Спасение

Среди ночи пришло письмо. Его выслали по специальному зашифрованному каналу медики из госпиталя Двенадцатого. Кориолан будто бы ждал его. Он разбирал трёхдневную корреспонденцию из разных дистриктов, но отложил всё ради одного письма из Двенадцатого: помятого, серого, с чёрными пятнами, будто повидавшего ужасы Тёмных дней. Распечатывая конверт, Кориолан уже представил себе самые трагичные новости. Люси Грей? Снова болезнь? Бёрдок?.. или, может быть… нет-нет-нет. Лучше не давать волю таким мыслям. Главврач, на удивление, был краток и безэмоционален: «Миссис Эвердин беременна. Попытка аборта…». Лист выпал из дрогнувших пальцев. Перед глазами в ту же минуту пронеслись воспоминания о Ливии Кардью. Она с ума сходила от каждого выкидыша. Нельзя было оставлять Астрид в таком состоянии одну. — Соедините меня с главврачом Двенадцатого, — Сноу снял трубку телефона, что был связан исключительно с руководством дистрикта. Несколько гудков показались длиной в жизнь. Наконец, с другой стороны раздался голос главврача, который тут же поспешил заверить, что спасти и мать, и ребёнка удалось. — Где она? — Кориолан не нуждался в его заверениях. Самое главное сейчас — услышать её голос. — В палате. Уже пришла в себя. — Перенаправьте звонок в её палату. Он не любил Астрид. Он считал её странной. Отказаться от пекаря, держащего собственный магазин в районе торговцев, ради бедного шахтёра, у которого из перспектив лишь захлебнуться угольной пылью, — весьма опрометчиво. И всё же она стала частью семьи и оставалась единственной, кто охотно поддерживал с ним связь. Только через неё он мог передавать небольшую — незаметную для бухгалтерии, но достаточную для жизни в Дистрикте-12, — сумму. Врач уговаривал её взять трубку несколько минут, прежде чем она, наконец, согласилась. — Уже доложили, — голос дрожал, но она язвила. Не всё потеряно. — Почему?.. — только и выдавил он, не зная, как подступиться. — Сами подумайте, — резко сказала она. — Пораскиньте мозгами. Первые пару секунд он действительно размышлял над сказанным, искал возможную причину, но не находил. И вдруг в сознании будто лампочка зажглась. — Ты что, думаешь, я позволю кому-то забрать внука? — слова вырвались с неописуемой злостью. — Разве я позволил вытащить на Жатве имя Бёрдока? — Сноу, — выдохнула Астрид, останавливая его слишком разгорячённую речь. — Вы забываете одну вещь. В мире нет ничего постоянного. Мы не можем знать наверняка, что будем живы завтра, как и то, будете ли вы президентом до тех пор, пока моему ребёнку не исполнится восемнадцать. Он коротко усмехнулся. — Не волнуйся о моём здоровье, Астрид, медицина в Капитолии лучше, чем в дистриктах. Тебе важно заботиться о собственном здоровье. Это мой внук. Ты не имеешь права так распоряжаться его судьбой. — Или внучка, — добавила Астрид. — Не могу понять… — Чего? — Что вы бросили все свои дела и позвонили вот так, среди ночи, в грёбаный Дистрикт-12, не боясь, что наш разговор перехватят. Несколько секунд молчания. — Спасибо, — её голос снова дрогнул, будто она плакала. — Я совершила глупость. Если Бёрдок узнает… — Он тебя поймёт, — Сноу не сомневался в этом. — Но лучше скажи, что была угроза выкидыша. Инструкции врачам я сам передам. Он лежал в палате, держа пульт от экрана, но не включал, пялясь в пустой чёрный прямоугольник. В груди всё сжалось в тугой узел. Невозможно в полной мере вздохнуть, невозможно позвать на помощь. И эта беспомощность давила на виски. Она сжимала его голову так, словно хотела раздавить. Беспомощность хуже всего на свете. Чужая или собственная — не важно. Она