8. Акт II: Истинный

Столько вопросов, сколько задавал Он, мне не задавал никто, никогда. У всех был свой лимит интереса к моей персоне: пара дежурных фраз, проверка на пригодность в постели или в диалоге, и ладно. Даже дипломированный психолог, к которому я притащил свои шрамы и за которого заплатил немалые деньги, понятия не имел, как ко мне подступиться. Я сидел в его кожаном кресле, но безостановочно рычал внутри себя. Для меня любой, даже самый невинный, самый банальный вопрос был смертельно опасен. Вопрос в моей системе координат — это не проявление заботы. Это чужие, холодные руки, которые без спроса лезут прямо тебе под кожу, хватают за живое и растягивают изнутри так яростно, что твоя собственная оболочка вдруг становится тебе не по размеру. Она трещит, рвётся, обнажает подкожную грязь. Разве кто-то из вас, чистеньких, правильных людей, живущих в своих уютных картонных домиках, хотел бы для себя такого насилия? Вряд ли. Но на мой захлёбывающийся, предупреждающий рык Он особо не обращал внимания. Мои колючки, которыми я так гордился и об которые ранились другие, Его вообще не впечатляли. Он просто проходил сквозь них, словно это был мираж. И методично, удар за ударом, засыпал меня своим глухим, мягким, но от этого ещё более пугающим «почему?». «Почему ты злишься? Почему ты молчишь? Почему ты прячешься?» Он швырял эти «почему» до тех пор, пока у меня не кончался воздух в лёгких, пока я не начинал хрипло, панически лаять от собственного бессилия. А когда аргументы кончались, я просто трусливо сбегал в самый тёмный, самый дальний угол своей черепной коробки. Там я намертво захлопывал ржавые створки своего панциря, сворачивался клубком и проваливался в непробудный, тяжёлый, липкий сон. Чтобы хоть немного понять степень моей поломки, масштаб этой ментальной катастрофы, достаточно знать всего одну деталь: банальный вопрос «как ты?» вводит меня в ступор абсолютно каждый день. Два простых, коротких слова. Казалось бы, обычная вежливость, которой люди перекидываются вместо приветствия. Но для меня это пытка. Я парализован. Я стою перед этими двумя словами и чувствую себя так, словно меня выставили голым на мороз. Я понятия не имею, как на них отвечать, не выворачивая наружу изнанку. «Я в порядке» — ложь, которую Он чует за версту. «Мне плохо» — уязвимость, за которую меня всю жизнь били. В эти секунды я чувствую себя настолько беззащитным, голым и глупым, что внутри вспыхивает только одно животное желание — бежать. Бежать так, чтобы только пятки сверкали, чтобы меня самого больше никогда, нигде и ни в одном чате не было видно. Чтобы стёрлось само моё имя, чтобы я снова стал никем. Потому что быть «кем-то» рядом с Ним — это ответственность, к которой моя шкура не привыкла. Самое смешное — и самое жуткое, если вдуматься, — что все свои самые страшные, самые грязные травматические воспоминания я всегда рассказываю с лёгкой улыбкой на губах. Я вываливаю истории про Хозяина, про номер один, про бёдра в фарш так, словно пересказываю сюжет дешёвого ситкома. Я обожаю шокировать этим окружающих. Это мой коронный номер, моя защитная реакция. В этот момент я выпускаю из пор такие длинные, отравленные иглы сарказма, что все, кто панически боится чужой боли, сразу же сдаются, тушуются и уходят. Они видят ровно то, что я им продаю — холёную, глянцевую маску циника, которому «не больно», которому плевать, который выше всего этого. Настоящий цирковой фокус. Они ведь, идиоты, не знают, что под этой маской нет здорового тела. Там — подпечённый, сочащийся сукровицей фарш, который держится кучей только за счёт склеившегося от постоянного стресса кальция и белка. Спрессованная, запекшаяся анатомия шрамов, готовая рассыпаться от одного