9. О боли и удовольствии

Все мы рано или поздно узнаём, что такое боль. Она бывает физической и ментальной. И если вы с этим не согласны — мне абсолютно плевать, засуньте своё мнение себе в глотку. На такие две категории она делится для меня, и спорить со мной бесполезно. Вы можете читать мне лекции о психосоматике, цитировать заумные книжки по психоанализу, но мой личный водораздел пишется прямо на коже. И под ней. Там, куда вы никогда не дотянетесь своими чистыми, холёными пальцами. Физическая боль знакома нам с самого детства. С ободранных в кровь, липких от пыли и горячих коленок на асфальте, с первого тяжёлого родительского подзатыльника, от которого темнеет в глазах, с глупого удара мизинцем об угол табуретки. Она преследует нас во время уколов, болезней, иногда — даже во время изнуряющей работы. Эта боль проста, понятна и честна. В ней нет двойного дна. От неё остаются осязаемые следы. Раны, синяки, багровые полосы, которые вспухают и пульсируют. Они будут ныть сегодня, завтра, напоминая о том, что ты сделан из мяса, костей и сукровицы. Шрамы останутся свидетелями и через годы, когда те, кто их оставил, уже сгниют или забудут твоё имя. Физическая боль оставляет честные улики. С ментальной болью всё иначе. Её следы видит только тот, кому её причинили. Она не оставляет синяков на бёдрах, но выжигает нервные окончания, превращая их в чёрный, крошащийся уголь. Она впервые проникает в нас через уставшие, захлёбывающиеся крики матери, у которой не осталось сил любить своё дитя через пьяную, хриплую ругань отца, через предательство тех, кого мы считали друзьями, через первое разбитое сердце и холодный отказ первой любви. Мы сталкиваемся с ней каждый божий день: в душном офисе, когда нас пытается размазать начальник, или дома, когда близкий человек незаметно манипулирует нами, заставляя сомневаться в собственной адекватности и жрать самого себя изнутри. Но самое страшное — это та ментальная пытка, которую мы с каким-то мазохистским упоением причиняем себе сами, когда наконец-то научимся вине и стыду. А вы знали, что мы не рождаемся со стыдом? Маленький ребёнок не знает, что он «неправильный» или «грязный». Он может ползать голым по полу, совать в рот всякую гадость и искренне улыбаться этому миру. Стыд — это навязанная, искусственная грязь, аккуратно переданная нам воспитанием прошлых поколений. Нам вбивали её под кожу вместе с правилами приличия, хлестали по рукам за естественные желания, и теперь почти каждый взрослый безрезультатно пытается отмыться, сдирая мочалкой кожу в душе до багровых пятен, пытаясь избавиться от этого вечного, фонового ощущения собственной дефектности. Мы все больны стыдом. Мы все смердим им. Не поверите, но вместо того чтобы сопротивляться этому, сходить с ума, плакать в подушку и бежать к психотерапевтам, можно сделать кое-что другое. Можно принять и полюбить и то, и другое. Научиться черпать чистое, острое, сводящее судорогами удовольствие из того, что для нормальных, стерильных людей кажется неприемлемым, извращённым и отвратительным. Физическая, монотонная, ритмичная боль в какой-то момент приводит к чувству полёта, похожему на тяжёлый транс. Когда тебя бьют долго, методично, не жалея сил, кожа в какой-то момент адаптируется, горит синим пламенем, и удар перестаёт ощущаться жгучим. Он превращается в ровный, усыпляющий гул лампы накаливания, который освобождает и очищает разум от лишних мыслей. Твоё тело превращается в звенящую струну, ты зависаешь между вдохом и выдохом, утыкаясь лицом в мокрый от твоих же слёз, пота и слюны пол. Ты просто лежишь в этой жиже и ждёшь следующего свиста ремня или хлыста как единственного избавления. Ты буквально умоляешь об этом ударе, потому что только он выбивает из головы мысли о том, кто ты есть. Только в эту секунду ты свободен от своего «я». С виной, стыдом и ментальной болью договориться сложнее, но и этому я научился очень кстати. Я не помню точную дату, но у меня внутри до сих пор живёт воспоминание о том, как я окончательно сломался. Меня так долго называли ничтожеством, шлюхой и никем, что в один прекрасный день я просто перестал бороться. Зачем доказывать обратное тем, кто всё равно хочет видеть тебя на коленях? Я принял то, что обо мне говорили другие. Поверил в их слова, примерил их на себя