мучительнее всего. Здесь, в этой стерильной палате, в больничной робе, он выглядел обычным стариком, не имеющим никакого влияния, а совсем наоборот, зависимым от других людей, обстоятельств. Несколько минут он пытался подавить приступ. Он закрыл глаза, надеясь, что это пройдёт, как и всегда, как и раньше. Но от боли хотелось выть и лезть на стену. И когда силы оставили его, а контроль уступил место чувствам, Сноу тихо простонал. Миротворец, стоявший за дверью, услышал это и немедленно вызвал медиков. Персонал в лице врача и пары медсестёр ворвался в палату, начал проверять его, а затем врач выгнал медсестёр и сказал: — Техника показывает, что вы в порядке. Он взялся за ручной тонометр, измерил давление, послушал президента кругом, где это имело значение, и повторно выдал первый вердикт, глядя на Кориолана широко распахнутыми глазами. — Видимо, нервное перенапряжение. А я ведь вам говорил, чтобы вы не ездили по делам. Пожалуйста, мистер президент, — он жалобно сложил руки, — хотя бы пару дней в полном покое… Какой, к чёртовой матери, покой, когда внучка может умереть в любую секунду на Арене, которую построили по твоему же приказу? — Вы… выпишите меня сегодня, — Сноу схватил его за воротник халата и дёрнул на себя. — И прекратите это нытьё. Я не успокоюсь, пока не увижу финала 74-х Игр. Боль испарилась. Он мог поклясться, что никогда не чувствовал себя так хорошо, как сейчас, даже в молодости. Удивительная бодрость! — Но вы сами только что умоляли о помощи! — врач робко зашевелил голубоватыми губами. — Я буду в порядке только в моей резиденции, где я смогу видеть мои розы, — Сноу отпустил воротник. — Выписывайте, это приказ. Даже если придётся умирать, то не здесь, не в этом позорном халате. Лучше уж в костюме, с розой в петлице, в комфортном кресле с бокалом чего-то крепкого в руке. Там, где можно смотреть Голодные Игры без нравоучений медиков. У врача не осталось выбора. Он покорно выписал президента, хотя и не полез в карман за упрёком в отношении к собственному здоровью. Дома Кориолан переоделся, потребовал всю новую корреспонденцию у секретаря и заперся в кабинете, включив экран, на котором Голодные Игры шли в полном разгаре. Китнисс сидела на ветке высокого дерева, прижавшись спиной к стволу. Профессионалы спали внизу, на земле, Пит дежурил, глядя в совершенно другую сторону, где не было и не могло бы быть Китнисс. Вот шанс. Беги. Сноу не раз повторил это в своей голове. Китнисс не слышала его мысли. Она пыталась не сойти с ума от боли. Совсем как он недавно. И, конечно, даже если она воспользуется шансом, далеко не убежит с такой раной. Ожог на бедре был ужасен. Сноу видел это даже через экран. Кожа вздулась, покрылась чёрными и красными пятнами, вокруг раны расползалось воспаление. Китнисс прижимала к ноге тряпку, смоченную в воде из фляги, но это не помогало. Она кусала губы, чтобы не стонать. Её лицо блестело от пота. Сноу смотрел на это, и внутри него что-то разрывалось. В последний раз он чувствовал себя настолько бесполезным, когда случился обвал в шахте, где работал Бёрдок. Нельзя просто взять и отправить ей лекарство. «Я мог бы позвонить Хеймитчу. Мог бы приказать отправить ей лекарство. Мог бы…». Он усмехнулся своей мысли. Нет. Это нельзя делать. Любой звонок — это след, который приведёт к порогу президентского дворца. Любое слово — это улика против него. Излишняя суета, приказы… враги в правительстве спят и видят его крах. Он принесёт им победу на подносе. Люди и без того знают, что президента что-то тревожит. Он лично посещал центр управления, он следил за работой Сенеки Крейна. Следующий