кнут и пряник. Цикл. Он уходил — я умирал. Он возвращался — я воскресал. Он хвалил — я сиял. Он молчал — я сжимался в комок. Я научился ждать. Я научился умолять. Я научился быть пластилином — удобным, тёплым, без формы. В хорошие дни он называл меня своим солнцем, своим смыслом, своей причиной просыпаться по утрам. Он говорил, что я спас его от одиночества, что я единственный, кто его понимает, что без меня он бы давно сломался. Я верил. Я хотел верить. В плохие дни он говорил, что я его разочаровал, что я недостаточно стараюсь, что я ленивый, глупый, неблагодарный. Он говорил, что другие лучше меня, что они не создают проблем, что они умеют любить по-настоящему, а я просто играю в любовь. Я извинялся. Я менялся. Я вырезал из себя куски, которые ему не нравились, и выбрасывал их в мусор. Я перестал разговаривать с теми, кто ему не нравился. Я перестал выходить на улицу без его разрешения. Я перестал дышать, не спросив сначала, можно ли. Он лепил из меня то, что хотел. И я был горд, что у меня есть Хозяин. Я носил это слово в себе, как талисман. Ведь если у тебя есть Хозяин — значит, ты кому-то нужен. Даже если этот кто-то иногда называет тебя щенком. Даже если этот кто-то смеётся над тобой с другими. Даже если этот кто-то говорит, что ты — всего лишь эксперимент, а настоящая любовь ждёт его где-то там, с кем-то взрослым, настоящим, не таким сломанным, не таким жирным, не таким плаксивым. Я помню тот вечер. До сих пор помню. Я спрятался в темноте — там, где меня никто не слышал, где даже стены не могли выдать мой секрет. Я запер дверь, выключил свет и сел на пол. Холодный кафель под пальцами ног. Я набрал его номер. Он ответил после третьего гудка. Но голос был не его. Чужой. Женский. Пьяный. Они были пьяны — оба. Я слышал звон стаканов, чужой смех, музыку где-то на заднем плане. Он передал трубку ей — легко, как передают ненужную вещь, как передают пульт от телевизора. Она что-то говорила. Слова долетали до меня как сквозь толщу воды — я слышал звуки, но не смысл. Только интонацию. Насмешку. Презрение. И одно слово, которое пробилось сквозь всё: «Щенок». Она назвала меня щенком. А потом я услышал, как он засмеялся. Тот самый смех, которым он награждал меня, когда я был послушным. Тот самый смех, который я так любил. Она сказала, что он сделал предложение. Ей. Не мне. И что я — просто игрушка, которую пора выбросить. Потом они повесили трубку. Я сидел на полу. Телефон выпал из рук. Я не плакал — меня тошнило от слёз, которые не выходили. Они застряли где-то в груди, в том самом месте, где когда-то распускался пион. А теперь там была только выжженная земля. Я понял, что приручение закончилось. Но я не знал, как жить без него. Я не знал, кто я без его правил, без его голоса, без его одобрения. Я был пластилином, который никто не мнёт. Я был перекати-полем, которое застряло в заборе. Я был щенком, которого вышвырнули из машины на трассе. И знаете что? Я всё равно его простил. Не сразу. Я ненавидел его, проклинал, вырезал его имя из своей памяти — и всё равно возвращался. Он написал через месяц. Сказал, что она была ошибкой, что он скучает, что никто не понимает его так, как я. И я ответил. Потому что я всё ещё верил. Потому что я не умел иначе. Потому что он был моей первой любовью, а первую любовь не убивают — её просто носят в себе, как осколок стекла, который всё ещё режет изнутри.