неосторожного прикосновения. Только вот Его эти дешёвые фокусы с клоунскими улыбками не устраивали. Ему было чертовски мало той шелухи, что плавала на поверхности. Самое парадоксальное, что Он не пытался, как другие, грубо залезть мне под кожу, чтобы поуправлять мной и самоутвердиться за мой счёт. Нет. Он хотел всего лишь глазком, аккуратно, с уважением взглянуть на мою душу. На то жалкое, избитое, слепое нечто, которое я, разумеется, поклялся никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не показывать. Я защищал эту пустоту внутри себя так, словно там лежал клад, хотя там лежали только осколки. Сам того не понимая, Он рвал меня на части каждым своим спокойным, размеренным словом. Он создавал внутри моего привычного мирка такой чудовищный, тесный дискомфорт, что я буквально по миллиметру расходился по старым швам — как раз там, где только-только успел как-то склеиться, подсохнуть и покрыться коркой. Когда шрамы размякают от чужого тепла — это больнее, чем когда их наносят. Я кричал. Господи, я много, надрывно и страшно кричал, но только глубоко в себе, наглухо заперев челюсти, сжав зубы и пряча то, что чувствовал на самом деле. Меня до тошноты бесило, до судорог раздражало Его бесконечное терпение. Мне хотелось выть, плеваться ядом Ему в лицо: «Какое тебе дело до того, как я себя чувствую?! Это моя территория! Мой ад, я тут живу!» Ведь в моей искажённой системе координат моё дело, моя единственная прямая обязанность — это знать, как чувствует себя Он. Служить, караулить Его настроение, предугадывать желания, ловить Его тени и вилять хвостом, когда Он доволен. Это я умел. Этому меня научили плети. А вот принимать заботу… этому меня не учил никто. Хотя, кого я обманываю? Кого я пытаюсь обмануть этими строчками? Даже с этой единственной рабской задачей я в итоге не справился. Я оказался профнепригоден даже как преданный пёс. Я просто обязан сказать это вслух, зафиксировать этот позор на бумаге, чтобы перечитывать, когда станет слишком легко дышать: Его падение не увенчалось моими объятиями. Когда Ему самому стало плохо, когда Его мир пошатнулся и Ему нужна была банальная опора, тёплое плечо, я не пришёл. Я не подставил себя. Я был настолько напуган Его внезапной уязвимостью, настолько изранен и обижен своей собственной слабостью, что снова трусливо сбежал, поджав хвост и забившись под диван. Я испугался и оставил Его. Хотя в тот момент я, скорее всего, был Ему жизненно, отчаянно необходим. Просто чтобы посидеть рядом. Вспоминая это сейчас, перебирая в памяти те дни, я чувствую такое глубокое, осязаемое, физическое омерзение к самому себе, что хочется содрать кожу ногтями.Тварь, которая не смогла сделать самую малость — наступить себе на горло, заткнуть свой эгоистичный страх, раскрыть заплывшие от паранойи глаза чуть шире и увидеть, наконец, истину. Увидеть, что Ему тоже бывает больно. Глупый, тупой, облезлый щенок, который только сейчас, спустя месяцы, благодаря Его титаническому, святому терпению, стал похож на что-то отдалённо нормальное. На чуть более симпатичного, отмытого, приручённого зверька, который больше не бросается на протянутую руку с кормом. Но стал бы я таким без Его бесконечной милостивости? Собрался бы я из этих мелких, острых осколков без Его тихой доброты и пугающего, монументального спокойствия? Было бы это всё без Его феноменального умения прощать мои самые грязные выходки, без Его готовности ждать месяцами, пока я перебешусь, и молча смотреть на мои ментальные истерики? Нет. Никогда. Это исключено. Без Него на этом месте осталась бы просто выжженная, бесплодная земля, по которой топтались бы другие. Без Него — меня бы вообще не существовало. Я был бы просто безымянным шумом в сети.