шаг надо обдумывать тщательно, иначе он станет последним. — Столько жертв, — в пустой комнате прозвучал её голос. Кориолан повернул голову на стену и чуть не упал со стула. Люси Грей стояла, прижавшись к стене, смотрела на него с осуждением, поджав губы. На ней, уже взрослой, нелепо смотрелось радужное платье, в котором он впервые увидел её, хотя цветные лоскуты на юбке уже потускнели. — И всё равно нет власти, — она не открывала губ, а голос её звучал в комнате. — Не можешь делать, что хочешь, говорить, о чём думаешь, быть с теми, кого любишь. Взгляд в упор. Под тёмными густыми ресницами блестели чёрные радужки её глаз. Она выглядела живой. Но у него все кости пробрало холодом ужаса: Люси Грей здесь нет. Её нет. От неё в его спальне остался лишь шарф. — Ты знаешь, что должен сделать. Это так просто, — вдруг тон её голоса меняется, становится нежным, мягким, словно она говорит с ребёнком. — И мы снова будем вместе. Китнисс на экране прижалась головой к стволу дерева. Её плечи подрагивали. Сноу понял, что она плачет, и от вида её слёз у него самого образовался ком в горле. — Ещё рано, — ответил он Люси Грей, и та растаяла, будто и не было вовсе. — Ещё не все дела завершены. Она исчезла с улыбкой на окровавленных губах. Сноу казалось, что Люси Грей отравили, либо она сама отравила себя, выпив яд одной из лесных змей. По крайней мере, её призрак являлся ему именно в таком виде. Сначала она выглядела живой, а потом бледнела, и на губах расцветали красные пятна. Будто у неё такие же язвы на языке, как и у него. — Где этот чёртов Хэвенсби? — Сноу сжал ручку, которой подписывал документы — треснул колпачок. — Уже пора. Он смотрел трансляцию час, два. Иногда камера переключалась на других трибутов, которые охотились в лесу, на тех, кто скрывался, перемещалась ненадолго на профи. Оно и понятно: много бездействия вредит просмотрам. Людям быстро наскучивает смотреть одно и то же. Комментаторы как могли заполняли эфир пустыми новостями о погоде, о праздниках, рекламой очередной клиники по изменению лица. Кориолан, вероятно, так и уснул. Он проснулся от того, что почувствовал, что его трясут за плечо и что-то спрашивают. Голос вкрадчивый, тихий, робкий. Около стола стоял секретарь. — Прошу прощения, мистер президент, — секретарь виновато улыбнулся. — Но Плутарх Хэвенсби просил передать вам срочное сообщение. — Что случилось? — Сноу перевёл взгляд с секретаря на экран, который кто-то выключил. — Кто выключил трансляцию? Рука шарила по столу в поисках пульта. — Мы подумали, что вы хотите отдохнуть, — улыбка секретаря скривилась. — Сейчас же верните мне пульт! Я смотрел трансляцию. Глаза сами нашли в руке секретаря необходимый предмет, а рука дёрнула его из расслабленных пальцев. Секретарь выпрямился и сделал шаг назад. — Чего ждёте? Передайте мне сообщение и идите по своим делам, — Сноу забрал у него и конверт. Внутри конверта корявым почерком было написано: «Вы довольны?». Никакого контекста. Никаких объяснений. Спросонья и не догадаться, да и в загадки играть уже в таком возрасте не охота. Что он имеет в виду? Взгляд сам упал на пульт, лежащий рядом с рукой. Кориолан нажал на кнопку включения. Экран ожил. На нём он снова увидел внучку. Живую. Она мазала рану неким кремом. Наверное, тем, что помогает при заживлении ран. Сверху, на ветке, висел парашютик-дрон, принёсший этот дар. «Вы довольны?» — голосом Хэвенсби в памяти повторился вопрос. Кориолан кивнул Плутарху, надеясь лишь на то, что эта мысль долетит до него. Письмо он поджёг, а пепел отправил в вазу с белыми розами. К утру воспаление спало. Кожа