и… полюбил. Я понял: если я уже на самом дне, в этой сточной канаве, то мне больше не нужно бояться падения. Можно расслабиться, открыть рот пошире и получать удовольствие от грязи, которая льётся сверху. Стало ли мне проще жить после этого? Безусловно. Господи, да это лучшее, что я придумал, чтобы не вскрыть себе вены в какой-нибудь холодный вторник! Теперь я люблю В С Ё. Начиная от классической порки, когда мои ягодицы и бёдра превращаются в багровое, горящее месиво, покрытое сеткой свежих рубцов, и заканчивая вещами, от которых у обывателей бегут мурашки ужаса и брезгливого отторжения. Я люблю золотой дождь. Люблю это тёплое, пахнущее чужим телом, концентрированным аммиаком и животной силой ощущение полного, абсолютного подчинения. Когда тебе на лицо, прямо на приоткрытые губы льётся чужая, горячая влага. Она затекает в рот, смешивается со слезами, потом и слюной, заполняет ноздри так, что трудно дышать, а ты не имеешь права даже зажмуриться или отвернуться без разрешения. Ты просто лежишь на спине, задыхаясь от этого едкого запаха, послушно глотаешь, ловишь губами эти капли и принимаешь это как высшую милость. Твоё лицо блестит от чужой мочи, волосы слиплись и пахнут чужим телом, а внутри разливается такое сладкое, тягучее тепло, от которого поджимаются пальцы на ногах. До последнего рубежа всего того, что принято считать «грязным» и «извращённым», мне на самом деле остался всего один шаг. И я готов сделать его с закрытыми глазами, если есть на то воля Хозяина. Зато представьте, как просто должно быть со мной любому. Я безотказный. Моё тело — это просто пластилин для чужих извращений. Я привык к тому, что мной пользуются, ублажая и угождая любым, даже самым тёмным, гнилым чужим прихотям. Я — джинн с бесконечным лимитом желаний, у которого забрали гордость и вырезали инстинкт самосохранения. Послушная, тёплая, пахнущая сексом и потом игрушка, готовая пускать слюни от каждой пощёчины, готовая послушно раздвигать колени по первому щелчку пальцев, вставать на четвереньки и глотать чужую похоть, захлёбываясь и кашляя, лишь бы за этим последовал короткий, пренебрежительный кивок или удар по затылку. Каждое острое, колкое словцо, брошенное мне в лицо вместо ласки, вспарывает душу, заставляет меня мгновенно течь, пачкая простыни, и чувствовать себя по-настоящему живым. Когда меня называют шлюхой и ничтожеством, пока мои руки заломлены за спиной так, что трещат суставы, а чьи-то грубые пальцы больно вцепляются в мои волосы, оттягивая голову назад и прижимая лицом к обоссанному матрасу — это единственные секунды, когда я точно знаю, что существую. Когда меня давят всем весом, когда из меня выжимают хриплые стоны, когда чужой липкий пот капает мне на спину и смешивается с моей собственной кровью из лопнувших шрамов — я чувствую, как сквозь эту грязь прорастает мой пион. Чёрный, липкий, покрытый слизью и гнилью, но такой чертовски настоящий. Вы можете плеваться, читать это с омерзением, чувствовать, как к горлу подступает тошнота. Но вы никогда не испытаете той свободы, которую испытываю я, когда лежу на коленях, слизывая с чужих грязных пальцев остатки чужой смазки и спермы. Я свободен от ваших рамок, от вашего фальшивого этикета, от ваших жалких попыток казаться чистыми. Вы все хотите того же, просто ссытесь признаться даже самим себе в темноте под одеялом. А может, это просто дешёвый адреналин, разгоняющий кровь по венам? Может, мне всё это только кажется, и я просто пытаюсь оправдать свою сломанную, изнасилованную, вывернутую наизнанку психику? Может, я просто трус, который замаскировал своё бессилие и невозможность быть любимым под этот «особенный, грязный вкус»? Может, я просто облизал столько сапог, что теперь любой другой вкус кажется мне пресным? Впрочем, какая разница. Мне нравится эта грязь. Она тёплая, она пахнет чужой кожей, чужим животным началом, и она — настоящая. Куда более настоящая, чем ваша чистая, пластиковая, задрапированная в приличия любовь. Вы можете читать с жалостью или брезгливостью. Но для меня это — вершина честности. И когда чужие пальцы сжимают моё горло, перекрывая воздух, я не чувствую себя жертвой. Я чувствую, как под моей кожей наконец-то начинает пульсировать настоящая, горячая жизнь. И пока я могу задыхаться от этого восторга — я буду просить ещё.