вокруг раны побледнела. Китнисс осторожно пошевелила ногой, проверяя, может ли двигаться. Могла. Она устало посмотрела прямо на камеру, и Сноу почувствовал, как огромная тяжесть буквально падает с его плеч. Он даже попросил подать завтрак прямо в кабинет и снова принялся разбирать документацию. На экране появилась Рута. Камера взяла её сбоку — девочка из Одиннадцатого, маленькая, тёмные пушистые волосы. Она сидела на соседнем дереве в паре ярдов от Китнисс, притаившись за густой листвой. Умение лазать по деревьям — отличительная черта многих трибутов из Одиннадцатого. От того они и оказываются более приспособленными к Играм, более выносливыми, потому что с детства помогают родителям в работе на плантациях и садах. Сноу подался вперёд. Он не сразу понял, что она там делает. Ждёт, пока уйдут профи, или подстерегает Китнисс? Китнисс повернула голову на звук и заметила девочку. Сноу сжал подлокотник. Союза между ними не было. Они не разговаривали, не помогали друг другу — этого он бы не пропустил или узнал бы из комментариев, но Цезарь ничего не упоминал. Рута не обнажала оружия. Она подняла руку и ткнула пальцем вверх. Китнисс проследила взглядом. Над её головой, в ветвях, висело здоровое осиное гнездо. И насекомые уже проснулись. Китнисс замерла. Сноу видел, как она смотрит на ветку, на гнездо, на спящих под деревом профессионалов. Ветка толстая, сухая. Если обломается — гнездо упадёт. Она потянулась к поясу. Вытащила нож и подобралась ближе. Медленно, чтобы не разозлить жужжащих ос. Рута на соседнем дереве снова скрылась в листве. Китнисс приставила нож к ветке. Начала пилить. Скрип металла о дерево Сноу даже через динамики, и его виски отзывались тихой пульсирующей болью в такт этому звуку. Ветка толстая, но нож был острый — оружие для трибутов предоставляется всегда в заточенном виде, иначе главной части программы попросту не случится. Китнисс работала быстро, не отрывая глаз от гнезда. Осы гудели внутри. Одна выползла, поползла по ветке. Китнисс замерла. Оса проползла мимо, вернулась в гнездо. Китнисс продолжила пилить. Сноу смотрел на её руки — и чувствовал, как пальцы левой сжимаются сами. Ветка хрустнула. Оса села на открытую шею Китнисс. Та громко выдохнула, пальцами свободной руки схватилась за место укуса, но не сдалась, продолжила пилить с новой силой. Гнездо качнулось — раз, другой — и рухнуло вниз. Осы вырвались наружу и бросились на людей, словно ждали этого момента. Катон вскочил первым. Заорал, отмахиваясь, побежал к реке. Марвел — следом. Диадема упала, попыталась ползти. Осы нашли её — лицо, руки, шею. Она кричала. Долго. Потом затихла. Сноу не моргнул. Диадема была профессионалкой. Она знала, на что шла. Китнисс только что убила одного из сильнейших. Это меняло расклад в её пользу. Но Китнисс тоже досталось. Несколько ос — в руку, в шею, в щёку. Сноу видел, как она спрыгнула с дерева, побежала, шатаясь. Яд действовал быстро. Взгляд мутный, движения неверные. Она бормотала что-то, оглядываясь, — видела то, чего нет. Она упала на колени. Поползла. Замерла. Появился Пит. Выбежал из-за деревьев — растрёпанный, без оружия, — бросился к ней. Сноу подался вперёд. Что он делает? Он же с профессионалами. Пит схватил Китнисс за плечи, встряхнул. — Уходи! — крикнул он. — Уходи отсюда! Китнисс смотрела на него мутными глазами. Пит толкнул её в сторону леса. — Беги! Ну, же! Она побрела — шатаясь, спотыкаясь, но шла. Пит скрылся за кустами. Значит, Мелларк не предатель. Он играет свою игру. Втёрся в доверие к профессионалам, чтобы защищать Китнисс изнутри. Умный мальчишка. Очень умный.